К 80-ЛЕТИЮ Л. ГУБАНОВА

№ 2026 / 28, 16.07.2026, автор: Александр БАЛТИН

Есть необычная цветность, интенсивная перенасыщенность цветом в созвучиях, выпущенных в мир Л. Губановым: выпущенным из подпольья, поскольку при жизни было опубликовано лишь 12 строк…

 

 Явь, как скрещение цветов и ощущений: невероятно пёстрое месиво, завораживающее чрезвычайно:

 

Молись, гусар, пока крылечко алое,

сверкай и пой на кляче вороной,

пока тебя седые девки балуют

и пьяный нож обходит стороной.

 

Молись, гусар, отныне и присно,

на табакерке сердце выводи,

и пусть тебя похлопает отчизна

святым прикладом по святой груди.

 

Молись, гусар, за бочками, бачками

на веер карт намечены дуэли,

да облака давно на вас начхали,

пока вы там дымили и дурели.

 

Азарт владел Губановым: ощущение жизни словно срывалось суммой искр с проводов пальцев.

Мнится – перенапряжённо жил: не отсюда ли избыточный алкоголь, способ приглушить изводящее душу и мозг горение?

 Сложно организованные лабиринты его стихов, где новые ответвления движения словно вырастают из новых значений, какими начиняет привычные слова: будь то ворота, или арка:

 

Ворота – это ворковать, возвратиться.

Арка – алкать славы.

А калитка – это – пойдём, коли так.

Вишня! Моя последняя баба

знает, что такое нож, и верит в Бога,

но брови поднимаются в девять баллов,

а слёзы на бал пробивают дорогу.

 

Строки порой идут сплошным накатом, волны их накрывают, и йод заката не успокоит пореза души, не даст возможности посидеть в тишине, раз всё так рвётся, нервно вибрируя, завораживая:

 

Всё переплыл, всё переплавил

и с красной нитью переплёл,

от непонятных слов избавил,

а все понятные – извёл,

истосковал, забыл, измерил,

и йод заката наутёк

пустился, перепутав берег,

где я тебя всю жизнь берёг.

 

Красной нитью сияет – ощущение жизни, как цветового фейерверка, как чудо, какое надо истолковывать, целостность имея в виду, но мир – калейдоскопичен.

Мир мельканий.

…сбивает порой речь, нарушая привычные лады сочетания слов, сбивает, прорываясь к собственному, точно мерцает запредельностью, языку, и, играя только по своим правилам, добивается стереоскопического эффекта:

 

Сиреневый кафтан моих обид…

Мой финиш сломан, мой пароль убит.

И сам я на себя немного лгу,

скрипач, транжир у поседевших губ.

 

Но буду я у родины в гостях

до гробовой, как говорится, крышки,

и самые любимые простят

мой псевдоним, который стоит вышки.

 

Рвался к славе – конечно: ведь жил в те времена, когда поэты становились знамениты.

Рвался, ничего не получив при жизни: слишком необычные фейерверки запускал, не могли они отразиться в зеркалах советской печати, но стихи Губанова остались – всей неистовой пестротой, всем невероятным своим цветовым месивом.