Чтобы оставались че-ло-ве-ка-ми…

№ 2026 / 35, 03.09.2026, автор: Евгений АРТЮХОВ

«Назовите троих писателей-современников, чьё творчество произвело на вас наибольшее впечатление за последние годы?» На этот вопрос литературной анкеты, я, помнится, ответил без долгих колебаний: Константин Воробьёв, Василий Шукшин, Сергей Довлатов. А было это сорок пять лет назад, когда только-только окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Четыре с лишним десятилетия… А ведь прозвучи вопрос сегодня, ответил бы на него точно так же. И не потому, что в нашей теперешней литературе мало ярких имён. Просто писатели такой величины, как эти трое, на земле рождаются нечасто.

 

 

 

Всё это вспомнилось мне не случайно. Близилось 85-летие со дня рождения Сергея Донатовича Довлатова (1941-1990), и к юбилею, думалось, наверняка появится немало книг его и о нём. Я же остановлюсь на небольшой книжке, изданной несколько лет назад в малой серии «молодогвардейской» ЖЗЛ. В отличие от других тут на обложке не было портрета писателя. Вместо него автор книжки Валерий Попов прикнопил записочку: мол, такова прихоть правообладателей фотоматериалов.

 

 

Я не первый раз сталкиваюсь с этаким «рыночным» отношением к нашему и без того тающему на глазах читательскому сообществу. Помнится, меня даже не удивила, а буквально ошеломила сноска в солидной антологии русской поэзии ХХ века, изданной в Москве в 1999 году. В ней, помещённой вслед за биографической справкой о А.Н. Вертинском, указывалось, что «стихотворения отсутствуют по воле наследников». Вот так: не заплатили просветители то, что (отнюдь не самому писателю-творцу) кому-то из родственников (!) хотелось, и идите 11 тысяч читателей… своей дорогой.

Ну да я отвлёкся. Не стану пересказывать содержимое монографии Попова. Скажу лишь, что биография Довлатова совсем непроста. Коренной ленинградец, он родился в эвакуации в Уфе. Окончив школу, безуспешно поступал на факультет журналистики ЛГУ им. А.А. Жданова, затем работал в типографии. Через год был принят на филфак ЛГУ, но вскоре отчислен за академическую неуспеваемость. Затем – три года срочной, поступление-таки на факультет журналистики университета. Ранняя женитьба, работа журналистом, безрезультатные походы по редакциям и издательствам с мечтой о своей книге прозы, переезд в Таллин и возвращение в Ленинград, работа экскурсоводом в пушкинском Святогорье, разводы и женитьбы, рождения детей, публикации в самиздате и за рубежом, обвинения в тунеядстве, распространении антисоветчины (опробированный приём борьбы с инакомыслием тех лет), арест, заключение под стражу в каляевский спецприёмник, освобождение под давлением эмигрантских и диссидентских кругов, вызов в ОВИР… И так до отъезда в эмиграцию – сначала в Вену в 1978-м, потом, спустя год, в Нью-Йорк; литературное признание и смерть на чужбине от сердечной недостаточности (прямо в машине «скорой помощи») по дороге в госпиталь. И это в неполные пятьдесят.

Таков пунктир непростой судьбы. Соединяя личные впечатления с воспоминаниями родных и друзей, петербургский писатель Попов воссоздал в своей монографии жизненный путь Довлатова, историю создания его произведений, его отношения с окружающими, друзьями и недругами, многие из которых угадываются в персонажах довлатовских книг.

Так уж получилось, что признание на Родине, выход сборников повестей и рассказов, а также четырёхтомного собрания сочинений, совпали с набиравшей силу перестройкой в нашей стране и безвременной смертью писателя на чужбине. Помню, какой оглушительный успех имела его небольшая книжка «Зона». Включённые в неё смешные и одновременно грустные записки надзирателя исправительно-трудовой колонии отличались и отточенным стилем, и лаконичностью изложения, и глубиной жизненных наблюдений, передающих мироощущение советских людей поколения 60-70-х годов, и прежде всего, людей зоны по ту и эту стороны колючей проволоки.

Отсюда мне и понятен интерес к Довлатову у войскового читателя. Ведь внутренние войска, в которых я служил сорок лет, в ту пору были по большей части конвойными. Взгляд не постороннего человека, а сослуживца изнутри, повествование, в основе которого обычные факты обыденной службы, но выписанные ярко, сочно, убедительно, никого не оставляли равнодушными.

Сегодня уже немногие ветераны войск помнят «прелести» той конвойной жизни. Служба у чёрта на рогах – в тайге и тундре, среднеазиатской пустыне и среди непроходимых болот, в стороне от веками насиженных мест. Жизнь в бараке, мало чем отличающемся от зековского, постоянная головная боль, связанная с учёбой и лечением детей, трудоустройством жён. Жизнь среди вышедших на волю и осевших на жительство рецидивистов. Состояние солдат, призванных охранять от врагов рубежи родной земли, а приставленных вместо этого к человеческим клетям. И не на год, как сегодня, а на три, как при Довлатове… Такого не пожелаешь никому.

Всё это видел, пережил, через это прошёл Сергей Донатович.

Как-то мне в руки попал номер еженедельника с красноречивым названием «За решёткой». Привлёк внимание материалом о Довлатове. Кое-что показалось любопытным. Вот послушайте:

 

«Неудавшегося студента призвали в армию, и службу пришлось проходить во внутренних войсках. Довлатов окончил школу тюремных надзирателей и был направлен в «солнечный» Коми, где исправительных колоний было хоть пруд пруди. Вчерашний филолог стал охранять особо опасных преступников. Причём не просто стоял на вышке с автоматом в руках, а находился внутри жилой или рабочей зоны, постоянно контактируя с осуждёнными. Занятие чрезвычайно рискованное, но в то же время позволяющее сделать немало интересных наблюдений над жизнью. Три года пребывания в зоне особого режима, пусть и в качестве вертухая, немало обогатили жизненный опыт будущего писателя. По воспоминаниям Иосифа Бродского (Довлатов был дружен с ним ещё с ленинградской поры, пользовался поддержкой, находясь в Америке, – Е.А.) Сергей вернулся из армии «как Толстой из Крыма (имеется в виду Крымская война 1853-56 гг. – Е.А.), со свитком рассказов и некоторой ошеломлённостью во взгляде».

 

Написанная по горячим следам повесть «Зона» красочно изображала нравы и быт колонии особого режима, рисовала колоритные типажи зеков и вертухаев.

 

«Полицейские и воры чрезвычайно напоминают друг друга, – писал Довлатов. – Заключённые особого режима и лагерные надзиратели безумно похожи. Язык, образ мыслей, фольклор, эстетические каноны, нравственные установки. Таков результат обоюдного влияния. По обе стороны колючей проволоки – единый и жестокий мир. Это я и попытался выразить».

 

Я знакомлю вас с этими выдержками, поскольку мне не удалось в своё время отыскать сослуживцев Сергея Донатовича – солдат и сержантов призыва 1962-1963 годов. Однако в журнале «На боевом посту», где я работал многие годы, была напечатана короткая корреспонденция старшего прапорщика Василия Ивановича Слободянюка – корреспондента ленинградской многотиражной солдатской газеты и его фотоснимок с такой вот подписью:

 

«Над белым листом бумаги склонился рядовой Сергей Довлатов. Сегодня он выпускает очередной «боевой листок». Редактор поместил краткую, но выразительную заметку об умелых действиях войскового наряда, возглавляемого ефрейтором Аникиным. Были отмечены и рядовые Юршевский, Иван Калоянов и Грабовский».

 

Василия Ивановича не расспросить сегодня о деталях встреч с будущим выдающимся писателем: к сожалению, его тоже уже нет с нами. Так что ограничимся тем, что есть.

 

«Надо ли представлять его читателю? Не знаю, не знаю, – писал Слободянюк. – Мне кажется, что назови его имя и фамилию, и больше никаких пояснений не потребуется. Герои его рассказов смешны, непосредственны, проницательны, беззаботны, мудры и ранимы, а потому человечны. Когда-то его упрекали в идейной чуждости, говорили, что персонажи не должны поступать так-то и так-то. А он отвечал: я выдумываю, а не лгу. Не все понимали, что тут кроется большая разница, и непонимающие, как истовые цензоры, хватались за мелочи: «А у него солдаты сплошь пошляки да бабники, по себе, видно, обо всех судит…»

По себе судит? А ведь я знал его солдатом. Было это весной 1965 года. Будучи военным журналистом, приехал я в одну из наших конвойных рот собирать заметки о лучших воинах. Мне сразу порекомендовали: «Есть у нас рядовой Довлатов, добросовестнейший солдат. Службу уже заканчивает, но – никакого разгильдяйства. Общественник, редактор «боевого листка».

Так я познакомился с Сергеем. Узнал, что родился он в сорок первом, ленинградец, до призыва в войска учился в университете, ужасно любит читать, пробует сам писать, но пока лишь для себя: «Свой стиль ищу».

Нет, он не был ни пошляком, ни бабником, он был грамотным, толковым солдатом, отлично понимавшим, что требует от человека боевая служба. Но он искал своего героя – ироничного и раскованного, от имени которого можно было бы передать дух казармы. Он был выдумщиком в мелочах (и этого ему не прощали редакторы), но показывал правду ситуаций.

Наша вторая встреча состоялась через семь лет. Он стоял у Фонтанки, напротив Лениздата, держал в руках пухлую папку. Не слишком весело улыбнулся, всё же стараясь выглядеть бодрячком: «Вот рукопись вернули. Говорят: ты, Довлатов, учишь людей пить и быть безалаберными. Я отвечаю: пить они и без меня могут, чему надо их в школе научили, а я лишь хочу, чтобы они в любой ситуации людьми были, че-ло-ве-ка-ми! Не поняли.

Прошло ещё некоторое время, и я встретил его на Невском. Он был по-настоящему счастлив: «В Таллине, кажется, выходит моя книга. Рукопись уже сдана в набор, представляете!» Преждевременно я поздравил его: набор рассыпали. Это – как запретили птице петь…»

 

В заключение несколько строк из книги Попова.

 

«Служба его в армии вроде как самая закрытая часть его жизни – военная тайна! – пишет Валерий Георгиевич. – Никому из его биографов не пришлось посетить затерянное в тайге селение Чинья-Вырок близ посёлка Иоссер, где он служил».

 

Разумеется, это преувеличение: никакой тайны тут нет. Да и какие тайны могут скрываться в этой дыре? А вот почему за полвека с лишком никто в войсках (кроме Слободянюка) ничего не написал о Довлатове, никого из его сослуживцев и командиров не отыскали и не расспросили – тайна, поистине покрытая мраком.