Любимые поэты и поэты-маяки – в разных списках!

(Беседу вёл Юрий Татаренко)

Рубрика в газете: Интервью, № 2026 / 42, 23.10.2026, автор: Анна ПОДКОРЫТОВА (г. Санкт-Петербург), Екатерина ВОЛЬХОВСКАЯ (г. Ростов-на-Дону)

Две поэтессы, Анна Подкорытова (Санкт-Петербург) и Екатерина Вольховская (Ростов-на-Дону), лауреаты прЕМЪии (поэтическая премия имени Евгения Мякишева) первого и второго сезонов, ответили по отдельности на вопросы журналиста Юрия Татаренко. В чём совпадают взгляды талантливых авторов, а в чём нет – читайте в нашем материале.

– После победы в Питере повторить свой успех не получилось. Как известно, снаряд в одну лунку не попадает – тогда в чём был смысл участия в новом сезоне?

Анна Подкорытова: – Мне просто нравится участвовать в прЕМЪии. Это одна из немногих премий, где действительно сохраняется анонимность. И где оцениваются не подборки, а одно стихотворение. Которое должно быть ярким, в одиночку говорящим само за себя. Я не расстроилась от того, что снова не выиграла. В этом году я прошла в шорт-лист, и это укрепляет уверенность в своих силах. Много людей, пишущих хорошие стихи. И победа в конкурсе – всегда отчасти лотерея. Но я рада за Сергея Адамского, я предполагала, что он участвует каждый год, болела за него и Женю Дьяконова, своего мужа. Я прочитала весь длинный список этого сезона и отметила среди понравившихся стихотворение про человека-канарейку. Оказалось, его написал Роман Ненашев – наш, питерский. Вообще, лонг-лист прЕМЪии-2026 очень достойный.

Екатерина Вольховская: – Вручение прЕМЪии – законный повод приехать в Питер (улыбается). Мне очень нравится атмосфера на церемонии награждения. Приходят интересные люди. Вопрос о моей новой победе для меня совершенно не стоял, я приезжаю пообщаться.

Скажу как участник первого сезона: уровень очень сильно вырос, совершенно невозможно предсказать победителя. Особо отмечу стихотворение Анны Подкорытовой. До объявления короткого списка премии не знала, что текст «У кошечки боли, у собачки боли» написала именно Анна, совершенно колдовское ощущение от него было, очень пронзительное стихотворение. Мне кажется, вот о таких вещах, как отношения матери и ребёнка, именно так и надо писать.

Ещё очень сильное, тихое и пронзительное стихотворение третьего сезона – у петербурженки Елены Шумары, про бабушку: «Сидела, клюкой стучала, в бедре – титан…».

Екатерина Вольховская со своим сборником

– Катя, простите, но, по-моему, тихое и пронзительное – это оксюморон. Сейчас более востребована пламенная поэзия, нет?

Е.В.: – Пламенность и патриотичность – это актуальный тренд. Но тут нужно ещё найти правильный тон. Призывы воздействуют только на самые грубые чувства. А ура-патриотизм это сегодня просто нелепость. По-моему, тихие страдания пробирают больше, чем крик.

– Анна, вам как победителю второго сезона прЕМЪии издали книгу стихов. В ней упоминается бог неправильной еды. О ком речь? И какая еда имелась в виду?

А.П.: – В стихотворении говорится о том, что мы ели яблоки с земли, грязные. Это неправильная еда. Бог неправильной еды – это что-то от греховного. Почему-то все думают, неправильная еда – в «Макдональдс» и прочий фаст-фуд. Но мне хотелось сказать не об этом. Правильная еда – та, что способствует жизни, здоровью и насыщению.

– В другом стихотворении лирическая героиня не может понять, правильно ли она поступила, не купив кофе бомжу. Как часто вы подаёте нищим?

– Это стихотворение – взятое из жизни. Действительно, я была в кафе, ко мне подошёл бродяга и потребовал купить ему кофе. Обругал меня, когда я отказалась (улыбается). Я отстояла свои границы, но потом мне стала жаль бомжа. Вообще, я часто подаю милостыню. Но тут был другой случай. Быть сострадающей по требованию – это как-то неправильно.

– Катя, стихотворение, с которым вы выиграли прЕМЪию – ироничное, про хомяка – вызвало волну хейта. Вас задевает критика?

Е.В.: – Отдельные реплики я воспринимала как крики на болотах и повеселилась изрядно. Но никому решила не отвечать, это был бы, как сейчас говорят, кринж. Я совершенно не ожидала, что два года назад в Питере победит именно моё стихотворение, считаю это абсолютной случайностью. Я ведь послала на конкурс единственный на тот момент неопубликованный текст, чтобы сохранить анонимность участия. Вообще, критика меня обычно подстёгивает. Я не начинаю сразу жечь рукописи и кричать, что больше не буду писать.

«Хомяка» начала писать именно с финала. Чаще всего происходит так: приходит строчка и крутится, крутится в голове. Потом к ней добавляется либо хвост, либо голова стихотворения. Но иногда первоначальная строка вообще в итоге выбрасывается. Один человек заметил, что в «Хомяке» я немножко пародирую Лермонтова, автора строк «Люблю тебя, булатный мой кинжал». А у меня – «Люблю тебя, невинный мой хомяк». Надеюсь, на том свете Лермонтов не будет ждать меня с дубиной (улыбается).

– Все мы родом из детства. Назовите свой любимый мультик.

Е.В.: – «Ёжик в тумане». Завораживающее зрелище. Я человек достаточно меланхоличный, и туман, серость, оттенки смыслов – это всё я обожаю. Юрий Норштейн – настоящий волшебник.

А.П.: – В прошлом году победило моё стихотворение про Простоквашино. Этот мультик мне нравится, но я не могу сказать, что он мой любимый. Мне больше нравится «Ну, погоди!», где много смешных моментов.

– На каком море отдыхают поэты? Наряду с Чёрным и Балтийским есть море любви, море книг, море работы…

А.П.: – Сложный вопрос. Я живу на Балтике, бывала на Чёрном и Красном море. Нигде не ощущаю сильного творческого всплеска. Отпуск – это скорее просто перезагрузка.

Меня вдохновляет Карелия – своей загадочностью, красивыми скалами, интересными историями, которые рассказывают местные жители. Мне кажется, Карелия такое место, которое надо узнавать и узнавать. Мы с Женей ездили туда дважды, и оба раза открывали что-то новое.

Е.В.: – В отпуск последнее время езжу на Чёрное море, под Туапсе. Это место мне близко, я там заряжаюсь. Я много где ещё была, но вот, к примеру, Индийский океан в пределах Камбоджи меня совершенно не впечатлил, Таиланд тоже.

Купаться можно где угодно. В Ростове, в конце концов, у меня бассейн через дорогу. А Краснодарский край прекрасен тем, что там прямо в посёлке, на соседней улице – дикий лес, ущелье с медведями, с бурными реками и водопадами. Мне нравится влажность, гористый горизонт, маленькие пространства. Я не люблю степи.

– Кого может укусить эскалатор?

А.П.: – Любого. Когда в детстве впервые приехала погулять по Питеру, в метро мне было очень страшно двигаться по ленте эскалатора. В самом низу, где гармошка переходит в одну линию, я никогда спокойно не перешагивала, старалась побыстрее перепрыгнуть зазор между эскалатором и полом вестибюля станции – чтобы нога не ушла куда-нибудь не туда (улыбается).

Е.В.: – В крупных городах стараюсь передвигаться по поверхности. Однажды в Москве пришлось-таки ехать на метро, у меня было длинное платье, и его защемило эскалатором. Но вообще эскалатор может укусить любого, у кого длинные полы – даму, священника.

– Чем любимый поэт отличается от поэта-маяка? Они у вас в разных списках?

Е.В.: – Да, конечно. Думаю, здесь можно провести аналогию: есть разница, дружишь ты с человеком или влюблён в него.

Я люблю поэзию Тредиаковского, где нужно продираться через тяжёлый стиль. А поэт-маяк, светоч для меня – Гумилёв. Впервые прочла его лет в 12. С тех пор то отхожу, то возвращаюсь. А из прозаиков самый любимый – Томас Манн.

А.П.: – У них разные миссии. Поэт-маяк помогает двигаться, помогает выбирать свой путь. Для меня довольно долго таким был Гандлевский. А стихи любимых поэтов приносят удовольствие при чтении, они проникают в сердце. В качестве примера можно назвать Айзенберга и Бродского, а также моего земляка, челябинца Яниса Грантса.

– После победы на прЕМЪии были предложения стать где-либо членом жюри? Насколько травматичен для вас опыт судейства творчества коллег по литцеху?

Е.В.: – Да. Но в основном, выступаю ридером. Для меня это способ открыть новые имена, способ познакомиться с чужим творчеством в большом объёме, иногда в слишком большом (улыбается). Не секрет, что на любой конкурс присылают много днища. Плохие поэты живут и в Ростове-на Дону, они традиционно очень активные. Прибегают на открытый микрофон и начинается: вот у меня родилось стихотворение… А я считаю, что «родилось» это только 10% стихотворения. Остальное – работа над ним. Бывает, читаешь свой текст спустя годы, и видишь: эту строчку надо заменить. Меняешь, какие проблемы? Я таким образом и над своей прозой работаю. Несколько рассказов опубликованы в разных журналах, один вошёл в антологию русского хоррора, её выпустило волгоградское издательство «Перископ-Волга».

А.П.: – Пока в жюри никуда не звали. А специально ходить и просить не стану. Однажды я была на питерском командном слэме. Но в этом формате поэтической самопрезентации я слегка разочаровалась. Потому что командный слэм всё больше превращается в модель войны, где каждый судья топит только за своих. Я против предвзятости.

– Я понял: слэму не хватает анонимности! Расскажите, Анна, как возникла в вашей жизни Марина Владимировна Кудимова, чей отзыв украсил обложку вашего дебютного сборника?

– Она возникла чудесным образом. Кудимова была в жюри Филатов-феста. Ей понравились мои стихи. И она сразу сказала мне много ценного. Предложила прислать подборку для журнала «Плавучий мост». Когда Сева Гуревич сказал, что хорошо бы дать на обложке моей книжки чей-то отзыв, я первым делом подумала про Марину Владимировну. Рада, что она не отказала.

Сева Гуревич и Анна Подкорытова, 13 апреля 2025

– В этом году прЕМЪию вручали 12 апреля, когда одни отметили Пасху, а другие – День космонавтики. Для вас тоже эти праздники неравноценные?

А.П.: – Я отмечаю Пасху. Три года назад решила начать соблюдать Великий пост. Это то испытание, которое хочется пройти. И в этом году постилась. Но на всенощной не бывала. Печь куличи не умею. Всё впереди.

Е.В.: – Вот если честно, для меня это практически одно и то же – как две стороны неба. Этой весной нарочно приехала в Питер пораньше, чтобы Пасху не отмечать в поезде, сходила в Свято-Троицкую Александро-Невскую лавру на ночную службу. Это было совершенно новое ощущение. Я даже потихонечку включила камеру и провела телемост. Дома, в Ростове, мы с мамой уже 30 лет ходим в небольшой и уютный храм накануне Пасхи. Это для нас духовный Новый год.

– Какие ещё праздники любите?

А.П.: – Новый год всегда был моим любимым праздником. И сегодня новогодние события сохраняют то волшебство, которое было в детстве возле ёлки.

Ещё празднуем с мужем Женей 16 апреля – день нашего знакомства. Раньше вообще его его каждый месяц отмечали. Теперь добавилась новая дата, очень серьёзная – день свадьбы.

– Что вам нужно для того, чтобы писать? Кому-то необходимы тишина и одиночество, кому-то только авторучка…

А.П.: – Одиночество в тишине, конечно, вдохновляют. Но если помещение какое-то отталкивающее, то я не напишу ничего. Иногда стихи начинаются в поездах. Если бы постоянно путешествовала, то, может быть, чаще бы писала. Порой, когда приходит строчка, чувствуешь, что она стоит целого стихотворения, и начинаешь работать. Главное – определить её место в будущем стихотворении.

Е.В.: – Мне нужна дорога. Мама меня называет «Динамо-машина»: голова от ног работает. Я очень люблю ходить пешком. В пути пишу на телефон и стихи, и прозу.

– Есть ли у вас писательский дневник?

Е.В.: – Есть личный, писательского нет. Веду его давно, с 1995 года, но не каждый день. Ещё у меня есть мои несчастные друзья, которым могу в три часа ночи написать: «Чувак, смотри, какая строчка, что с ней делать?» (улыбается)

А.П.: – Да, какие-то заготовки, наброски пишу в «Заметках» в телефоне, который всегда под рукой. А обычный личный дневник я вела очень давно, в школе. Когда в него вносишь только грустные моменты, потом кажется, что вся жизнь была ужасной. Но это не так. Просто, когда всё хорошо, не хочется вести дневник.

– А вот прозаик Александр Снегирёв публично призывает всех вести дневник и записывать только свои страхи и комплексы – и писатели нового поколения скажут вам спасибо! Но мне для дневника не хватает усидчивости…

А.П.: – Можно, как Лев Толстой, записывать о прожитом дне буквально два предложения: проснулся, погулял в саду. Это тоже фиксация ощущений.

– Опишите идеальный день стихотворца – прямо сейчас, ок?

Е.В.: – В доме есть еда. В доме чисто. Не нужно ничего делать. Никто не трогает, никто не трезвонит, никто не вваливается, завтра не на работу. И не болит голова, это важно. Тогда можно встать и написать как минимум одно хорошее стихотворение.

Однажды под Туапсе после шторма море поглотило пляж, я залезла на скалу, сидела там с чашкой кофе и писала роман, пока не закатилось солнце. Я его так и не закончила до сих пор. Но это было прекрасно (улыбается).

А.П.: – Это день, когда родилась гениальная строка.

– В жизни вокруг довольно успешно используются новые технологии. Как оцениваете перспективы искусственного интеллекта в стихосложении?

А.П.: – Трудно сказать. Действительно, ИИ развивается очень быстро. Вполне возможно, появятся по-настоящему интересные тексты – новые метафоры, необычные сюжетные повороты. С другой стороны, мышление поэта – нестандартное. Поэтому догнать талантливых и гениальных авторов нейросеть вряд ли сможет.

Е.В.: – Если честно, у меня очень мрачные мысли по этому поводу. Рано или поздно он научится писать настолько хорошо, что живых писателей читать будут только другие живые писатели. Но сегодня у ИИ нередко получаются очень корявые тексты. И даже выглаженный рассказ, созданный программой, легко отличить от написанного человеком. Потому что ИИ работает со штампами, то есть он берёт самые распространённые вещи и из них делает коктейль. Но у массового читателя это будет иметь большой успех.

Настоящая литература элитарна уже сейчас. Вот выйди на улицу и попроси назвать современных поэтов – никого не назовут. Моя коллега по работе после Евтушенко никого не читала.

– Что такое эритроциты весны? Почему это время года столь долгожданно?

А.П.: – Я не знаю, из чего состоит весенняя атмосфера. Я вообще не люблю весну. Особенно её начало, когда непонятно, какую куртку надеть. Когда тает снег и всюду грязь. А люди вокруг какие-то растрёпанные…

Меня вдохновляет осень. Ранняя осень и дождь за окном. Хорошо пишется в такую погоду.

Е.В.: – Эритроциты это клетки крови, они переносят кислород. И вот весной, видимо, они как-то активизируются. Не знаю, с чем это связано, но у меня весной конкретно обостряются все заболевания. Насморк, лицо обгорает от весеннего солнышка.

– Ох, Катя, терпеть не могу, когда солнечно и ветрено!

Е.В.: – У нас в Ростове чаще всего именно так и есть. «Степь да степь кругом»… (улыбается). Весной и яркое солнце безжалостное, и сшибающий с ног ветер. Лицо горит, голова гудит, и это ужасно. Вот конец апреля, когда всё зелёненькое – другое дело. А ростовская зима это 50 оттенков грязи. В этом году снег лежал два месяца – я была счастлива, как не знаю кто.

Вообще, весна – пробуждение жизни. Вот, собственно, почему я люблю Пасху. Я не религиозный человек. Я даже не то, чтобы агностик, скорее пантеист. В Ростове в парке возле нашего храма именно на Пасху буйное цветение, почки распускаются, птички поют – и действительно ощущается, что Христос воскрес, что всюду жизнь.

– В каком плане вам больше интересна проза – читать или писать? Или вообще проза жизни?

А.П.: – Хорошую прозу читаю с удовольствием. Ценю язык Набокова. А самое любимое произведение – «Волхв» Фаулза. Современных российских прозаиков читаю мало. Запомнился «Библиотекарь» Елизарова.

Е.В.: – Да, на самом деле проза – это моё проявление. Мне кажется, в прозе я могу сказать гораздо больше, чем в поэзии. Меня многие упрекают – кто в поверхностности, кто в холодности, кто в излишней легкомысленности. На самом деле это мой внутренний блок. До этого меня много лет обвиняли в излишней страстности в текстах. И я решила: окей, буду сдержаннее. Теперь говорят: вам не хватает страстей в поэзии. Боже, я не могу писать о том, чего я не испытываю. Мне 43 года, какие страсти? Всё, у меня в стихах один юмор остался! (улыбается)

– Катя, а в прозе вам сколько лет – 33?

Е.В.: – Я не знаю. В прозе мне нет никаких лет. В прозе я вечность. И проза у меня крайне разноплановая. К сожалению, не всё из этого можно опубликовать. А из напечатанного думаю составить сборник рассказов. Название книги есть, но озвучивать не буду, а то не сбудется.

На самом деле, я начинала с прозы. По первому образованию я переводчик, училась в инязе, ушла с последнего курса в мёд. Много лет работаю в больнице скорой помощи. И моя проза – с медицинским налётом. В медицине обнажаются страсти, там видно людей с необычной стороны. Встречаются очень разные кадры: страдальцы, скандалисты, ипохондрики, куча симулянтов… Естественно, я использую это в рассказах. На ночных дежурствах прекрасно пишется.

– В декабре на ярмарке нон-фикшн Евгений Гришковец публично заявил: в современной прозе читать некого и нечего. Разделяете такое мнение, Катя?

Е.В.: – Ну, есть как минимум один автор, чуть старше меня, чьё творчество, стихи и проза, мне очень близко. Он был в основном известен в интернете, писал под псевдонимом. Пик его активности пришёлся на нулевые – как раз когда у меня проходило становление личности. Надо сказать, буквально каждое его произведение мне в печень вонзалось. А сейчас он прекратил свою деятельность в рунете.

– Анна, чему можно научиться на филфаке? Сочинять стихи, анализировать Набокова?

А.П.: – Понимать жизнь. В литературных героях – многое из жизни и опыта автора. Мы, будущие филологи, в это вникали. В институте приходилось много читать и много думать. Моя дипломная работа называлась «Сопоставительный анализ ранней и поздней любовной лирики Маяковского».

– Кого сегодня можно сравнить с Маяковским – хотя бы по силе воздействия?

А.П.: – С Бродским. И Айзенбергом. Многие выделяют Бориса Рыжего. А мне кажется, что свой потенциал он не успел раскрыть полностью. Его стихи содержат экспрессию, свойственную юному возрасту.

– Чем поэт отличается от обычных людей? Тем, что долго помнит свои сны? Или тем, что меньше матерится?

Е.В.: – Ни то, ни другое неправильно. Я вот сны не помню – от слова «совсем». И, прошу прощения, матерюсь, и достаточно извилисто. Я медик, иначе не получается.

Думаю, идя по улице, нельзя угадать, кто из прохожих пишет стихи, а кто нет. Хотя у поэтов старшего возраста довольно часто, скажем так, гофмановский вид: либо с причёской что-то не так, либо взгляд удивительный. Либо всё вместе (улыбается).

А.П.: – Ну, если выбирать только из этих двух позиций, то более справедливо первое утверждение. Но я быстро забываю сны. Может, я совсем не поэт? (смеётся).

– Когда идёте по улице, Катя, вы можете с высокой долей вероятности предположить, кто из прохожих стихотворец?

Е.В.: – Нет. И это, мне кажется, замечательно. Было бы странно, если бы поэты имели общие особенные внешние признаки. Наоборот, интересно, что все люди разные, у каждого своя походка, причёска, стиль одежды и так далее.

Вот у Блока была безумно поэтическая внешность. Появись он на улице сейчас, сразу бы стало ясно: это идёт поэт. Сегодня авторы привлекают внимание в первую очередь своими текстами.

– Поэзия усложняет или осложняет жизнь?

А.П.: – Наверное, осложняет. Период, когда ничего не пишется, очень мучителен. Особенно, когда есть желание выразить свои впечатления, а стихотворение не случается.

Е.В.: – Я бы сказала, что усложняет. И в первую очередь читателю, потому что ему с каждым годом всё больше нужно понимать. Усложняет, естественно, и поэту, потому что поездки на фестивали и конкурсы не всегда приветствуют на основной работе. Во всяком случае, у меня, в больнице скорой помощи. Так что стараюсь выезжать в основном либо в отпуск, либо в выходные.

– Мир вокруг стремительно меняется. А как меняется поэзия?

Е.В.: – Кто в лес, кто по дрова. Я сознательно не слежу за тенденциями современной поэзии. Я просто пишу. В 2009 году в Липках мастер нашего семинара журнала «Пролог» сказал мне: литература это ваше, не пропадайте. До этого я была в Липках в 2002-м и мало что оттуда вынесла, потому что мне было интереснее тусить с ребятами из других городов (улыбается). И с некоторыми до сих пор общаемся. К примеру, в Рыбинске живёт совершенно замечательная поэтесса Надежда Папоркова, она вышла замуж и сменила фамилию, но публикуется, по-моему, под своей девичьей. Преподаёт русскую литературу. Она была моей соседкой по комнате. Это прекрасный, очень светлый человек. Я таких больше не встречала. И очень рада, что с ней познакомилась.

А.П.: – Заметила, что в современной поэзии стал необязательным высокий градус финальных строк. Но при этом от стихотворения не возникает ощущения пустоты. Раньше я считала, что ударная концовка крайне желательна. Сейчас понимаю, что расплывчатость финала расширяет границы стихотворения.

Современные поэты нередко отказываются от силлабо-тоники. В верлибре, гетероморфном стихе расшатывается ритм, и это всегда интересно.

– Анна, афористичность – это украшение стиха или же совсем необязательная составляющая?

А.П.: – Не думаю, что афористичность непременно должна быть присуща поэзии. Мне гораздо ближе такая составляющая, как ироничность. Хотя у меня нет стихов, которые я писала бы специально, чтобы вызвать улыбку.

– Катя, какие противопоказания для написания стихов?

Е.В.: – Скажем так: эмоциональное исступление – это противопоказание. То есть, если тебя шарашит так, что вот аж зубы скрипят, нельзя писать в таком состоянии, потому что фигня получится. Джедаи в «Звёздных войнах» всегда говорили: не проявляй эмоций, этим ты врагу на руку играешь, тёмная сторона ждёт тебя, юный падаван. Вот так и с поэзией. Когда пишешь, ты должен быть спокоен, но не расслаблен. А на пике эмоций, когда влюблён, лучше не писать.

– Подожди, пока тебя бросят?

Е.В.: – Нет, надо подождать, когда схлынет эйфория. Зачем писать любовную чепуху, множить днище?

– Если вы согласны с тем, что поэзия – это болезнь, и болезнь неизлечимая, то к кому это больше имеет отношение? К отдельно взятым людям или человечеству в целом?

А.П.: – Я не считаю поэзию болезнью. Человек просто рождается не таким. А куда выльется эта инаковость? Может в поэзию, может в музыку, может в живопись… Для меня поэзия – способ выразить то, что есть внутри. Я бы хотела совмещать стихи с прозой. Но повести-романы требуют усидчивости. Думаю, когда у меня появится более спокойное состояние, начну писать прозу. Но не мемуары (улыбается).

Е.В.: – Талант это в любом случае отклонение от нормы. Это патология, что-то не так с головой. Помню, мне было 16, я считала себя гением и притащилась со своими стихами в редакцию крупного на тот момент ростовского журнала. Говорю: вот мои стихи – печатайте. А главный редактор на меня посмотрел, подборку полистал и спросил: а сколько вам лет? Я говорю: 16. А он в ответ: ну, пишется и пишется, это пройдёт, поэта из вас никогда не получится. Через два года напечатал мои стихи и извинился. Но вообще, девочки-подростки все через одну пишут стихи, но очень скоро выздоравливают.

– Возможно, Катя, вы просто недоверчивый человек?

Е.В.: – Всем известно, что Рембо рано бросил сочинять стихи. У меня такое ощущение, что он это сделал волевым усилием. То есть для него это был акт отречения. Не сделай этого, его бы разорвало от избытка поэзии. Сочинительство – патология врождённая. «Научиться на поэта» можно, если только в тебе этот вирус был изначально. А совершенно нормальный человек писать стихи не сядет.

У меня была пауза, я не писала стихи пять лет. Упорно работала над прозой. Пробовала переводить, но это не моё. Я начинаю в отсебятину уходить, это плохое качество для переводчика.

– В последнее время книги очень подорожали, и чтение перестало быть самым дешёвым развлечением. Как вы к этому относитесь?

Е.В.: – Ха-ха, я читаю электронные книги – бесплатно. Для того, чтобы скупать книги на ярмарках, у меня слишком мало денег и слишком мало места в квартире. Я не романтик совершенно. Мне удобно, чтобы книга была в кармане и в доступе. Еду в автобусе, захотелось почитать то-то – я раз и нашла, и читаю. Что-то, конечно, приходится покупать. Предпочитаю делать это на книжных развалах. Ну, и в библиотеках регулярно пасусь (улыбается). А вот на буккроссингах в основном чепуха, которая дома мешает. Лет 15 назад я написала нечто странное, издала в Волгограде – по объёму повесть, по смыслу роман. Сейчас отчётливо понимаю: это не то, что я хочу сказать миру. Так что придётся отнести остатки тиража на буккроссинг.

А.П.: – На самом деле чтение не перестало быть самым дешёвым развлечением. Книги по-прежнему можно скачивать бесплатно. Другой вопрос – какова ценность нового текста, заслуживает ли приобретённая книга места в домашней библиотеке?

– А кто выберет книгу в магазине за две тыщи, если можно сходить в кино за триста рублей?

Е.В.: – Дело в том, что большинство людей воспринимает движущуюся картинку легче, чем текст. У меня всё наоборот, я очень мало смотрю фильмы, потому что меня это утомляет. У меня работают все чувства. То есть мне надо и видеть, и слышать, и понимать. И это действительно утомительно. Я вообще воспринимаю мир через текст. А соцсети с картинками и видосиками не люблю.

А.П.: – Если в книге 500 страниц, то две тысячи – нормальная цена.

– Я понял ваш месседж: все в кино! На днях довелось прочесть новый поэтический сборник Анны Гедымин «Возьми себе». Меня зацепила, к примеру, такая строчка: «Ангел летит и не тает». А вас?

А.П.: – Ангелы – среди нас, и не все они ангелы-хранители. А растаять могут и шансы, и деньги, и мороженое (улыбается).

Е.В.: – Не тающий ангел – это интересная метафора.

– «В полдень пейзаж гармоничен» – ещё одна цитата из поэзии Гедымин. Интересно, какой пейзаж назовёте гармоничным вы?

А.П.: – Почему-то сразу возникла такая картинка: полдень, яркое солнце, ветер и немного людей, потому что это будний день. И транспорт идёт мимо неплотной чередой.

Е.В.: – Морское побережье. Мимо скал ходят люди, хрустят галькой. В фантастическом сериале «Lexx» промежутком между раем и адом был как раз берег моря. Небо и море – безбрежные, спокойные и одновременно беспокойные, там постоянно что-то происходит.

Я увлекаюсь японской культурой, особенно нравится литература периода Хэйан (это восьмой-двенадцатый века). У меня в книге даже есть раздел с японскими пятистишиями. Прошла онлайн-курс японской средневековой литературы, потом читала лекции в публичной библиотеке – пока карантин не объявили. Учила японский в языковом клубе – совершенно очаровательная была преподавательница у нас, Мария-сенсей, часто посещающая Японию…

Чем прекрасны цветы сакуры? Они мимолётны. Расцвели, опали – и нет их. Но на следующий год они расцветают снова и снова. То есть это и мимолётность, и вечность одновременно. Это же чудесно.

– Анна Юрьевна описала дачный участок. Кажется, Анна, вас к земле ещё не тянет…

А.П.: – Видите ли, в Челябинской области мы жили в своём доме. Так что о работе в огороде представление имею. На земельном участке хорошо видны результаты твоего труда (улыбается).

– Для меня Питер – город музеев и театров. Анна, а с чем у вас связана северная столица?

А.П.: – Наверное, с водой. Да, с тяжёлой водой Невы и Финского залива. Она перебивает взгляд.

Однажды я плавала по Финскому заливу на паруснике. Часа два или три качалась по волнам. Джинсы были мокрыми выше колена. И немножко покапал дождь. Я тогда недавно переехала вПитер, и это состояние хорошо запомнила. Когда тебе, может быть, немножко некомфортно, но совершенно не хочется ходить.

– Катя, для меня Ростов-на-Дону – город, где выходит журнал поэзии «Prosodia». А для вас? Родина рэпера Басты и режиссёра Серебренникова?

Е.В.: – Никогда в жизни не слушала Басту, я вообще-то металлист. В начале нулевых было модно быть готом. Я была готом в юности, слушала рок-музыку. Жила самостоятельно, ко мне приходили 15-летние прогульщицы школы. Я как самая старшая покупала легендарный портвейн «Три топора», никогда не забуду вкус этой дряни. Но на другое не было денег.

– Анна, ваш первый сборник вышел в свет год назад. Собирается ли новая книжка?

А.П.: – Пока не думала об этом. Я не так часто пишу.

– Катя, вы обращали внимание, в какое время года больше пишется?

Е.В.: – Этой зимой писалось очень хорошо, потому что был настоящий снег. Ой, снег это такое чудо!

– Самое яркое впечатление этой весны?

А.П.: – Возможно, это мелочь, но я наконец-то прокатилась на роликах. Давно хотела, но всё время откладывала. Ни наколенники, ни шлем не надевала – и ни упала ни разу. Ролики – это движение без усилий. А ещё – воплощённая китайская мудрость: цель – ничто, путь – всё.

– Всем успехов на трудном пути к высоким целям!

Беседу вёл Юрий ТАТАРЕНКО