Про писателя Битова
№ 2026 / 42, 23.10.2026, автор: Геннадий ОПАРИН
Тула. Осень. Дождь, не выдыхаясь, ритмично бьёт в стекло окна. Два часа ночи. Передо мной давно подаренная недавно ушедшим из жизни автором книга – роман «Пушкинский дом». Я отрываю глаза от текста. Пёстрая в бежевых тонах стена спальни. А он ведь гений… Самый настоящий гений… Ты столько лет был знаком с самым настоящим гением… Первого ряда.
Теперь, когда совсем скоро наступит дата восьмилетнего ухода из нашего мира этого непомерно большого для современности писателя, очень хочется его вспомнить. Таким, каким он запомнился при жизни. Это рассказы из моей ещё ненапечатанной книги «Яснополянские истории».
Битовский парк
Признаюсь, название это я взял у журналиста и фотокорреспондента Игоря Маслова, в 2011 году очень образно описавшего начало этой истории. Надеюсь, что у коллеги не будет ко мне серьёзных претензий.
В Москве есть множество разных парков, принадлежащих разным государственным и негосударственным, частным и общественным организациям, и заселённых сотнями, тысячами, сотнями тысяч… нет, миллионами разных деревьев. В Ленинграде, нынешнем Санкт-Петербурге, городе, где родился Андрей Георгиевич Битов, ситуация с деревьями и парками, наверняка, никак не хуже.
А вот с его, писателя Битова, личным городским парком обстоятельства складывались куда сложнее, драматичнее и в тоже время «по-битовски» пейзажнее. Весь городской парк этого знаменитого писателя нам пришлось перевезти на территорию филиала музея-усадьбы Льва Николаевича Толстого «Ясная Поляна» в Пирогово. В одном полиэтиленовом пакете.
Как-то осенью, а если быть точным, то в ноябре 2012 года, готовя «Писательские встречи у Камня Хаджи-Мурата», я приехал за Андреем Георгиевичем на его московскую квартиру и застал мэтра в раздумьях о судьбе одного городского тополя. Тогда мы ещё не догадывались, что он – это она, осина, то есть он, «тополь дрожащий».
Андрей Георгиевич очень кратенько рассказал мне историю о семечке Дерева, занесённого ветром в щёлку между кирпичами карниза под одним из окон его квартиры в «сталинской высотке» и проросшего оттуда маленьким трогательным тополем.
Деревья, они ведь такие существа, с которыми человеку жить легко. Они не обижаются на невнимание, нытьём не требуют кормления и заботы, на них приятно смотреть и говорить с ними можно хоть днём, хоть ночью. Они, независимо от своего возраста и размера, намеренно не обидят ни одного, даже самого маленького или слабого теплокровного… Кроме того, деревья по своей воле не бросают и не уходят от человека. Они или кем-то из людей насильственно пересаживаются или умирают, не заслужив упрёков и обвинений в предательстве, вероломстве или прелюбодеянии. А ещё… Их не надо хоронить как кошечек, собачек и хомячков, опуская с душевным надрывом в сырую ямку. Им, деревам, именно так: выкопав ямку, дают люди вторую жизнь или новое местожительства. Те самые люди, которых посаженные и выращенные ими деревья потом, как правило, переживают.
Я думаю, именно за эти качества большой писатель и глубоко непростой человек смог привязаться к этому чуду природы, божьей волею ставшего его ближайшим соседом.
Так или нет, но дерево росло, по сезону зеленело и радовало близкого к нему человека, пока столичные коммунальщики по своим, обоснованным целесообразностью городского хозяйствования причинам, не учитывающим тонкостей взаимоотношений отдельного человека с отдельным деревом, не уничтожили маленького тополя с автовышки большим железным топором.
Заступничество человека, даже всемирно известного писателя, не помогло сохранить жизнь его бессловесному приятелю. Но Дерево…
Дерево оказалось настоящим бойцом. На следующий год, сохранив в глубине кирпичной кладки времён культа личности свою крохотную жизнь, оно снова вытянулось на свет и зазеленело. Дальше – больше…
Бдительные «супостаты-коммунальщики» с наточенными за зиму топорами не дремали, и писателю посыпались требования обеспечить возможность прохода через его жилплощадь для уничтожения древесной поросли. Гоняться за каждым растущим из карниза деревцем с мощной автовышкой, видимо, накладно даже для бюджета Первопрестольной.
Но Битов, и мне приятно об этом писать, своих никогда, насколько я знаю, не сдавал, даже если свои – просто «тополя дрожащие». Он воевал за жизнь соседа до поздней осени, воевал бы, наверное, и дальше, если бы не стал бывать у нас в толстовском Пирогове.
В мой приезд к нему осенью 2012-го Андрей Григорьевич попросил взять Дерево и перевезти его на постоянное место жительства в Пирогово. Перспектива такого переезда для столичного жителя, конечно, не блестящая, но, слава богу, деревья – не мы. Или правильнее – «немы»? Смене московской жилплощади на нашу сельскую, пусть графскую и временами даже княжескую,усадьбу Дерево не противилось. И мы приехали на писательские встречи у Камня Хаджи-Мурата втроём: Писатель, Дерево и я.
Думаете, это конец? К моему стыду, нет…
В хлопотах по встречам, пребываниям и проводам гостей, про нашего живого деревянного спутника, томящегося в цветном полиэтиленовом пакете, я совсем забыл. На целую неделю…
Спохватившись и спешно выбрав местечко для ПМЖ «беженца из Московии», мы с рабочим зелёного хозяйства, добросовестным деревенским парнем Володей Леоновым, быстро, но заботливо Дерево посадили.
На вопросы писателя по телефону: «Как там мой тополь?» – я, краснея, искренне отвечал: «Андрей Георгиевич, сам переживаю. Придёт весна – увидим…». И Дерево опять оказалось бойцом… Оно за осень и зиму умудрилось выздороветь, укорениться и прижиться на тульской земле, а весною, как положено дереву из «хорошего семейства», зазеленеть. Но и это ещё не все…
Летом, выкашивая траву, добросовестный Володя Леонов скосил Дерево триммером… Под ноль.
Когда мне случалось в тот год говорить с Писателем по телефону, то на его вопросы о здоровье Дерева, я выкручивался, корча из себя обиженного: «Андрей Георгиевич, вам что, больше спросить не о ком? Например, как ты жив-здоров, Геннадий? А то: как Дерево? Дерево, оно и есть дерево. Как…»
На самом деле я сам о нём очень переживал, о Дереве… А потом в других заботах на какое-то время совсем забыл. И как-то раз…
– Слушай, а скажи мне, Владимир Васильевич, ты помнишь то Дерево, которое мы с Андреем Георгиевичем Битовым привезли из Москвы? Мы с тобой тогда его совсем засохшее посадили. Помнишь? Ещё с нами тогда Геоцентов был. Помнишь? Ну то, которое ты следующим летом не заметил в траве и под чистую скосил? Вспомнил? Нет?
– Конечно, Геннадий Леонидович, вспомнил… Оно уже выше меня вымахало, ваше Дерево. Пойдёмте, покажу. Во уже какое…
Мы спустились ниже усадебного дома и…
– Е… Вот это да! Я же его давно вижу, а что это оно и есть, не знаю… Ну молодец! Ну просто… Вот это номер! Ну… А ты чего молчал?
– А вы не спрашивали, вот и молчал. Растёт и растёт себе.
Несколько дней после нашего с Деревом свидания я жил на гребне волны. Забывал о дереве, но ища причину постоянного душевного подъёма и спрашивая себя: «Отчего?» – вспоминал Дерево, и становилось ещё «подъёмнее»…
Найдя повод, я позвонил Андрею Георгиевичу и между словесных штампов вставил:
– Андрей Георгиевич, вы своё Дерево-то помните? Ну то, которое из карниза? Так вот, вымахало в два моих роста! Не верите?! Приезжайте посмотреть…
P.S. На 80-летие Андрея Георгиевича Битова, отмечаемого по обыкновению в Пушкинском музее, мы, сотрудники Пироговского отдела, совместно с коллегами-газетчиками подарили ему парковую, на ленинградские мотивы, скамью «Белые ночи», сидя на которой, в атриуме московского музея Пушкина, классик на томе даримой мне «Империи в четырёх измерениях» написал: «РАЗРЕШАЮ», тем самым давая мне всю полноту творческого своеволия в отношении даримой ему на юбилей скамьи. Скамьи Битова под деревом Битова. Эта скамья с лежащей на ней кованой железной копией книги А.Г. Битова «Кавказский пленник» стоит теперь под битовским тополем дрожащим в Пироговских имениях графов Толстых. Его можно увидеть и даже легонько потрогать…
Момент истины
Эта история, рассказана мне Людмилой Долгиной – изумительной женщиной, знатоком, глубоко понимающим Толстого и мировую литературу вообще, многие годы работающей старшим редактором у нас в яснополянском издательском доме.
Её, по совести, нельзя назвать литературоведом в том смысле, к которому мы в последнее время привыкли, поэтому я буду в отношении этой незаурядной женщины пользоваться понятием «литературолог». Слово, которое умудряется оставлять после себя ощущение недавнего присутствия на очень хорошей лекции по древнегреческой литературе, читаемой «толстоведом» Шифманом на медицинском факультете Тульского государственного университета. Сложно? Да! Но ведь и знакомая моя – человек совсем не простой.
Придя руководить Ясной Поляной, Владимир Ильич Толстой решил вернуть ей, Ясной Поляне, настоящую живую литературу. Искусство, которое тут же, с присущим его характеру образным натурализмом, без стеснения сдвинуло в сторону расцветавшее здесь много лет буйным цветом ангажированное литературоведение. Литературоведение, тяжело вздохнув и брезгливо поморщившись, отодвинулось к краю.
В музей стала приходить живая, со всеми своими внутренними процессами и продуктами жизнедеятельности, российская многонациональная литература. А самое страшное и невообразимое – в музей стали приезжать настоящие живые писатели…
И вот во время одной из ещё не ставших традиционными «Писательских встреч в Ясной Поляне» моя знакомая, не сложившийся школьный учитель, но одарённый журналист, получила задание редакции взять интервью у широко известной интеллигенции советской и высоко ценимого интеллигенцией, ставшей к тому времени зарубежной, признанного мастера современного текста писателя Андрея Георгиевича Битова.
Что проще – поговорить с человеком, никогда не бывшим явным диссидентом, но всегда имевшим собственное, ни от кого не зависимое мнение по любому вопросу. Ну или хотя бы записать его взгляды, например, на современную литературу, поэзию, музыку, живопись, журналистику, советскую и зарубежную культуру, политику, мироздание… Да на всё что угодно, лишь бы эксклюзивно и в подлинных декорациях всемирно известной Ясной Поляны. По большому счёту, всё было предельно внятно: есть человек, гениально пишущий, и есть человек, способный и готовый интересно написать о гениально пишущем человеке. Вперёд!
Половина первого дня ушла на разговоры с сотрудниками, узнавание характера, пристрастий, индивидуального распорядка дня объекта профессиональной охоты (он, настоящий распорядок, разительно отличается от официального) и определение путей подхода к цели. Ещё один день потрачен на то, чтобы отловить писателя в состоянии вертикальной членораздельности, но это, как показал живой опыт, оказалось задачей почти невыполнимой. Мастер «мысле-текста» всё время находился в состоянии элегантного белого костюма, перекинутого через руку кого-то из молодых и крепких собратьев по литературному цеху: бережно укладываемого на кресла, стулья и скамейки при вынужденных или запланированных остановках. А самое обидное, что его авторитет среди коллег был настолько непререкаем, что за всё время писательских встреч ему ни разу не забыли налить, а он ни разу не пренебрёг этим воспользоваться.
Сонм сопровождающих журналистов, получивших задание редакций на эксклюзив, ввиду бесперспективности ожидания, изнурительности сопровождения писателя по его непредсказуемым «трое-к-ториям» и неотвратимо близящегося окончания творческого форума, начинал таять на глазах. Ограничившись или удовольствовавшись общими планами и поверхностными суждениями, журналистская стая начала активно выветриваться. И вот из пишущей для СМИ братии уже никого и не осталось. Последний коллега, реально плюнув и махнув на прощание рукой (что мы, сами не придумаем и не напишем?) покинул мою изумительно терпеливую знакомую. Да и она, как романтик-реалист, уже всерьёз подумывала отправиться восвояси вслед за остальной газетной публикой и удерживалась только великой настойчивостью еврейских женщин в достижении намеченной цели, как вдруг…
Уже на самой поздней заре журналистской надежды, за самым финишным писательским столом, в те самые короткие мгновения, когда прозрачная и слегка медлительная влага в последний раз в этих астрономических сутках наполняла гранёный стакан, мастер неожиданно для всех открыл глаза и, посмотрев на Мир и его обитателей совершенно понимающими глазами, начал вдруг говорить.
В этот момент весь логос, вся тайна мироздания умещались между губами говорящего и гранями стекла, наполняемого ставшей в эти секунды невероятно тягучей и нереально икрящейся жидкостью… Но вот ёмкость наполнена и опустошена, реальность и обыденность втиснулись на прежние места, у гения теперь уже совсем иные заботы, а в присутствующих – тающее послевкусие вечности…
Окормление
Это история моя. Как по-вашему, я имею право на свою собственную историю? Если считаете, что нет, то чего проще – не читайте её.
Всё случилось, как всегда, закономерно-случайно. В тот раз я, по обыкновению, пришёл к своему старшему другу журналисту Константину Александровичу Шестакову. Зашёл в гости и всего на «пару минут». Ему в это время на электронную почту пришло от одной нашей общей знакомой письмо с прикреплённым файлом. Прикреплённым файлом оказался только что сочинённый этой нашей общей знакомой рассказ.
Константин Александрович решил его тут же прочитать, а чтобы я в это время не скучал, он решил прочитать рассказ вслух. Прочитал…
– Ну и как тебе Муркин рассказ? Нравится?
– Нет.
– Это почему?
– А чему здесь нравиться? Это рассказ про что? Всё тут – много слов ни о чём. Не знаю, может быть, это редкая творческая неудача или наоборот удача, а на мой взгляд, просто мура-мурой.
– Ты какой! Сам попробуй напиши хотя бы один рассказик, а потом уже: ни о чём, мура-мурой…
– Александрыч, вот без дураков, сяду и напишу.
– А ты напиши…
Через неделю я пришёл к Шестакову уже не просто в гости, а с тремя не очень длинными рассказами. Прочитал. Волнуюсь. Молчит…
– Ну как?
– Что как?
– Рассказы, говорю, как?
– А что рассказы? Ничего… Нормально. Рассказы как рассказы.
– Что, вообще ничего?
– Да нет, нормально. Дальше пиши…
В общем, не окрылил. Три моих первых распечатанных на бумаге рассказа остались жить в темноте рабочего портфеля, и жили они там забытые месяца три или четыре. А потом…
В Ясную Поляну приехал Андрей Георгиевич Битов с главой Издательского дома «Фортуна-Эл» для презентации книги «Хаджи-Мурат. Иллюстрации Евгения Лансере» (М: Фортуна-Эл, 2011).
Утром, сидя в яснополянской гостинице, в добротном VIP-номере за «чаем с классиком», я в очередной раз услышал от Андрея Георгиевича Битова порицания в свой адрес по поводу того, что я всё ещё не сподобился подробно написать историю Камня, то есть полную версию возникновения Памятного камня Хаджи-Мурату и всем погибшим во всех кавказских войнах. Того самого, что стоит на краю того самого поля, где родилась последняя в жизни Льва Николаевича Толстого повесть. От мысли до идеи, от идеи до действия, от первых шагов до открытия и так далее, с подробностями…
– Если сам не можешь писать, ты хотя бы надиктуй на диктофон, и передай запись мне, а то всё забудется и пропадёт. Я напишу всё с твоей подписью. Ты вообще писать-то пробовал? Хоть что-нибудь?
– Пробовал.
– Ну и как? Получалось чего?
– Не знаю.
– Как не знаешь?
– Вот так, не знаю…
Тут в мою авантюрную душу контрабандой проникла шальная идея, высказав которую, я тут же об этом пожалел:
– Андрей Георгиевич, в этой сумке лежат три моих отпечатанных рассказа. Хотите послушать? Можете? А то я… В общем, я, правда, не знаю, получилось или не получилось. Я понимаю, что вам слушать дилетанта…
– Ну давай, читай.
Вот в этот момент я как раз и пожалел о том, что всё это затеял. От волнения несколько раз перерыл всю сумку и, к ужасу и счастью, я их таки нашёл.
Вдохнув побольше воздуха, ругая себя за самомнение и несдержанность, я начал читать. Сердце колотилось, как перед первым прыжком с парашютом. Страшно. А чего страшно? Сам не знаешь, чего, а боишься. Неудачи? Позора?
Пару-тройку раз Битов смеялся, а потом минуты две молчал.
– Ты Виктора Конецкого читал, мариниста?
– Конечно. Почти всего…
По душе растекалась противная горьковатая желчь. Сейчас скажет: «Ты его, Виктора Конецкого, ещё почитай. Поучись. Потом ещё поработай… А уже потом…».
– Ну так вот, Гена, тебе у него учится уже нечему. Напишешь с десяток рассказов, я помогу тебе напечататься.
Я сидел и не верил своему счастью. Неужели то, что написано, сам легендарный Андрей Битов (которому, стесняясь, приносил на рецензию свои первые рукописи молодой Довлатов) не посчитал мою писанину пустышкой? Неужели это правда интересно, и кому-то правда захочется читать? Неужели что-то получилось? Неужели… Ух ты!
…На моё 50-летие в Издательском доме «Ясная Поляна» вышла книга «Призраки покинутого берега. Из воспоминаний морского пехотинца СССР», первые три рассказа в ней и есть те самые. Первые.
А ведь говорил мне Лев Николаевич: «Если можешь не писать – не пиши». Значит, простите, не могу…
Герои и Авторы
Когда-то, вовсе не так давно, я начал писать рассказы. С тех пор пишу только их. Почему рассказы? Порой мне самому это очень интересно…
– Ты Пелевина читал?
– Что?.. Да, конечно, читал. А что случилось?
– А что ты у него читал?
– Начал с «Generation «П», очень понравилось. Потом кучу коротеньких вещиц. Тоже очень… Позже – «Омон Ра», «Чапаев и Пустота»… Ну и так далее.
– Роман «Т» читал? Про Толстого.
– Да, но не до конца. До того места, где про Достоевского и трупаков. До этого нравилось, а тут разочаровало… Бросил.
– Зря. Нужно было дочитать. Пелевин живёт на то, что пишет. Ему в одной книжке нужно писать для разных людей.
– Даже не знаю… Мне такой подход не нравится.
– Ты помнишь его диалоги в «Т»?
– В смысле?..
– Диалоги Толстого с Ариэлем, помнишь?
– Ну, если постараться, то могу припомнить. А что там?
– Он сделал настоящие диалоги с Толстым. Понимаешь?.. Это, как если бы Толстой сам с этим Ариэлем говорил. Понял?
– Да. Кажется, да… Вы думаете, что прямо как Толстой?
– Это точно. Пелевин к тексту подходит серьёзно.
– Прямо вот настолько серьёзно-серьёзно?
– Ты не смейся, прямо так серьёзно.
– У меня сын Никита и зять Алексей по образованию – религиоведы. Зять, Лёшка, он религиовед по призванию и по складу ума. Так вот, он говорил мне, что в «Generation «П», в части древних религий, всё написан правильно. Практически научно. Зять в этом вопросе для меня, как не крути, серьёзный авторитет.
– Хорошо, когда зять авторитет. Хоть в чём-то…
– Да, мы, «тестья», к своим зятьям редко бываем справедливы. Только с годами. Наверное, за отцовской ревностью не хотим видеть личность. И Лев наш, Николаевич Толстой, тоже… Нет, у меня не так, я стараюсь. Я ведь тоже зять.
– Хорошо. Ты знаешь, а ведь самое главное, что герой у Пелевина побеждает автора. Это главное… По-другому нельзя. Толстой здесь герой… Дочитай эту вещь. Будет полезно.
Этот диалог случился по пути из Москвы в Ясную Поляну, куда я сопровождал Андрея Георгиевича Битова на Писательские встречи.
P.S. Наверное, я потому и пишу рассказы – в них не нужно никого побеждать. Разве только самого себя.
Очень интересно, спасибо автору. Да и весь сегодняшний выпуск порадовал, тут уж благодарность Вячеславу Вячеславовичу.