Гносеологическая гнусность

№ 2026 / 35, 03.09.2026, автор: Светлана КРЮКОВА

Преемственность в литературе не всегда очевидна, критики и литературоведы прилагают немало усилий, чтобы показать «откуда ноги растут». В этом всегда есть оттенок принижения, разоблачения то ли плагиата, то ли желания писателя обмануть если не всех, то своего читателя, чтобы он не ушёл сравнивать, искать параллели.

Евгений Замятин и Владимир Набоков, две фигуры, отстоящие друг от друга не только в качестве текста, но и в философии. Второй ушёл далеко от первого в плане метафизики, его роман «Приглашение на казнь» – это калейдоскоп фотографических описаний, постепенно создающих тяжелейшую атмосферу. Взвинчивание, желание запутать читателя в противовес Евгению Замятину, пытающемуся распутать некие этические следствия романа Александра Богданова «Красная звезда», создаёт эффект отката маятника в сторону утопии, но почему-то считается антиутопией.

 

 

В чём утопия «Приглашения на казнь»? Во всеобщей радости узнавания. Одинаковости. Одинаково-разные люди дышат одинаковым воздухом, узнают друг друга по зловонному дыханию и свято чтут свои границы. Непрозрачность в этом симулякре общества оказалась тем преступлением, которое сообщество одинаково-разных людей не смогло простить, поскольку она является заразой, опасной идеей, которою нужно уничтожить.

Не случайно роман был издан под эгидой США в 1937 году и предназначался для распространения в СССР. Идеологически он должен был стать непрозрачной бомбой, способной сдетонировать в определённых кругах – студенчество, интеллигенция, творческая прослойка.

Совсем не хочется вникать в перипетии вымышленных героев, страдания главного героя. Это лишь затуманит разум. Хочу лишь сказать, что главную бомбу Владимир Набоков заложил в название. Приглашение читателя на собственную казнь он завуалировал под приглашение на казнь главного героя. Читатель сам должен решить для себя, какой он, прозрачный или непрозрачный. В какую сторону ему – за главным героем или в обратную. Это своего рода чистилище, но правила игры запутаны!

Роман и сейчас приглашает читателя на собственную казнь. Он – лаборатория, в которой разыгрывается драма идей. Ловушка захлопнулась, как только читатель взял книгу в руки, он уже подключён к детектору лжи и выход покажет, есть у него голова или её нет. Аннушка разлила масло уже в первом слове романа – в названии. В незнании того, кого приглашают на казнь. Исторически «гносеологическая гнусность» скоро станет краеугольным камнем приближающегося фашизма. Она и сейчас актуальна. Как лакмус.

Наш мир, современность – это прозрачность, доведённая до высшей точки кипения, вслед за ней лишь отказ от личности, обезглавливание человека.

Камера Набокова выстроена вокруг читателя. Это скорее не казнь, а превентивная санитарная мера: устранение того, что вне системы. Камера чистилища? Человеку нужно быть запертым в камеру и охраняемым правилами общежития, так безопаснее. Ты тоже здесь, в этой камере. Вопрос остаётся открытым – вслед за чистилищем что?

 

 

Четыре вида казни:

Богданов описывает это с холодной точностью инженера. Электрический стул. Ток высокого напряжения подаётся через специальные электроды. Смерть мгновенна. Здесь полное отсутствие жестокости, безличная физика процесса. Палач как профессия упразднён. Стерильное уничтожение. Чувствуется брезгливость и желание отодвинуть этические вопросы за грань рефлексии.

У Замятина прозрачный купол и чистая вода (эстетизированная, почти красивая). Это уже казнь как эстетика, как в Древней Греции приравнена к этике. Ритуал. Литургия. Приносится жертва – погружение в язычество. Но язычество математическое. Прогресс как религия. Это не казнь, а спектакль. Безупречность перехода в мир иной.

Набоков – гильотина. Средневековье. Но вспомним, что это читателя пригласили пережить собственную казнь. Может, поэтому такая вольность выбора? Вопрос к читателю: ты прозрачен или непрозрачен? Автор оставляет читателя в камере, где тот сам должен решить, что происходит именно с ним: казнь или освобождение.

Аннушка разлила масло – это тоже казнь. Казнь без палача. Смешная казнь. Бессмысленная. Но с глубоким смыслом. Атеисты тоже идут на смерть! На казнь. За безверие.

Но главное, что все эти казни есть отражения казней египетских. Это уже археологический слой. Это не заимствование, развитие идеи во времени. Египетские казни были знаками наказания за безверие. Если присмотреться, то все эти казни – египетские. Набоков, пожалуй, самый изощрённый их последователь, поскольку оставляет право читателю на выбор своей казни. Египет – это время, а не место.

А если посмотреть всю русскую литературу – есть ли в ней отсутствие казни? Достоевский попытался доказать, что смерть от топора менее трагична казни души. Очень старался, но лично мне Раскольникова нисколько не жаль. Наверно, у меня не такая чувствительная душа.

Гносеологическая гнусность – это находка в русской литературе. Обозначен сам предмет, по которому все казни производятся. Непрозрачность. Сложность. Сложность и есть преступление. И поныне.