Сто прочтений «Маленького принца»: как герою вернули детский голос

Рубрика в газете: Интервью, № 2026 / 42, 23.10.2026, автор: Ася ПЕТРОВА (г. Санкт-Петербург)

Писатель, переводчик, основатель издательства «Волки на парашютах» Ася Петрова в интервью «ЛР» рассказывает, как читала Экзюпери сто раз, почему плакала над последними страницами и как техника «медленного чтения» помогает декодировать великие тексты.

Без купюр Ася делится мнением о кризисе подростковой прозы, вспоминает парижский провал, когда она пыталась объяснить иностранцу Мандельштама и «Иронию судьбы», и раскрывает секреты эволюции своего издательства, которое из детского внезапно превратилось в пространство для взрослой прозы и арт-буков.

 

 

– В переводе «Маленького принца», новинке издательства «Волки на парашютах», которую читатели и специалисты сейчас взахлёб обсуждают, вы восстанавливаете детскую интонацию главного героя, сознательно создавая альтернативу переводу Норы Галь. Расскажите, какие задачи вы перед собой ставили? Сложно ли было передать «музыку» французского языка?

– Я никогда не была фанатом Экзюпери и «Маленького принца». Но я годами читала эту книгу со студентами. И это сыграло свою решающую роль. Потому что я перечитывала и читала медленно. Я в последнее время вообще сильно зациклена на технике медленного чтения, о которой писал и Лотман, и Набоков, и Щерба, и Лихачёв и так далее. Медленное чтение – это главный инструмент хорошего переводчика. И вот я увидела в переводе Норы Галь странности, которые сначала показались мне единичными, а затем сложились в цельную картину. Дело в том, что действительно Нора Галь намеренно нейтрализовала «детскую интонацию» в книге, чтобы сделать «Маленького принца» универсальным – и для детей, и для взрослых. Я, кстати, не уверена, в том, что «Маленький принц» такой уж универсальный. Но тот факт, что принц разговаривает детским языком, неоспорим. Это видно и по синтаксическим конструкциям, которые Нора Галь упростила, и по выбору лексики. У неё настолько гладкий перевод, что даже не скажешь, что это перевод. У меня перевод менее гладкий, но гораздо ближе к оригиналу. Это я сейчас не критикую Нору Галь, а просто комментирую, продолжая считать её перевод каноническим и прекрасным. Я давно ушла вообще от критики переводов. Я хотела сделать текст максимально близким к оригиналу – это и была моя задача. И решить мне её было очень просто. Думаю, именно за счёт того, что я прочитала оригинал раз сто. Самая простая и счастливая переводческая работа в моей жизни. Текст струился, я усилий не прилагала практически. И, конечно, я ужасно полюбила «Маленького принца». Завершая перевод, плакала над последними страницами.

– Что сложнее воплотить в русском переводе: хрупкую детскую наивность или глубокий философский подтекст?

– Ничто из этого воплотить несложно. Дело вообще не в том, что именно ты воплощаешь, а только в языке, которым это самое прописано. Я всегда фокусируюсь на языке. Он даёт ответы на все вопросы, если читатель медленно, внимательно анализирует, используя знание внутреннего и внешнего литературного контекста, подключает интуицию, подкреплённую логикой, декодирует сложные грамматические структуры и тщательно, проницательно работает с синонимами. Синонимы – важнейшая история. Слово по контексту может быть использовано в своём сотом значении. Даже антонимы бывают синонимами.

 

 

– Сложно не заметить фирменную «оптику» Аси Петровой: этот взгляд «снизу вверх», когда мир взрослых может казаться гротескным и пугающим. А легко ли увидеть так мир, когда ты полностью и успешно проявлен «во взрослом мире»? Помогает ли вам в этом сын Фердинанд?

– Я очень легко перевоплощаюсь внутри из взрослого в ребёнка и обратно. У меня фантастическая память. Я помню своё детство с раннего возраста в мельчайших деталях, помню все чувства, мысли и так далее. Поэтому детский взгляд на мир я включаю мгновенно. А что касается Фердинанда, то мне, наоборот, первые года три его жизни казалось, что он меня как будто запирает во взрослости, понимаете? Я всё время обязана быть матерью, взрослой женщиной, женой. И у меня на три года отключился не детский взгляд на мир, а мой детский голос, которым я писала рассказы от лица мальчика. Я говорю про эпопею «Волки на парашютах». И вдруг, не так давно, несколько месяцев назад, хоп – детский голос вернулся. И я снова могу писать от лица ребёнка. Вот так.

– Вы успешно совмещаете роли прозаика, переводчика, доцента СПбГУ, главного редактора «Волки на парашютах». Как эти разные ипостаси питают друг друга? Какая из них отнимает больше всего энергии? Какая, наоборот, даёт наибольший ресурс?

– Давайте я сразу скажу, что в мае уволилась из СПбГУ, хотя осталась в совете своей переводческой магистратуры. Мне надо было писать докторскую диссертацию, идти вперёд. Совмещать это с лекциями очень сложно. Поэтому сейчас у меня основное время занимают две вещи: диссертация и издательство. Я обожаю свою диссертацию, мне, мягко выражаясь, очень есть, что сказать. И я хочу до «мира» своё послание донести. Параллельно я занимаюсь издательством, которое отнимает всё оставшееся время. Параллельно я написала роман, который пока лежит. И сборник новых детских рассказов, который ждёт моей редактуры. И как вам сказать… Ну, разумеется, одна область питает другую: например, хочешь поработать с каким-то художником, а он вдруг изъявляет желание проиллюстрировать такую книгу, о которой ты даже не подозревал, а потом оказывается, что оригинал был написан по-французски, но в России никогда не выходил именно в переводе с французского… Не скажу, о какой книге идёт речь. Запутала вас окончательно. Но фишка в том, что тут издательский процесс вдруг сопрягается с переводческим порывом. А что касается диссертации, я просто чувствую, простите за нескромность, что становлюсь всё умнее и умнее (смеюсь), и моя сила как редактора – правильно прочитывать тексты, видеть талант с первых строк, чувствовать по-настоящему классную прозу – моя сила растёт. Это всё так прекрасно звучит, но на самом деле, меня ужасно нервирует то, что каждый день я боюсь что-то не успеть, что-то пропустить, где-то облажаться, кому-то не ответить. И при том, что я крайне дисциплинированный волевой человек, я, например, понимаю, что работу над собственным романом я откладываю, своё собственное творчество (не люблю это слово) я ставлю на второй план, а хочу ставить на первый. Много что складывается и получается, но много проблем. Сейчас самый большой ресурс мне даёт диссертация (она же и отнимает энергию, потому что это очень напряжённая работа мысли), а обычно – написание художественных текстов. Смотрю на некоторых людей, которые всю жизнь условно бьют в одну точку и добиваются успеха, думаю – круто. У меня другой путь. Я люблю себя максимально истязать, работать до умопомрачения, идти к цели, несмотря ни на что, и ненавижу всякие психо-штучки про «любовь к себе».

– О чём ваша диссертация?

– О любви к языку, конечно. О сопереживании переводчику и читателю. Об идеальных теориях перевода и волшебных формулах.

– Расскажите о том, как создавался цикл психологических рассказов «Наверное, я ещё маленький».

 

 

– Я уже не помню. Это был один из сборников в череде рассказов про мальчика Витю. Я начала писать о нём в 20 лет, и вышло пять сборников обо одном и том же взрослеющем ребёнке: «Волки на парашютах», «Взрослые молчат», «Наверно, я ещё маленький», «Кто что скажет – всё равно» и «Волки на парашютах. И никакой скуки!». Потом эти сборники разные издатели объединяли в один толстый том. Поэтому у меня есть парочка собраний сочинений о Вите. Я всегда писала о тех психологических моментах, которые волнуют и детей, и, на самом деле, взрослых тоже. Просто ребёнку с его непосредственностью легче рассуждать, задавать неудобные вопросы, глупые вопросы, он в отличие от взрослого, ещё не боится до определённого возраста. Поэтому мой герой выясняет всё подряд: что такое эгоизм, так уже ли плохо врать (а может, иногда надо?), в чём смысл жизни, почему класс смеётся, когда кто-то пукнул, как можно шутить, а как не стоит. И так далее. «Наверно, я ещё маленький» создавался по такому же принципу, как и другие сборники. Это принцип под названием: «Я хочу выяснить всё про этот мир, и мне не страшно спросить ни о чём».

 

 

– В одном из интервью вы упоминали, что на бумаге вам удаётся быть более откровенной, чем в реальной жизни. Какие темы, эмоции и личные переживания вам пока сложнее всего «отпускать» в свои художественные тексты?

– Наверное, это какое-то старое интервью, потому что в реальной жизни мне удаётся быть такой откровенной и открытой, что людей это пугает. Да и в художественные тексты мне отнюдь не сложно что-то выпустить, просто я стараюсь с определённых пор писать не от первого лица, а от третьего и проживать как бы не знакомые мне ситуации с точки зрения героя/героини. Это сложная задача. И, естественно, автор всё равно в каждом герое какой-то своей гранью выступает, но я люблю, когда персонажи меня ведут, когда они мне диктуют, когда они оживают.

– Будучи лауреатом премии «Книгуру» и членом различных литературных жюри, как вы оцениваете эволюцию российской детской и подростковой прозы за последние 5-7 лет?

– Сейчас скажу ужасную вещь: 10-15 лет назад был бум детской и подростковой литературы. Как раз тогда я сама начала писать. Сейчас уже несколько лет я вижу, что те писатели, которые начинали вместе со мной, состоялись и выпускают отличные книги. А новое поколение, молодое, какое-то неинтересное, не очень глубокое, не слишком талантливое. Я обобщаю. Естественно, есть исключения. Я эти исключения ловлю и издаю. Но, в целом, конечно, подростковая литература перестала продаваться совсем, детская получше, но тоже не вау. Грубо говоря, никто из детских поэтов не переплюнул Анастасию Орлову. И даже рядом не встал. И это она ещё молодая. А из детско-подростковых прозаиков никто рядом не встал с Анастасией Строкиной и Ниной Дашевской, например. И они тоже ещё относительно молодые. Но всё равно и Орлова, и Строкина не юное, взрослеющее поколение, понимаете? Так что всё очень сейчас сложно с этой литературой. И даже авторы, которых я назвала, продаются не десятками тысяч экземпляров. Это капля в море.

– Есть ли у вас как у писателя или переводчика «книга мечты», которую вы планируете написать или перевести?

– Есть. Я над этим как раз работаю. Секрет. Пока не сделаю, не скажу.

 

 

– Сложный вопрос, однако я всё же его задам. Каким предстаёт русский язык в зеркале французского? Если посмотреть на язык как на определённую «линзу восприятия», можно ли сказать, что французский настраивает на восприятие телесных удовольствий, например? А русский фокусирует внимание на боли: например, наше пожелание успеха звучит «я болею за тебя», у нас есть сострадание, но нет сорадости.

– Нет, ничего подобного сказать нельзя. Ну, может, на нескольких примерах можно, но это будет очень поверхностно. Просто есть определённые тексты и авторы, которые на французском не звучат, хоть убейся. Расскажу историю из личной жизни и переводческого опыта. Когда я жила в Париже, у меня был молодой человек, умнейший, способнейший, отнюдь не из мира литературы, но весьма осведомлённый по части культуры и искусства. И я очень хотела, чтобы он знал моих любимых поэтов, чьи строки всегда в моей голове. В те времена (да и сейчас) я больше всех на свете любила Мандельштама и Бродского. Я нашла пять вариантов переводов стихотворных книг Мандельштама на французский – это было вообще не то. И я помню, как сидела на кровати, а мой молодой человек очень ждал, чтобы я ему всё-таки ну хоть как-то объяснила, почему эти стихи меня пробирают до костей. И я не придумала ничего лучше, кроме как попытаться пересказать Мандельштама в прозе и проанализировать… Ничего не получилось. И мне было ужасно горько. Это ощущение полного бессилия. И ещё был один забавный момент – но это уже касается языка кино. Тому же персонажу я в Новый год уже в России стала показывать «Иронию судьбы». И это был кошмар: человек сидел и напряжённо пытался понять, почему мне так смешно, я ему переводила вроде бы всё, что говорили герои, объясняла, почему квартиры одинаковые и так далее, а вот несмешно по-французски и всё.

По поводу восприятия французского языка русским человеком я ничего не скажу, поскольку так вросла во французский язык, что он мне родной.

– Расскажите о концепции издательства «Волки на парашютах».

– Изначально мы собирались быть детским издательством, но всё давно изменилось. Сейчас мы сосредоточены на издании арт-буков, на переиздании и красивой переупаковке классики, на серии «Педагогика будущего», в которой выходят книги самых разных великих мыслителей, и на современной русской прозе – взрослой, не детской. В этом году премия «Волки на парашютах» будет вручаться в пятый раз именно за современную взрослую прозу. Моя стратегия: развиваться, прежде всего, в тех областях, где есть прорыв, и постоянно искать новое.

 

Беседу вела Наталья ШУНИНА