Нашенский Дальний Восток

№ 2026 / 39, 02.10.2026, автор: Вячеслав ОГРЫЗКО

Редакция интернет-портала «Литературная Россия» продолжает открывать и познавать нашу необъятную страну. Докладываем: наш главный редактор Вячеслав Огрызко уже прилетел во Владивосток. И как вы думаете, куда он первым делом рванул? Правильно: в Государственный архив Приморского края.

 

 

Правда, власти его разместили у чёрта на куличках: на окраине, в бывшей промзоне, на Командорской улице. И просто так туда не попасть: для начала надо подняться с улицы по какой-то непрочной пожарной лестнице на третий этаж. Другое дело, что наших пытливых исследователей никто и ничто не могут остановить. Для них преград не существует.

Что Огрызко надеется разыскать в Приморском архиве? По его словам, он собирается копать в нескольких направлениях. Первое направление, зная его многолетние интересы, предсказуемо: Фадеев, о котором им уже написаны два десятка статей (пора б и книгу сложить).

 

 

Второе направление: наши советско-американские дела во Второй мировой войне, ленд-лиз и всё прочее. А к ленд-лизу ведь имел отношение и АЛСИБ, об истории которого Огрызко сейчас заканчивает книгу. В частности, из Владивостока по заданиям Государственного Комитета обороны уходили грузы, предназначавшиеся для строительства одного из опорных аэродромов, через который должна была осуществляться перегонка американских самолётов в нашу страну. Речь о создании аэродрома в эскимосском селении Уэлькаль на Чукотке.

Отдельно нашему Огрызко хочется посмотреть (а ещё лучше – изучить) дела по существовавшему в Приморье управлению треста Дальстрой НКВД СССР. Если, конечно, такие дела никуда не исчезли (по слухам, в 1967 году сотни, если не больше, дел из Госархива Приморского края исчезли в неизвестном направлении, а в описях напротив них архивисты проставили странные отметки: «Выбыло»).

 

 

Впрочем, программа пребывания Огрызко во Владивостоке не ограничивается одними архивами…

 

---

 

Одна из первых моих деловых встреч во Владивостоке – с Александром Белых (он же Вялых). Каюсь: я до недавнего времени знал его только в одной ипостаси – в качестве исследователя, который рассматривает Владивосток как художественный текст, – и в меньшей степени был знаком с его стихами (хотя как поэта его уже не один год печатает в журнале «Знамя» Ольга Ермолаева, а у неё отменный вкус и лично она никогда не предлагает к публикации какую-либо ерунду или дешёвку) и совсем не имел о нём представления как о переводчике японской литературы (отчасти потому, что лично мне японская словесность никогда не была близка, что вообще-то не есть хорошо).

Сейчас я убедился, что Белых – это серьёзный товарищ. Но почему я раньше о нём не слышал ни в Москве, ни в Приморье (а ведь я до 2001 года летал во Владивосток по два-три раза в год)? Почему местные литчиновники никогда при мне его имя не упоминали? Неужели завидовали талантам Белых и боялись, что страна будет печатать Белых, а не их?

 

 

Кстати, когда сейчас мы перебирали с Белых разные фамилии, то мелькнуло и имя когда-то многими надуваемого стихотворца Бориса Лапузина. И Белых признался, что, послушав как-то одно выступление этого пиита, впал в тоску и решил, что ему в местной писательской организации делать нечего: это не уважать себя – оказаться в таком малопочтенном ряду.

Мне сейчас доставило большое наслаждение поговорить с Белых о прошлом и настоящем литературы на Дальнем Востоке. Мы вспомнили с ним Валентину Андриуц и её изумительную поэму «Золотые стрелы Чжурчжэней». Нам интересно было поговорить и о гремевшей в середине 99-х годов поэтической группе «Серая лошадь» (а лично я в этой группе очень ценил стихи Алексея Денисова).

Кстати, Белых рассказал мне, как однажды вляпался в одну историю с Михаилом Горбачёвым.

Дело было летом 1986 года. Белых (которого тогда в узких кругах знали как Александра Вялых) только что сдал вступительные экзамены в Дальневосточный университет и приехал из шахтёрского города Артём в краевой центр, чтобы узнать, принят он или нет. Списки зачисленных на Восточный факультет обещали вывесить в главном здании вуза, которое располагалось в самом центре города. Обнаружив свою фамилию в числе счастливчиков, Белых на радостях стал строить дальнейшие планы: то ли тут же отметить приятное событие, то ли подождать до вечера и всё отпраздновать дома, в Артёме. Но прежде чем что-то решить, он стал нарезать по центру круги. По дороге ему попался один магазин. Но не успел он туда зайти, как там появились добры молодцы и начали всех оттуда элегантно выпроваживать. Та же картина повторилась в другом магазине. Не стал исключением и третий магазин. Народ связал зачистки магазинов от бегавшей в поисках деликатесов публики с возможным скорым появлением на главных улицах  прилетевшего во Владивосток нового генсека Михаила Горбачёва.

Поняв, что в ближайшие часы никуда попасть будет невозможно, Белых решил убить свободное время не где-нибудь, а в сауне. Но сколько можно продержаться в парилке? Час. Ну два. Но не вечность же.

На улицу из сауны Белых вышел часа через два, будучи полностью уверенным в том, что вся суета в центре города уже исчезла и всё вернулось на круги своя. Он спокойно отправился к набережной. И в этот самый момент чуть ли не прямо перед ним остановился кортеж. На его глазах из одной машины вышел сам Горбачёв, и – представляете! – генсек вместе со своей женой прямым ходом направился конкретно к нему. И – о, боже! – генсек первым протянул для рукопожатия руку. Правда, это была рука отнюдь не бывшего тракториста. Во всяком случае Белых ничего из прошлой трактористской судьбы в Горбачёве тогда не уловил.

 

 

А дальше начались со стороны генсека расспросы. Ну и Белых, раз такой ему выпал шанс, поинтересовался у подошедшего к нему вождя: почему шахтёрам не повышают зарплату (это был больной для Александра вопрос, ведь его отец продолжал вкалывать шахтёром, получая за свой каторжный труд какие-то жалкие копейки). И что ответил Горбачёв? Его повело в демагогию.

Белых был просто удручён говорливостью генсека. И ладно б, если Горбачёв болтал бы по делу. А то тот вещал какую-то, простите, хреновину. И в голове Белых закрутились крамольные мысли: мол, к чему же страна с таким говоруном придёт и куда, в какую пропасть скатится…

Ну а через день или через два после случайной встречи с Горбачёвым университет отправил всех принятых на первый курс ребят на картошку. Намаявшись за первую смену, Белых с трудом дотащился до деревни и тут же собирался рухнуть в кровать, как его вызвали во двор и настойчиво попросили вернуться в поле. А там уже стояла чёрная «Волга». Вышедшие из машины добры молодцы сразу стали закидывать Белых вопросами: а кто он и что, а как он оказался на пути Горбачёва, а почему он задал генсеку вот такие вопросы, а не другие и так далее. И самое главное, что интересовало добрых молодцев: с чего это Белых завёл с вождём речь о шахтёрах. И только когда они убедились, что у Белых и в мыслях не было кого-либо из руководства страны на что-либо провоцировать, а про зарплаты шахтёров молодой парень спросил только потому, что от этого зависело, что ему родители приготовят на ужин – кусочек мяса или фигу в кармане, добры молодцы от него отстали, сели в свою «Волгу» и укатили в город.

Но зато после того случая Белых никто из добрых молодцев уже никогда больше не тревожил. И он впоследствии занимался, чем хотел.

Кстати, в этом же номере на нашем интернет-портале «Литературная Россия» читайте ответы лучшего переводчика японской литературы и главного постмодерниста Дальнего Востока Александра Белых на мои каверзные вопросы.

 

 

 

* * *

Всегда трудно прогнозировать итоги работы в архивах. Сколько раз уже так было: ищешь одно, а натыкаешься на совсем другое. Вот нечто подобное происходит у меня сейчас в Государственном архиве Приморского края.

Я тут по своим темам стал пролистывать дело 388 из четвертой описи 68-го бывшего партийного фонда. У этого дела очень интересное название: «Переписка с командованием Дальневосточного фронта, Тихоокеанского флота, органами госбезопасности, партийными органами, организациями по вопросам подготовки территории края к войне за 1943 год».

В принципе никогда особо и не скрывалось, что после начала Великой Отечественной войны Кремль не исключал возможности нападения на нас японцев на Дальнем Востоке (хотя Москва всё предпринимала для того, чтобы такое не случилось). В отложившихся в указанном деле материалах есть немало интересных фактов. Процитирую один из документов. Читаем:

«Летом и осенью 1941 года органами НКВД в крае была проведена значительная работа по подготовке и развёртыванию партизанского движения» (лист 86).

Правда, многие подробности этой подготовки изложены уже в других фондах и делах.

А что ещё важного сообщается в деле 388? Процитирую фрагмент письма, направленного в конце августа 1943 года руководителям целого ряда районов Приморья.

«Управлением НКГБ по Приморскому краю подготовлены специальные кадры девушек, которые закрепляются за органами НКГБ для боевого их использования в случае военных действий на Дальнем Востоке.

В целях предупреждения призыва их в Красную Армию, без согласования с местными органами НКГБ, или использования на специальных и других работах предлагаем…» (лист 85).

И далее шёл большой список предложений/указаний. Вот бы сейчас найти тех девушек и узнать, как сложились их судьбы. Это же страшно интересно.

 

 

Теперь что касается самого документа. Он подписан тогдашним первым секретарём Приморского крайкома ВКП(б) Николаем Пеговым и начальником Управления наркомата госбезопасности по Приморскому краю Михаилом Гвишиани, а также военкомом края. И первые два подписанта оказались людьми очень даже непростыми.

Скажем, Пегов, не имевший законченного высшего образования, уже после войны был возвращён в Москву и сразу занял большую и крайне влиятельную должность в аппарате ЦК ВКП (б). И это не было случайностью. Кремль и лично Сталин считали, что Пегов показал себя очень эффективным управленцем в Приморье, и увидели в нём весьма перспективную фигуру. К этому, наверное, стоит добавить, что впоследствии Пегов, заявивший себя как непревзойдённый орговик, через свою дочь породнился с семьёй будущего главного идеолога партии Михаила Суслова (дочка Пегова вышла замуж за сына Суслова – Револия). И образовавшаяся связка Пегов–Суслов в какой-то момент сильно напугала другую связку: Маленков–Берия. В итоге резко обострилась подковёрная борьба, которая до сих пор толком нашими историками не исследована, хотя эта борьба сильно повлияла на жизнь страны после смерти Сталина.

Обратим внимание на второго подписанта: Михаил Гвишиани. Он руководил в Приморье органами с 1938 по 1950 год и, естественно, много чего в те времена знал и много чего решал. По некоторым сведениям, его влияние было огромным не только на Дальнем Востоке. Тут на что следовало бы обратить внимание? Сын Михаила Гвишиани – Джермен в январе 1948 года женился на дочери одного из любимцев Сталина – Алексея Косыгина, а впоследствии этот Джермен разрабатывал для своего тестя, ставшего главой советского правительства, рекомендации по созданию и внедрению новых моделей управления советской экономикой (впрочем, насколько эти модели были для нас приемлемы – до сих пор остаётся большим вопросом). Да, после смерти Сталина Михаила Гвишиани лишили генеральского звания. Но это не означало, что человек совсем оказался не у дел. Может, лично его влияние в чём-то и на что-то снизилось. Но одновременно начал резко возрастать политический вес его сына.

Ещё один интересный момент. Ещё до смерти Сталина, в 1951 году Михаил Гвишиани выдал свою приёмную дочь замуж. И за кого? За будущего главу Службы внешней разведки России Евгения Примакова. Понятно, что в начале 50-х годов никто не мог спрогнозировать, какой пост Примаков займёт через четыре с лишним десятилетия. Но понятно и другое: Михаил Гвишиани уже тогда готовил своему зятю большое политическое будущее.

А вообще связка Гвишиани–Косыгин–Примаков до сих пор почему-то мало исследована.

Тут возникает ещё один вопрос: связки Пегов–Суслов и Гвишиани–Косыгин–Примаков всегда действовали порознь или когда-то они выступали единым фронтом? И кто в этих связках был ведомым, а кто ведущим?

Но, повторю, все эти клубки начинали завязываться в том числе и в войну, и не где-нибудь, а во Владивостоке. Вот почему хочется посоветовать новому поколению историков наконец взяться за тщательное изучение хранящихся в Госархиве Приморского края дел, в которых фигурируют Пегов и Гвишиани. Уверен: нам ещё столько всего необычного и интересного откроется!

 

 

* * *

Хороший вопрос тут мне во Владивостоке задал Александр Белых: успел ли я пообщаться с Марией Похиалайнен. А кто это такая? На что Белых очень изумился. «Как это кто такая? Это отличнейшая писательница из Магадана». А я половину августа провёл в Магадане и специально интересовался, какие в Магадане появились новые яркие и перспективные имена, и ни одна зараза мне эту фамилию не назвала. Или Похиалайнен этого не стоила? Прочитав нынче во Владивостоке две её небольшие книжечки, я понял, что стоила, да ещё как стоила.

 

 

Да, Похиалайнен не пишет ни о прошлом Колымы, ни о сегодняшнем дне Севера. Хотя колымская жизнь ей очень даже хорошо знакома. Она ведь выросла в Магадане, в 1973 году окончила в этом городе элитную первую школу, но потом поступила в Дальневосточный университет и после много лет в разных городах нашей необъятной страны преподавала математику. В Магадан она вернулась из Новой Москвы, точнее из Троицка, лишь в 2010 году.

Так о чём же Похиалайнен пишет? О Японии, но не о нынешней. Хотя теоретически можно было бы предложить, что среди её персонажей могли оказаться японские военнопленные, построившие во второй половине 40-х годов в Магадане несколько улиц. Она погружена в древность и прежде всего в одиннадцатый век. Кстати, ради знакомства с традициями восточных литератур она уже в солидном возрасте специально выучила непростой японский язык.

Одна из первых книг Похиалайнен – «Поведал странник», выпущенная в Москве уже в далёком 2013 году, произвела некую сенсацию. А в чём было дело? Похиалайнен обозначила эту книгу как переводы стихотворений японской поэтессы одиннадцатого века Юми Каэдэ. Эти переводы впечатлили даже очень искушённую публику, не мыслящую себя вне культуры Востока. Но в какой-то момент выяснилось, что Юми Каэдэ никогда не существовало. Её выдумала Похиалайнен. И когда это обнаружилось, наши горе-умники вылили на магаданскую сочинительницу ведёрко грязи. Они обвинили её бог знает в чём. Но разве жанр литературных мистификаций уже отменили?

Другая книга Похиалайнен – сборник рассказов о событиях раннего средневековья Японии «Повозка времени». Книга, надо подчеркнуть, получалась необычной. Кстати, её очень здорово проиллюстрировал магаданский художник Владимир Мягков.

Так почему же даже в Магадане имя Похиалайнен до сих пор замалчивается? Магаданская интеллектуальная элита ещё не доросла до понимания Востока? Или нынешние литераторы Колымы обзавидовались талантам бывшей учительницы математики, ибо они так сочно писать пока ещё не научились? А Александру Белых спасибо за то, что он открыл для меня новое и очень интересное имя.

 

* * *

Мне, я считаю, крупно повезло. Наконец-то я не по переписке, а вживую смог пообщаться с Василием Авченко. Моё мнение: сегодня он, пожалуй, самая значимая на всём Дальнем Востоке литературная фигура, а может, даже и во всей России. Я очень и очень высоко оцениваю его книги о Фадееве, Куваеве, Вампилове и о наших лётчиках, воевавших в начале 50-х годов в Корее (хотя с какими-то его суждениями о литпроцессе советского времени я не согласен, но это уже другое дело). И вообще: всё, что Василий делает последние лет пятнадцать, я расцениваю как литературный подвиг.

В этой поездке во Владивосток я открыл для себя Авченко как интереснейшего человека и как замечательного собеседника.

 

 

Впрочем, хватить петь дифирамбы. Поговорим о делах. А они таковы. Вот-вот у Авченко выходит новое, отчасти доработанное переиздание книги о Фадееве. А Фадеев – это и мой герой. И моё мнение таково: лучше Авченко дальневосточный период жизни Фадеева ещё никто не осветил. Сейчас Василий хочет взяться за обширные комментарии к «Разгрому» Фадеева. Не сомневаюсь: он и тут внесёт много нового в фадееведение.

Идём дальше. Авченко не бросает занятия и Куваевым. А тут какая проблема? До сих пор неясно, как издавать записные книжки писателя. В полном объёме, без каких-либо изъятий? Или выборочно? Одно дело – те записи, которые касаются, скажем, прочитанных книг или встреч с интересными людьми. А что делать с теми страничками, в которых лишь указаны номера телефонов нужных людей? Их обязательно надо публиковать? Или можно опустить? Отдельный вопрос: подготовка обширных комментариев и справочного аппарата к записным книжкам Куваева. Короче, тут ещё думать и думать.

Тем временем у Авченко на подходе ещё одна книга – уже о Владивостоке и о многом, связанным с этим городом.

Кстати, Василий тут провёл меня по центру города, многое показал и о многом рассказал. В частности, мы с ним вместе побывали у дома, где прошли последние годы жизни Владимира Арсеньева.

Сразу сделаю небольшое отступление. Несмотря на то, что об Арсеньеве уже существует целая библиотека (особо отмечу давнее исследование Тарасовой и свежую работу профессора Хисамутдинова), полная биография этого великого путешественника пока не написана. Ещё столько не раскрыто тайн! Вот одна из них: что в разные годы Арсеньев делал в Китае и в Японии? А правы ли те историки, которые относят Арсеньева к белякам? Или писатель был ближе к красным?

И кто в состоянии разобраться со всеми «белыми пятнами» в судьбе Арсеньева? Мне кажется, что кроме Авченко с этим вряд ли кто ещё сейчас способен справиться. Во-первых, он практически уже составил как бы реестр нераскрытых тайн Арсеньева. Во-вторых, он догадывается, где надо копать, чтобы добраться до этих тайн. Тут надо добавить, что он умеет работать с архивами и у него есть вкус к документам. И, в-третьих, у человека есть представление, как подать свои поиски и открытия на бумаге (он знает, как избежать занудства и даже самые обыденные истории превратить в приключенческие, захватывающие главы). Короче, я очень жду от Авченко полной и увлекательной биографии Арсеньева.

 

 

Кстати, благодаря Авченко я в эти дни посмотрел, что сейчас из себя представляет одно из легендарных во Владивостоке мест, которое в Приморье известно как Серая Лошадь (там до сих пор стоят две сталинки, украшенные скульптурами лошадок). В моей дурной голове Серая Лошадь уже много лет ассоциируется прежде всего с лириком национального масштаба Геннадием Лысенко, который в одном из этих домов свёл счёты с жизнью, а также с группой молодых поэтов, громко заявившей о себе во второй половине 90-х годов (а для кого-то Серая Лошадь – это дом советской элиты, в котором жил главный чекист Приморья Михаил Гвишиани и у которого по возвращении из Китая в Союз останавливался – в ожидании звонка из Москвы от Сталина – член Политбюро Микоян).

Что тут ещё надо бы отметить? Мы с Авченко выяснили, что нам обоим интересны не только Фадеев и Куваев. И меня, и Авченко волнуют начало геологического изучения Колымы и Чукотки и добычи в этих регионах золота, фигуры великих геологов Билибина и Шило, Дальстрой, АЛСИБ, истории с вынужденными посадками в войну на территории Приморья американских самолётов, в том числе и «летающей крепости»… И меня, признаюсь, сильно впечатлили открытость и щедрость Василия. Он не стал утаивать то, что уже накопал в разных местах, но пока ещё нигде не опубликовал. И в этом плане как Василий разительно отличается от других исследователей, которые всё держат в себе и слова лишнего не проронят (эти «другие» чуть что твердят: мол, мы ни с кем не хотим работать в параллель)! А вот он не боится делиться разысканными им фактами. Его позиция: не надо ничего утаивать. А дальше дело совести уже самих исследователей: как использовать полученную от коллег информацию и как эту информацию потом препарировать.

Понятно, что и у меня сейчас нет от Василия секретов. Я тоже рассказал ему, что на интересующие его темы можно откопать в фондах как московских архивов, так и в Магадане. В конце концов мы же делаем общее дело: воскрешаем память о героях нашего Отечества.

Ещё раз повторю: Авченко – уникальнейший человек. Общаться с ним не просто одно удовольствие, но и крайне полезно – хотя бы для повышения своего образовательного и культурного уровня.

 

 

* * *

А у книжников Приморья в эти дни большой праздник. Во Владивостоке в двадцать седьмой раз открылась масштабная выставка «Печатный двор». Её главный мотор – человек-легенда на Дальнем Востоке Александр Брюханов. Я ещё о нём расскажу, а может, мы даже успеем сделать с ним беседу.

Что сейчас в первую очередь отмечу?! Я на одном из стендов Приморской библиотеки увидел до боли знакомые обложки. Ба! Это же серия книг нашей с вами любимой «Литературной России» о литературах малочисленных народов Севера и Дальнего Востока.

 

 

Я хорошо помню, как всё затевалось. Это было самое начало «нулевых» годов. Меня к тому времени уже порядком достали абстрактные разговоры о северных литературах. Даже доктора наук продолжали судить о литературных процессах у народов Севера в каких-то общих категориях. Наверное, в 60-70-е годы это было нормально. Ведь что мы тогда имели? Несколько книг чукчи Рытхэу, трилогию нанайца Ходжера, сборник прозы нивха Владимира Санги, поэму манси Ювана Шесталова… То есть материалов для исследований было негусто. И поэтому литературоведы обо всём судили скопом, не делая особых различий между, скажем, культурными традициями ненцев и эскимосов. Но время-то шло. Всё развивалось. И литературы в том числе. И я сказал своим товарищам: а давайте проследим для начала всю историю литературы народа ханты, что называется от А до Я. Вспомним зачинателей, выделим основные этапы развития хантыйской прозы и поэзии, проанализируем творчество каждого хантыйского автора, рассмотрим проблемы (это и переводов, и взаимосвязей культур  разных народов, и многое другое). Ну и, конечно, значительно расширим круг исследователей. Так получился сборник «Хантыйская литература». И к нашей радости он вызвал шквал откликов.

Поняв, что мы на правильном пути, после выхода первой книги мы взялись за сбор и анализ материалов о литературах манси и ненцев. А потом решили обратиться к поэзии и прозе нанайцев и других малочисленных коренных народов Севера и Дальнего Востока. И в итоге за пятнадцать лет мы издали целую библиотеку, которая в эти дни пользуется повышенным вниманием на выставке «Печатный двор».

 

 

Тут же добавлю. Важно отметить, что в последние десять лет в литературах Севера много что произошло. Что-то практически угасло. Что-то вроде поддерживается, но на очень слабеньком уровне. А где-то наблюдается, к нашему удовольствию, и развитие (а именно это в наши дни дорогого стоит). Представляете: появляются новые интересные имена, новые книги, и я уже кое-что заприметил на выставке (и о чём ещё надеюсь рассказать). Так что всё впереди.

 

 

* * *

Сергей Семёнов, перешедший несколько лет назад из газетной журналистики в краевую библиотеку, познакомил меня с Даниилом Сеченовым. Впрочем, как познакомил. В первый мой владивостокский вечер, когда он, Александр Белых и я дегустировали хорошие вина в одном небольшом ресторанчике, кто-то попытался уточнить, что же всё-таки будет «гвоздём» книжной выставки «Печатный двор». Семёнов, не задумываясь, назвал встречу с Даниилом Сеченовым. А что тот написал? Какие у него есть книги? И тут Семёнов замялся. С его слов выходило, что никаких книг у Сеченова ещё нет, но есть одна рукопись. О чём? «Я тебе скину, на ночь глядя у себя в гостиничном номере почитаешь и сразу всё поймёшь». Короче, Семёнов заинтриговал.

 

 

Прочитанное же меня просто пробрало до самых косточек. По сути, это исповедь молодого парня, который летом 2022 года устал наблюдать из Владивостока за происходившим на Донбассе, пошёл в военкомат и, не слушая заверещавшую одну сердобольную тётеньку, которая пыталась уговорить его никуда не соваться, записался добровольцем. При этом никто тогда никому никаких миллионов не платил. Парню перевели всего лишь жалкие двести тысяч и сказали, чтоб он себе ни в чём не отказывал. Так он тут же половину этих денег потратил на покупку дрона, чтобы прибыть в войска уже подготовленным к любым выкрутасам противника.

Поначалу Сеченова приписали поближе к штабу: поднимать «птички» в небо и смотреть, откуда могла прийти опасность. Но он сам вскоре добился отправки на линию боевого соприкосновения и оказался в роте разведки. А потом было первое ранение. Парню полагался двухмесячный отпуск. Но он уже через два дня запасся антибиотиками и удрал на передовую – чтобы взять реванш и расправиться с бандеровцем, который пульнул по нему. Получилось почти как в фильме, когда сразу с обеих сторон вступали в поединок снайперы и побеждал тот, кто первым выслеживал врага и делал первый выстрел.

Впрочем, что я сейчас пересказываю отдельные главы повести Даниила.

Я, когда читал его рукопись, сразу вспомнил уже четвёртый год находящегося на СВО своего товарища – солидного философа Михаила Бойко и внука своего первого армейского командира Евгения Моисеева – парнишку из Хабаровска Артёма.

Начну с Михаила. Он – кандидат наук, автор нескольких книг, член Союза писателей, но в какой-то момент предпочёл творчеству преподавание физики в колледже. Когда же началась СВО, его стали терзать сомнения, тем ли делом он продолжал заниматься. А тут объявили частичную мобилизацию. И работавшие с Михаилом мужики вдруг наложили в штаны: один немедленно ретировался в одну из стран СНГ, другой пошёл собирать справки о выдуманных болезнях, третий предпочёл запереться у себя дома. Как же всё это обозлило Михаила! В итоге он записался добровольцем и ушёл на фронт. Нынешним февралём его ранили. А сейчас Михаил вновь в строю и воюет на Купянском направлении.

Теперь об Артёме. Он – штурмовик. Совсем недавно Артём побывал в такой ситуации, что не приведи Господи! Его тяжело ранило. Он истекал кровью. Когда уже парня доставили к своим и отправили в госпиталь, бабушка сквозь слёзы спросила его: мол, как же ты, внучок, всё это смог преодолеть?! Он ей ответил: бабушка, жить захочешь, найдёшь все силы, чтобы назло врагам дойти до своих и потом вновь эту вражину бить.

Не скрою, я когда обо всём этом узнал, написал о подвиге Артёма несколько строк. Эти строки ему зачитал отец. Так как Артём возмущался: мол, зачем вы всё это кому-то рассказали и зачем обо мне сообщили в газетах, я ведь не герой и ничего особенного не сделал!

Дорогой Артёмка, ты для меня и для всех близких мне людей – настоящий герой! Как настоящие герои – и Михаил Бойко, и Даниил Сеченов. И мы все гордимся вами, ребята. Гордимся Артёмом Моисеевым, Михаилом Бойко, Даниилом Сеченовым…

И, конечно, мы обязательно дадим главы из кровоточащей повести Сеченова. И обязательно возьмём у него интервью.

 

 

* * *

Все эти дни на разных встречах и в разных разговорах всплывает имя Раисы Мороз – кореянки с русской душой. Сам-то я впервые её увидел в конце 95-го года, когда Володя Тыцких организовывал во Владивостоке вечер в память о великом русском поэте Павле Васильеве. Но ещё в самолёте о ней все уши мне прожужжал Валентин Устинов. «Как? Ты не читал Раю?! Да что ты тогда знаешь о литературе Приморья?! Да какого Приморья?! Ты тогда не знаешь современную русскую поэзию». И потом почти все восемь часов полёта до Владивостока Устинов мне наизусть шпарил стихи Мороз. И не тогда ли мне запомнилось:

 

Привычка к отчему дому…

Скорее всего – к той жизни,

К детству вечная любовь.

И память возвращает вновь и вновь

Прикосновенья, запахи – и греет.

 

Ну а потом я познакомился и с самой Раей. Что меня в том 95-м году поразило? Рая ни разу не говорила о себе и о своих стихах. Она рассказывала о других. И как рассказывала! А в какой-то поздний вечер она ещё и собрала всех нас, московских гостей, позвала молодняк и повезла к себе домой, и мы всю ночь слушали стихи ребят из недавно появившейся во Владивостоке поэтической группы «Серая Лошадь». Рая тогда для каждого молодого пиита нашла какие-то необычные слова. «А послушайте, – говорила она, – Славу Крыжановского. А давайте попросим почитать Сашу Радушкевича. А вот это наш мим Дима Рекачевский (он потом брал в Париже уроки у Марселя Марсо)». Судьбы ребят из Серой Лошади её волновали больше собственных стихов.

 

 

И вот спустя три с лишним десятилетия я вновь встретил Раечку Мороз. Мы обнялись. Нам оказалось есть кого и что вспомнить. Мы несколько часов с ней говорили об Иване Шепете. Эх, дорогой наш Ванечка, ты бы нас услышал! Ну почему ты так рано ушёл на небеса?

А у самой Раи я сейчас ценю вот эти строки:

 

Жить – это знать, это мочь, это сметь.

Быть вопреки и навечно счастливым.

 

* * *

А вот совсем неожиданная во Владивостоке встреча. В списках гостей я увидел очень знакомую фамилию: Ирина Филаткина.

Впервые нас судьба свела осенью далёкого 1984 года. И знаете где? В Хабаровске Владимир Санги проводил выездное заседание совета по литературам Севера. Он знал, что я недавно защитил диплом об истории создания и развития книгоиздания на языках народов Севера, и предложил мне выступить с докладом. А Ирина Филаткина училась в аспирантуре Хабаровского института культуры у Сергея Пайчадзе и готовила диссертацию о книгах на языках народов Дальнего Востока. И, конечно, у нас ещё тогда обнаружилось много интересных общих тем для обсуждения. Кстати, защищалась она в 1985 году в Ленинграде уже у Иосифа Баренбаума, автора замечательного исследования о моём героическом однофамильце – Иосафате Петровиче Огрызко.

И вот неожиданная встреча во Владивостоке на выставке «Печатный Двор». Чем сейчас занимается Ирина? Какие у неё успехи?

 

 

Узнаю, что она с единомышленниками придумала в Хабаровске и пробила несколько интереснейших проектов. Для меня самый важный проект: электронный ресурс, посвящённый большому нанайскому писателю Григорию Ходжеру (а я Григория Гибивича знал лично и до сих пор считаю первую книгу его трилогии «Амур широкий» классикой нашей литературы). Хабаровские энтузиасты оцифровали многие рукописи Ходжера, его обширную переписку с самыми разными людьми, составили самую полную библиографию публикаций писателя, проследили все этапы большого жизненного пути художника.

Другой проект Филаткиной связан с публикациями трудов о губернаторах Приамурья замечательной исследовательницы Нины Дубининой (она недавно умерла). Сначала она добилась издания рукописи Дубининой о Барсукове. Потом выпустила её книгу о Гродекове. А на подходе – работа Дубининой о Муравьёве-Амурском.

Во Владивостоке же Филаткина представляет проект, посвящённый художнику-иллюстратору Герману Палкину (а он оформлял в том числе и книги Арсеньева и ульчские сказки Алексея Вальдю).

 

 

* * *

Пора бы всерьёз поговорить и о проблемах. А они есть. И их немало.

Я вот послушал директора находящейся в селении Красный Яр (это Приморский край) школы Ольгу Юрьевну Могильникову. Она сообщила, как сейчас на её малой родине обстоят дела с изучением удэгейского языка (а она сама удэгейка). Детишкам преподают удэгейское слово со второго класса. Всё вроде бы очень и очень здорово. Но что хотелось бы выяснить?

Первый вопрос: детишки изучают в школе удэгейский язык как родной или, извините за неудачное сравнение, как английский? Ответ Могильниковой: детишкам сегодня куда проще учиться говорить по-английски. Почему? А потому что в Красном Яре отсутствует нормальная языковая среда. Ведь дома и на улице все общаются в основном на русском языке. Мало кто понимает удэгейскую речь.

Сейчас в Красном Яру пытаются учить детишек удэгейскому языку в детском саду. Но пока дело продвигается со скрипом.

Второй вопрос: на каком диалекте надо выпускать книги и организовывать учебный процесс? В удэгейском языке учёные сейчас выделяют три диалекта. А письменность формально существует на двух. Есть алфавит, составленный покойной удэгейской писательницей Валентиной Кялундзюга. Он используется в селении Гвасюги Хабаровского края. Но дети, живущие в Приморском крае в селе Красный Яр, этот алфавит не воспринимают. Как быть?

Третий вопрос: можно ли говорить о том, что уже сформирован удэгейский литературный язык? Давайте говорить правду: нет. Большинство удэгейских авторов в советское время печатались в основном на русском языке. Удэгейских текстов у нас раз, два и обчёлся. И пока что-то не видно новых авторов, готовых писать по-удэгейски.

В общем, в пору отчаиваться, а то и вовсе на всё плюнуть. Но какой же молодец Ольга Юрьевна Могильникова! Несмотря ни на что, она продолжает вести в Красном Яру уроки удэгейского языка, причём не столько по существующим очень слабеньким учебникам, сколько по собственным разработкам.

Браво, Ольга Юрьевна! Дерзайте и дальше.

 

 

 

* * *

Извините, но не могу не затронуть и другую тему, не связанную с народами Севера. Я имею в виду неизвестные войны двадцатого века, в которых участвовали советские солдаты, и наше военное присутствие в самых разных точках мира.

В начале «нулевых» годов я задумал, а потом и выпустил книгу с рассказами непосредственных участников событий, историков и писателей, которую так и назвал: «Неизвестные войны XX века». Но и после этого осталось много лакун. Скажем, я только недавно нашёл в бывшем архиве ЦК КПСС потрясающие документы о пребывании после Карибского кризиса на Кубе наших войск, к которым ещё никто из историков даже не прикасался (надеюсь, до конца уже этого года кое-что на эту тему опубликовать).

Но вернусь к Владивостоку. В день открытия выставки «Печатный Двор» у входа в бывший дворец пионеров моё внимание привлёк грузовик с баннерами и установленные возле него колонки, из которых прямо-таки рекой лились военные песни. А хозяином грузовика, переполненного пачками книг, оказался Юрий Крутских.

 

 

Я выяснил, кто это такой. Бывший подводник. В самом начале 90-х годов он на полгода ходил на своей подлодке в Индийский океан и немалое время провёл на советской военной базе во вьетнамской Камрани.

Увы, по недоумию и из-за дурости мы в 2001 году из Камрани ушли. Но никуда не делась память. И Крутских, оттолкнувшись от собственных воспоминаний, написал свою книгу «Камрань» о приключениях советских подводников во Вьетнаме.

 

 

Эту книгу несколько лет назад прочитал и высоко оценил крупнейший маринист Александр Покровский. «Когда читаю Юрия Крутских, – признался он, – переношусь в юность. И опять – всплытия погружения, вода, капли сверху, натянутые нитки и треск сжимаемого железа. Неужели это никогда не уйдёт из памяти?!»

Отметил со знаком плюс эту книгу бывшего подводника и Василий Авченко.

Недавно Крутских выпустил очередное переиздание «Камрани» и теперь с этим переизданием ездит на своём грузовике по всему Приморью.

 

 

Ну а я мечтаю когда-нибудь собрать материалы и написать книгу о присутствии наших войск в советское время в разные годы на Колыме и на Чукотке.