Позывной «Касяк», или как на войне ошибки становятся судьбой

№ 2026 / 28, 16.07.2026, автор: Александр МАЛЬКЕВИЧ

Позывной свой Анатолий получил еще до войны. На гражданке, в теплоснабжающей компании, куда устроился в 2020-м. По профессии — техник-механик. Чинил трубы по всему городу: горячая вода, отопление. Однажды он соединил не ту трубу с «той». Вода, конечно, пошла. Но не туда. Мастер, мужик с лицом бывшего прораба и нынешнего стоика, только вздохнул тяжело и выдал: «Косяк».

Слово прилипло намертво. Как банный лист к спине. Как погоняло в школьном дворе. Как проклятие, которое работает лучше любого сглаза.

С тех пор его так и звали.

В 2022 году он пришел на фронт. И позывной, естественно, приехал с ним. Потому что на войне, как известно, ничего случайного не бывает. Особенно с позывными. С ними на фронте — отдельная история. Их дают по-разному: кто-то сам себе выбирает, кто-то получает от командира, кто-то — от жизни. А кто-то — благодаря канцелярской ошибке.

Так и «Косяк» стал «КАсяком».

Когда его записывали на пункте отбора, кто-то из делопроизводителей с устало-равнодушным лицом и шариковой ручкой в руке написал именно так. С ударением на первый слог. Может, устал. Может, не расслышал. Может, просто решил добавить войне чуть больше абсурда.

Сначала «КАсяк» пытался ошибку исправить. Говорил:

— Ребят, ну там написали неправильно…

Ему отвечали:

— А нам какая разница? Ты же откликаешься.

Он откликался. И привык.

А еще в их же штурмовом отряде «Горца» Спецназа «Ахмат» служил боец  МАнтер,  который хотел быть Монтером.  По профессии, по сути, по смыслу. Но на том же пункте отбора его тоже записали с ошибкой. И теперь его позывной звучит почти как имя древнегреческого героя. Или как кличка борца. В общем, тоже прижилось.

А в соседнем отряде был ХАрват. Понятно, что хотел быть Хорватом. Красиво, загадочно, с налетом балканской романтики. Но позывной «Хорват» уже был занят. Кем-то другим. Пришлось становиться Харватом. С ударением «не туда» — и ощущением легкой несправедливости. Но — что поделать.

КАсяк, МАнтер, ХАрват.

Звучит почти как рок-группа. Или как список персонажей из абсурдистской пьесы. Но это — реальные люди. Реальная война. И реальные позывные, с которыми они идут в бой, спасают друг друга, смеются над собственной судьбой и продолжают жить.

Потому что на войне не всегда важно, как тебя назвали. Важно, кем ты стал.

Касяк говорил, что серьезных провалов за время войны у него не случалось. Ну, то есть таких, чтобы прямо «все, приехали, капут, товарищи». Мелочи — были.

Колесо на командирской машине пробил. Ну, не специально же. Просто ехали, а там — что-то острое. Командир, правда, посмотрел на него так, будто Касяк лично это что-то острое туда и положил. Но промолчал. Великодушно.

А как-то раз он забыл выключить РЭБ — систему радиоэлектронной борьбы. Аккумулятор, естественно, сел. Наглухо. Пришлось «прикуривать» от соседней машины, ругаться вполголоса и клясться, что «больше никогда». Вот и все «косяки» на войне.

Позывной остался. А репутацию, выходит, не подтвердил.

— Я ж говорю, — философски заметил как-то Касяк, — позывной — это не диагноз. Это — напоминание.

— О чем? — спросили его.

— О том, что все могло быть хуже.

… Первая командировка у него была в Соледар. И осталась в памяти отчетливее всего.

Зашли на штурм. Заняли позицию. Обустроили окоп — дело привычное, почти домашнее. Вечером пришла смена — легли отдыхать. Ночью Касяк спал крепко. Как младенец. Как человек с чистой совестью. Как тот, кто вообще не в курсе, что творится вокруг.

 Утром проснулся. Пацаны сидят, смеются, переглядываются:

— Ты ничего ночью не слышал?

— Нет, — удивился Касяк. — А что?

— Выйди, посмотри сбоку на окоп.

Касяк вышел. Включил камеру на телефоне (потому что если это не снять — никто не поверит).

И… в метре от окопа торчал НУРС. Неуправляемый реактивный снаряд. С вертолета. Воткнулся в землю — и не взорвался.

Если бы взорвался — окоп накрыло бы вместе со всеми, кто внутри. Вместе с Касяком. Вместе с его сном. Вместе с его мирными сновидениями о доме, чае и теплых батареях.

Касяк посмотрел на снаряд. Потом на пацанов. Потом снова на снаряд. И только плечами пожал:

— Ну… я ж спал.

—  Как ты вообще спал?! — не выдержал кто-то.

— А что такого? Устал же.     

У Касяка была такая особенность. Как только начинался артобстрел — его  клонило в сон. Не из страха. Не от шока. Просто — организм так решал. Мол, «все, парень, ты тут ничего не решаешь, давай-ка усни, и проснешься, когда все закончится».

Товарищ с позывным Чех (Саня, родом из Луганска, но с чешскими корнями, а может, просто любил пиво) постоянно подшучивал:

— Ты так всю войну проспишь, Касяк.

Тот не спорил:

— Зато, — говорил он, — и не страшно особо.

Там же, в Соледаре, был у них еще случай. Продвигались на зачистку мимо терриконов. Путь лежал по узкой тропе. Очень  узкой. Справа — стена. Слева — пропасть. Вниз, в темноту, на глубину пятиэтажного дома. Внизу — вода. Холодная, черная, равнодушная.

Шли гуськом. Переговаривались вполголоса. Кто-то пошутил:

— Не дай бог кто покатится —  вытаскивать не будем!

Смеялись нервно. Шутка была не очень чтобы смешной.
Добрались до места, где надо было перелезть первому, а потом помогать остальным. Прошли почти все. Последним шел боец с позывным Тюмень. Крепкий мужик, надежный, но, видимо, уставший. Или просто невезучий.
И вот он чуть не сорвался. Нога соскользнула. Тело качнулось. На долю секунды все замерли. А потом — рванулись. В последний момент его успели поймать за руку.

Тюмень свободной рукой воткнул штык-нож в склон, подтянулся — и залез. Все выдохнули. И снова смеялись. Долго. Истерично. С облегчением.

— Тюмень, ты чуть не стал Тюменским озером, — сказал кто-то.

 — Заткнись, — ответил Тюмень. Но тоже улыбался.

Потому что на войне смеются не от радости. Смеются — чтобы не сойти с ума.

А в подвале убитого дома под Соледаром нашли старый самовар. Советский. А может, еще дореволюционный — медный, с патиной, с длинной трубой, на углях и шишках.

— Ребят, — сказал кто-то, — а давайте его запустим?

— Ты серьезно?

— А че? Чай же надо.

Вытащили длинную трубу. Вывели ее из подвала на первый этаж, чтобы дым не душил. Надели на самовар. Стали разжигать. Не разжигается. Пробовали углями. Пробовали щепками. Пробовали газетой (которую, кстати, тоже нашли в подвале — «Правда» за 1987 год, статья про пятилетку). Все бесполезно.

Тогда товарищ с позывным  Ленин (Царствие ему Небесное — погиб позже, в другом бою, но тогда был жив, весел и полон идей) придумал:

— А давайте порох от РПГ?

— Чего?!

— Ну, порох. От гранаты. Наломаем, закинем внутрь. Он ж горит отлично.

Наломали. Закинули. Самовар вспыхнул, как ракета на старте. Пламя рвануло вверх по трубе. Все отшатнулись. Потом — накрыло смехом. Таким, что слезы из глаз. Горячий чай в подвале тогда не переводился. Всю ночь. И всю следующую. Пили, грелись, шутили, что если Ленин когда-нибудь откроет кафе, то оно точно сгорит в первый же день.

Ленин только усмехался:

— Главное — результат.

Соледар врезался в память и первыми близкими, ставшими «двухсотыми». Двое из его группы тогда погибли.

Сам Касяк получил ранение — и как последствие пневмоторакс. Потом еще одно — снова пневмоторакс. Оба раза — закрытые. Выжил.

— Чудом, — говорил он. — Боженька отвел.

Просто. Без надрыва. Как о факте.

В начале августа 2024 года Касяк приехал в гости к близкому товарищу — Васе, позывной Зима. Тот тоже служил в «Ахмате», только в части, которая стояла на границе Белгородской и Харьковской областей. И в первую же ночь их чуть не накрыла «Баба-Яга» — тяжелый дрон-бомбардировщик, который летает, сбрасывает смертельные «гостинцы» и уходит, как призрак.

Во вторую ночь — снова. На третью ночь Касяк не выдержал:

— Вася, слушай, давай придумаем, как ее поймать?

У Зимы были идеи. У Касяка — руки и желание. Воплотили вместе. Детали — военная тайна. Но результат — «Бабу-Ягу» поймали и уничтожили. За это Касяк был награжден орденом Спецназа «Ахмат».

Касяк рассказывает об этом спокойно. Без пафоса. Без лишних слов. Как будто речь о том, как починить трубу, а не о том, как остановить вражеский дрон со смертоносным зарядом.

— Ну, сделали и сделали, — говорил он. — Че теперь?

«Бабу-Ягу» они с товарищем завалили — он это помнил четко — 5 августа 2024 года. А уже на следующий день враг прорвался в Курскую область.

И Касяк так и остался здесь — вместе с боевыми товарищами был переброшен на 100 километров севернее, удерживать русскую землю от врага.

И удержали, и освободили. И Георгиевский крест в награду за «не косячную» работу получил.

Вообще Толя шутит, что на фронте никаких «косяков» старается не допускать: здесь цена ошибки — жизнь. И не только своя, но и товарищей.

— Знаешь, как на войне отличить косяк от подвига? — спрашивает он и сам же отвечает: — Никак. Пока не закончится. Если выжил — подвиг. Если нет — косяк. Вот и вся философия.

И через паузу:— Ладно, шучу. Но доля правды есть.

Потом добавляет:

— Понимаешь, на гражданке косяк — это когда трубу не туда подключил. Ну, затопило кого-то. Неприятно, но починим. А здесь — косяк один, и все. Ты, товарищи, задача. Разница, как говорится, ощутимая. Вот и стараешься.

Кстати, есть старый армейский анекдот: приходит солдат к командиру и говорит: «Товарищ командир, я накосячил». Командир спрашивает: «Что случилось?» Солдат отвечает: «Да ничего. Просто хотел предупредить заранее — на всякий случай».

Касяк этот анекдот любит. Потому что в нем — вся суть фронтовой жизни. Ты можешь быть сколько угодно внимательным, опытным, осторожным — но война всегда оставляет за собой право на случайность. И единственное, что ты можешь сделать, — это не дать этой случайности сожрать тебя изнутри. Не загнаться. Не зациклиться. Пошутить — и идти дальше.

Потому что война — это не только кровь, грязь и страх. Война — это еще и братство. И юмор. И жизнь, которая продолжается даже там, где, казалось бы, ей не место.

Так и живем.

Так и воюем.

С ошибками в позывных. Но без ошибок в выборе.