ПОЗАБЫТЫЙ ЛИ КЛАССИК?

№ 2017 / 3, 26.01.2017

Во втором номере «ЛР» за 2017 год Иван Осипов в заметке по случаю 120-летия Катаева относит его к тем «кого позабыли или вспоминают реже, нежели они того заслуживают». Ну, уж нет, – скорее вспоминают чаще, чем того заслуживает. В книжном магазине на полке за дверцами застеклённого шкафа среди роскошных дорогостоящих альбомов выставлен «Алмазный мой венец» увеличенного формата. Прям, как «Новая Библия».

6 Kataev

Всё из книг Катаева, с чем когда-то познакомился, ушло в прошлое. Тяги перечитать какие-то его произведения у меня не возникало. Из литераторов, оставивших меня равнодушным к их книгам не потому, конечно, что по своим художественным качествам они не достойны внимания, а, более вероятно, потому безразличны, что не созвучны оказались моему настроению, я не выбрал бы для своих заметок В.П. Катаева, если бы не активизировавшаяся последнее время реанимация особого внимания ему.

О Катаеве (неожиданно для меня в серьёзном тоне) заговорили мои друзья книголюбы (на всякий случай осторожно) после публикации «Травы забвения» в «Новом мире», номер которого с этим произведением для тех, кто не выписывал журнал, доставался с большим трудом. Заговорили друзья как об открытии, вернее, как о приоткрытии занавеса в, не полностью соответствующую идеологическому направлению руководящей в государстве силы, эстетическую область. Выход Катаева за пределы дозволенного в «Траве забвения» – это, конечно, преувеличение, лояльность властям сохранялась им крепко. («Но наше русское – моё – поколение не было потерянным. Оно не погибло, хотя могло и погибнуть. Война его искалечила, но Великая Революция спасла и вылечила. Какой бы я ни был, я обязан своей жизнью и своим творчеством Революции. Только Ей одной».) Однако, новизна выражения душевного состояния личности для того нашего читательского времени представлялась явно.

Раньше Катаев ассоциировался с повестями «Белеет парус одинокий» и «Сын полка», и интереса у меня, да и у моих знакомых не вызывал – не упоминалось его имя ни в застольных, ни в библиотечных разговорах. В школьные годы я не осилил «Парус», скучно стало. С «Сыном полка» достаточно было познакомиться по кинофильму. В моём детстве сценических развлечений предоставлялось нам мало, поэтому фильм этот, как и некоторые другие приключенческие, смотрели мы по нескольку раз.

Позже я заставил себя прочитать те повести полностью. Первая оказалась для меня удивительно нудной; большая часть её – затянутое натужное описательство, не влияющее на развитие сюжета; фигурные фразы раздражали, путь социального взросления мальчиков показан неубедительно. То же со второй повестью. Страницы военных приключений в ней похожи на рассказы ребятишек друг другу про игру в войнушку, а многие описательные места текста напоминали методические рекомендации и разработки. Повесть слеплена из лишних для цельности кусочков. И – уж очень всё в ней заданное.

В «Траве забвения» «кусочки» сложились. Завораживала тогдашних читателей простота, ясность и лёгкость выражений; никакого сравнения с доступными нам «измами» начала века и тяжеловесной, при всей прямолинейной упрощённости, поступью политически выверенной идеологической тарабарщины. Вероятно, Катаеву глупость собственных произведений периода ярого соцреализма стала невыносимо противной, и он перешёл к мовизму – противоположной манере письма. «Трава забвения» была не мемуар и не повесть, изложенное в ней казалось значительным, хотя чувствовалась некоторая высокомерность в тоне и любование собой и своим художественным мастерством. Да, мастерство владения словом высочайшее! Есть страницы изумительные, восхитительные, великолепные! Как вот этот абзац: «Солома быстро совершала цикл сгорания. Сначала она ненадолго обволакивалась молочно-белым опаловым дымом, который сочился сквозь пористое тело соломенной охапки, через мгновение вспыхивала, охваченная со всех сторон чистым золотом пламени, в котором был как бы сосредоточен и сохранён весь нестерпимый зной июльского полевого полудня, обжигающего лицо с своим сухим целебным дыханием, и сейчас же, вдруг, делалась угрюмой, маково-красной; затем темнела, становясь маково-чёрной, мрачной, как бумажный пепел, и после этого глубина печки скучно пустела, как сцена театра с убранными декорациями и таким громадным пустым полом, словно там никогда ничего не представляли». Ах, как красиво нарисовал картинку автор! Но почему мне пусто делается от этой красоты? Мне, с замиранием сердца вспоминающему целебно пахнущий июльский полевой полдень, тепло русской печки, разогретой сгоревшей в ней, когда-то стоявшей под летним солнцем, соломой, вспоминающему с благодарностью подаренные судьбой деревенское спокойствие и радость, – почему мне от катаевской печки холодно?

Правда, в других произведениях, написанных этим новым методом, Катаев поскучнел. В «ТЗ» было что, о ком и о чём рассказать (нам тогдашним); потом пошла мелкотравчатость. Следующее, написанное в той же манере, казалось мне затянутым, от этой затянутости текстов писатель, начинавший занудно в молодости, не смог избавиться и в старости. Как дятел всё долбит сук, откуда жучка уже давно достал, так и Катаев нудно вырабатывал мовизм. Фарс и позёрство виделись мне в его нескончаемых фразах.

«…всё то, что я вижу в данный миг, сейчас же делается мною или я делаюсь им, не говоря уже о том, что сам я – как таковой – непрерывно изменяюсь, населяя окружающую меня среду огромным количеством своих отражений».

Отражений, по-моему, оказалось чересчур много.

Его «Алмазный мой венец» привлёк наибольшее внимание и литераторской и просто читательской общественности из его «бесспорных шедевров», последних книг. Гений! Какой пластический дар! Тончайшее музыкальное чувство!

Almazn venecВ «Венце» автор путешествует во времени (от Древнего Рима до семидесятых годов прошлого века), и в пространстве (Европа и Россия). Он водит нас от Мыльникова переулка до Монпарнасского вокзала и обратно, то галопом перечисляя питерские или парижские названия улиц и памятников, то медленно, наслаждаясь искусством словоплетения, преподносит изобразительную прозу: мовистическая (мовизмическая) эмпиричность, переходящая в «многодумье». «Все эти туристические впечатления не трогали моей души» – так барственно заявляет путешественник, как видно, не задумываясь, почему описания его впечатлений должны были тронуть души (читателей, не имевших этих впечатлений) вместе с надёрганными и умело вставленными в текст исторически-мифологическими цитатами. Дело автора, разумеется, писать, что ему Бог на душу положит, а дело читателя задавать наивные (глупые?) вопросы: зачем загромождать столько страниц не трогающими душу самого литератора впечатлениями?

Ему «не было никакого дела до Бирмингема». А зачем туда направляться, да ещё марать бумагу, записывая ненужные впечатления? В этом его признании: «не было никакого дела до Бирмингема» уж слишком явно проявляется кокетничание завышенной оценкой собственной персоны, рядом с коей Бирмингем, да и вся, не показавшаяся ему весёлой, Англия, не стоят внимания птицы высокого полёта в эфире поэзии.

Вот образец сообщения, красиво выданного нам, как говорят в народе, по принципу «около-обаполо»: «Мы промчались, прошуршали по безукоризненным бетонным дорогам, мимо архитектурных бесценностей, как бы созданных для того, чтобы в них играли Шекспира и ставили «Трёх толстяков» ключика». Так вот промчался, прошуршал мимо архитектурных бесценностей и автор записок на ходу, направляясь в приводящую его в трепет Равенну, с головой, полной знанием истории, поэзии и, главное, чувством «вечной весны». И какие у него в памяти имена! Правда, монолог его ведётся, в основном, о литераторах, с кем бок о бок проходила жизнь молодого Валентина Петровича, и кого он почему-то представляет кличками-прозвищами. Здесь у него будетлянин и колченогий, вьюн и конармеец, мулат и щелкунчик, наследник и соратник. Это не столько жившие, бывшие всамделишными, люди, а их образы в Катаевском зеркале. Можно предположить, что под кличками он вспоминает их потому, что не уверен в соответствии своей картинки подлиннику. Да и читателю не обязательно угадывать, кто там эскесс или штабс-капитан, – с реальными людьми их не стоит путать; так, художественные фантазии. Если бы не были фантастическими, и прятать под прозвищами не нужно их было; ведь ничью отвратительную изнанку Катаев не показывает. Зато приводит множество стихов, по которым каждый интересующийся прошлым советской поэзии может догадаться об авторах. И вот что интересно: в соответствии с заданным курсом партии, охарактеризовал Катаев в сорок седьмом году стихи А. Ахматовой как: «нездоровые, упадочнические, аполитичные, сугубо эстетские». Искренен ли был тогда Валентин Петрович? Ко многим стихам, приводимым в его «Венце», можно применить эти же определения, особенно «эстетские», только вспоминает он их положительно. Время!

Кроме хвалебных отзывов об «АМВ» встречались и не очень приятные для слуха. Давид Самойлов обозвал произведение набором «низкопробных сплетен, зависти и цинизма». По мнению Э.В. Кардина «Венец» напичкан обиходными истинами. Наверное, имел в виду и такие истины: «Он (Зощенко), как и все мы, грешные, любил славу!», «Новое вино, влитое в старые мехи», «Нас окружает больше предметов, чем это необходимо для существования». Едкая эпиграмма ходила тогда: «Из десяти венцов терновых он сплёл алмазный свой венец. И оказался гений новый – завистник старый и подлец».

Но хор аллилуйщиков пластики, метафоричности, изящества гениального письма Катаева до сих пор силён. Здесь вспоминается теория двух культур большевиков-марксистов. Какой из них служил Катаев?

Предполагаю, что «Алмазный мой венец» написан, вольно или невольно, ради утверждения себя изваянием из космического вещества в ряду изваяний всех, представленных Катаевым своими друзьями в тексте мовистического (мусорного) романа. Возможно, в каких-то программах он был выше их, но – намного ли нужнее? Поклонникам творчества писателя и решать, насколько оно нужно.

Однако, услышав в теленовостях о подготовке к выпуску биографии Катаева сразу тремя издательствами, подумал, – не перебор ли? Что в нём – в его жизни, его поведении – такого выдающегося образцового или антиобразцового, необходимого каждому читателю сейчас, в десятые годы двадцать первого века?

В «Траве забвения» Катаев приводит слова Веры Николаевны Муромцевой-Буниной, сказанные при встрече с ней в Париже. Говорила она так, или сам он сочинил, кто теперь знает, а тогда Бунина будто бы сказала, что Иван Алексеевич всегда о Катаеве помнил, «читал всё, что он написал и гордился его успехами». А вот что «гордящийся Катаевым» И.А. Бунин писал Г.Адамовичу 15.10.1930: «Катаев всё тот же, каким я его знал, – очень способный и пустой прохвост, порой даже очень глупый и плоский». Стоит привести и слова Бориса Зайцева из письма его Олегу Михайлову: «Катаева Иван считал ловкачом и перевертнем». А каким его считать, если трудно было уследить за метаниями этого сына трудового народа между поляками, французами, чехами, самостийцами, белыми и большевиками. Неважно, кому служить – какого городничего прислали, тому и служим, – лишь бы не убивали. А ради чего служить? Может, лучше было бы сбежать талантливому одесситу из России в Равенну уже тогда?

Катаев, несомненно, мастеровитее многих своих современников. Где-то он гордо заявил: «Я бы, конечно, сумел описать…». Действительно, он сумел бы описать всё, но его ажурные длиннющие фразы, его словесная фигуристика, в самом начале завлекающие острым авторским взглядом, высекающим искорку поэзии, после десяти-пятнадцати запятых отталкивают своей формальностью. Если допустить грубое сравнение, то катаевский стиль похож на красивую решётку, допустим – Летнего сада. И всё. Только решётку. А за ней что?

Ну ладно, произведения его, вероятно, имеют своих преданных читателей и, если так, то для них пусть издают книги Катаева. Но если браться за жизнеописания, то придётся привести и оценку его человеческих качеств, данную, к примеру, Олегом Васильевичем Волковым: «В среде советских литераторов, где трудно выделиться угодничеством и изъявлениями преданности партии, Катаев всё же превзошёл своих коллег… В. Катаев, одна из самых растленных лакейских фигур, когда-либо подвизавшихся на смрадных поприщах советской литературы».

И не забыть оценить степень участия в создании книги «Канал имени Сталина». Да много чего можно накопать на Героя соцтруда. В дневниках современных ему литераторов найдутся любопытные замечания о характерных чертах Катаева. Очень нужно раскапывать грязь? А ведь серьёзная биография не должна иметь белых пятен. Поэтому лучше оставить любителей с его книгами, но без биографии.

Писал-то он хорошо, однако – фигура!

Сколько ещё книг действительно необходимо читать и перечитывать! Где взять время? Нужно ли тратить его на знакомство с жизнеописанием В.П. Катаева?

 

Сергей КУЧИН

 

п. РАМОНЬ,

Воронежская обл.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *