Аве Мария

Рубрика в газете: Поэтический альбом, № 2026 / 38, 25.09.2026, автор: Михаил СИНЕЛЬНИКОВ

 

 

 

* * *

Понятно, жизни не переиначу.

Но, рано разменявший золотой

И медяками получивший сдачу,

Нет, не жалею юности пустой.

 

И, оступившись на пути к победе,

Оставив упованье вдалеке,

Теперь я знаю силу этой меди,

Зажатой в кулаке.

 

 

* * *

Пил кумыс из серебряной чаши

И глядел на пробег табуна –

Как в торжественном шла ералаше

Золотистых лошадок волна.

 

И запомнился мне жеребёнок,

Что, за матерью чуть зачастив,

Плыл в потоке, так нежен и тонок,

И не влился ещё в коллектив.

 

И не знал он ещё человека –

Ни наездника, ни мясника…

Эта пыль первобытного века

Снова сердца коснулась слегка.

 

 

* * *

Не надо было забредать в ущелье.

Там бросят в яму высохший чурек.

Но близко сердцу буйное веселье

В лихой борьбе сливающихся рек.

 

Там важных старцев строгие седины

Склоняются над участью твоей.

Принять их веру, стать супругом Дины,

Вдыхать нагорья чистый снеговей?

 

Как там поют, как изнывают в плаче!

Нет, сбить колодку, убежать опять,

Чтобы услышать выстрелы казачьи,

В рязанской деревеньке тосковать…

 

Я прожил жизнь, когда силком втолкнули

В свою машину, в горы повезли.

На повороте спрыгнул, а в ауле

Готовы глины свежие комли.

 

Там на работу поднимают рано,

И кирпичи кладут за рядом ряд,

А я шепчу заветный стих Корана,

Уходят годы и слова горят.

 

 

* * *

Над крышей дома вьётся мотылёк

И залетает в светлое окно.

Какой-то ветер высоко увлёк

Того, кому горенье суждено.

 

Случалось, приустав от бытия,

Сам приближался к жаркому огню,

И всё же гостя трепетного я,

Оберегая, в темноту гоню.

 

 

АССИРИЯ

 

              Поднимается на тебя разрушитель…

                                             Наум 2:1

 

Глаза громадны у айсора.

Постичь попробуй

Мир, скрытый глубиною взора

С тоской и злобой!

 

Уж этот взгляд не будет кроток.

Судьбы буруны

Несут набор сапожных щёток

И участь Джуны.

 

Упали стены Ниневии

И небо хмуро –

Жестокосердьем прогневили

Цари Ашшура.

 

Цветет миндаль на горных склонах,

Пылают реки,

Повисли головы казнённых

В библиотеке.

 

Жизнь, словом став, лишилась плоти,

Горит в закатах,

И всё же вся ещё в полёте

Зверей крылатых.

 

 

КВАТРОЧЕНТО

 

Как лошадей страшись инки!

Со всех концов своей земли

Пришельцам глыбы и крупинки

Металла звонкого несли.

 

Плыл всякий сброд по океану,

Чтобы тонуть во мгле болот,

На углях жарить игуану,

Всё новый находить народ.

 

Меж тем трудился Америго,

А в Боснии, затеяв бой,

Грозя и налагая иго,

На приступ турки шли гурьбой.

 

На башню падала петарда,

Горели грады – волчья сыть,

На службу звали Леонардо –

Шербеты пить и пушки лить.

 

 

* * *

В Стамбуле ты найдёшь Константинополь,

Когда осенним ветром взметена,

Всплеснётся листьев золотая опаль

И старая откроется стена.

 

В местах, где убивали младотурки,

Такая древность тёмная близка,

Как будто бы с тобой играют в жмурки

И друг за друга прячутся века.

 

Но жалобы утопленниц Босфора,

Бань и мечетей золотая мгла

Туретчине принадлежат без спора.

Вот, Константин, какие тут дела!

 

 

ХАММАМ

 

Что скажешь о сегодняшнем султане,

Прошедшем испытанье наготы?

Его на утре царствованья в бане

Раздумчивым и голым видел ты.

 

Наследнику носили шайки споро.

Бывалый, но довольно молодой,

Угрюмо избегая разговора,

Стоял он под струящейся водой.

 

И что же дальше? Отдых от свободы,

Рахат-лукум, пиров заздравный гул,

Таинственные смерти и походы,

И город, превратившийся в аул.

 

Сознанье власти изменяет лица,

Осанку, поступь, жизни правит ход.

Вода течёт, припоминанье длится,

Павлин в гареме горестно орёт.

 

 

* * *

Тревога ночью напролёт.

Казалось бы, темно и тихо,

Но снова ноет и снуёт

Невидимая комариха.

 

Да, это вам не князь Гвидон,

Блуждающий в отцовском замке.

Заботливо врываясь в сон,

У комаров кусают самки.

 

 

* * *

Вот сливки с кофием несут!

А уж пора на службу в суд.

Но хороша икра белужья.

Коль пыл хозяйственный угас,

Дай Шопенгауэру час,

Охотничьи потрогай ружья.

 

Жаль, нелюбимая жена

Была поэту суждена.

Но в музы не годятся жёны.

А ведь душа ещё горит,

И сытый сочетался быт

С мечтой о девушке сожжённой.

 

 

* * *

«Рязанским Надсоном» звала

Есенина Ахматова.

Что если это похвала

Для ритора завзятого?

 

Он мучился, стенал, взывал

И, увлечённый ритмами,

Пророча, что падёт Ваал,

Мечтами жил безбытными.

 

Но ярким словом не блеснул,

Истаял в тусклой темени,

Оставил только зыбкий гул

Певцам иного времени.

 

Они придут, из слов создав

Миров разноголосицу,

И новый век, век-волкодав

Им всем на горло бросится.

 

 

* * *

Топтался лось, шумели кедры.

Во мраке отдалённых мест

Народ беспечный был и щедрый,

И ждали ссыльные невест.

 

И споры ссыльных были пылки,

Все толковали «Капитал»,

И лёгок был побег из ссылки,

Где всё ж таки режим питал.

 

Бежали, обойдя полсвета,

И позже, в царствии своём,

Казалась либеральность эта

Им жалкой, неуместной в нём.

 

И пограничная овчарка –

Предание о ней старо! –

В нём чтилась, дышащая жарко,

И стала бронзовой в метро.

 

 

НА РЕКАХ

 

Ты, внимая судовому гонгу

И в глубинный вслушиваясь гул,

Плыл по крокодильему Меконгу,

Жар костров на Ганге ты вдохнул.

 

Поражён величием навеки,

Любовался Волгой и Днепром,

Видел и стремительные реки –

Зерафшан, кипящий серебром.

 

Помнишь – не осиленный доныне,

Шёл Биасс, размерен и суров,

А потом бурлил в своей теснине,

Словно стадо бешеных слонов.

 

Всё же безотраднее намного

Пред тобой безводная река –

В мертвом русле долгая дорога

К морю безысходного песка.

 

 

* * *

Взор обратив к небесной сфере,

В преддверье высшего суда,

Знал по наитью Алигьери,

Что Солнце – близкая звезда.

 

Переходя к молитвословью,

Посмел изречь, что все они

Всевластной движутся Любовью

Со Дня Творенья, искони.

 

Ну, а Любовь – одна, всё та же.

Какие в этот раз она

Создаст блаженные миражи

И на кого обращена?

 

 

* * *

Напильники, наждак, тисочки.

Изготовленье молотков,

Свирепый скрежет в их обточке.

Урок труда, он был таков.

 

Слова металлов долговечней,

Была Ахматова права.

Она права, и не перечь ей…

Но это лишь её слова!

 

Своим ты занят гиблым делом

И вспомнил в приступе тоски

То, что в столетье проржавелом

Остались эти молотки.

 

 

* * *

Ты возвратишься в этот город,

На улицу, где, грохоча,

Цепь отсылал колодца ворот

Во мглу подземного ключа.

 

Вдали от родины воспетой

Жизнь пронеслась и вкривь, и вкось,

Но ведь недаром с дрожью этой

Сердцебиение слилось.

 

И может быть, на миг вернётся,

Как весть, что жизни нет конца,

Зеркальный луч со дна колодца,

К лицу дошедший от лица.

 

 

* * *

Над материнскою могилой

К мирам без меры и числа

Крутая власть земли немилой

Траву забвенья вознесла.

 

С травой поборешься всесильной,

Направив заросли под нож,

И в жизнь из тишины могильной

Струю печали унесёшь.

 

Свою судьбу, свою виновность,

Напрасный дар, пустой успех

И материнскую готовность

Восстать внезапно против всех.

 

 

АВЕ МАРИЯ

 

Аве Мария! Мария, Мария,

Дева и Матерь, молитва и мрия!

Непостижимая жизнь протекла –

Вестник крылатый, холмы Назарета

И в Вифлееме прибежище это,

Бегство в Египет, Голгофа и мгла.

 

После всего этот домик в Эфесе,

Ангелов сонмы в густом поднебесье –

Только стареть и моленьям внимать.

Облаком тайны вселенской повита

Мира заступница, жизни защита,

Строгого сына печальная мать.

 

В пении светится лик ясновзорый,

Вдруг появляется Та, пред которой

Слёзы, увы, запоздалые, льём.

Возобновляется образ иконный,

Лик, над младенцем всезрящим склонённый

И возникающий над кораблём.