Возвращение в город детства. Часть 1

№ 2026 / 36, 11.09.2026, автор: Вячеслав ОГРЫЗКО

Из Транзитки в коммуналку

 

Я всегда стеснялся спросить своих родителей, когда и где они впервые познакомились и как развивался их роман. Я боялся: вдруг им мои вопросы покажутся неуместными, а то и обидными. Правда, я одно время надеялся, что может появится какой-нибудь удобный случай и мне удастся разговорить или маму, или папу. Но такой случай не находился (или я сам оттягивал этот случай). Потом не стало мамы. А папа лишь за год до смерти, услышав как-то слово «Балаганное» и не уловив, в связи с чем оно было произнесено, вдруг удивлённо сам спросил меня, откуда я узнал, что он впервые встретил мою маму в начале 50-х годов именно в небольшом колымском селении Балаганное и сразу в неё влюбился. И только я попытался ухватиться за его же вопрос-реплику и попросить поподробней рассказать историю их любви с мамой, папа вновь замкнулся и ушёл в себя, а я настаивать на своём постеснялся.

Итак: про знакомство моих родителей в Балаганном я практически ничего и не узнал. Но ещё с детства я знал другое, что вскоре после своего знакомства моя мама переехала к моему отцу в Магадан, но поселились они не в обычном доме, а им был выделен угол в Транзитке, и именно там в 1954 году родилась моя старшая сестра.

Нынешнее поколение магаданцев знает в основном только одну Транзитку – это бывший то ли перевалочный, то ли пересыльный пункт у подножия сопки Крутая, где в 90-е годы установили по проекту Эрнста Неизвестного мемориал «Маска скорби». Это из того пункта в 30–40-е годы прошлого столетия распределяли по колымским лагерям большинство прибывавших пароходами в бухту Нагаево этапы заключённых.

Кстати, невдалеке от Маски Скорби и сейчас существует 1-я Транзитная улица. А я всё-таки не удержусь от одной ремарки. Как у Скорби может быть какая-то маска? Лично мне такой символ Скорби не близок.

Ладно, вернусь к транзитке. Так вот, много лет в Магадане имелась Транзитка не только с нынешней Маской Скорби. Транзиткой до 1951 года именовали ещё и нынешнюю Парковую улицу. На этой транзитке, прямо за городским парком, стояли наспех сколоченные в 1945 году бараки-общаги, которые вообще-то были рассчитаны прежде всего на транзитных пассажиров – на тех, кто с приисков через Магадан собирался выехать, как тогда говорили, на «материк» (хотя Колыма никогда не была островом, она тоже является материком), и на тех, кто прибывал с «материка» в Магадан и ждал транспорта в горняцкие посёлочки, но в них поселяли и многих магаданцев, не имевших другого жилья.

 

 

К слову: работая в этот раз в областном госархиве, я нашёл документы за начало 50-х годов прошлого столетия. Так вот, согласно официальным документам, в 1951 году на каждого прописанного в Магадане человека приходилось от пяти до шести квадратных метров жилья, а в 1953 году эти цифры упали до трёх с половиной. А ведь ещё много людей находились в Магадане без учёта. Мне в архиве попался текст одного выступления в мае 1954 года первого председателя Магаданского облисполкома Павла Афанасьева. Так вот большой начальник признавал:

«В г. Магадане 7 тыс. чел. живут без крова, не прописанными» (ГАМО, ф. п.-21, оп. 5, д. 3, л. 87).

А официально всё население Магадана по состоянию на 1 апреля 1954 года составляло 44,8 тысяч человек.

Так что мои родители имели в транзитном бараке на двоих угол площадью скорей всего в пять – максимум шесть квадратных метров.

Самому мне в той транзитке жить не довелось. Но я застал остатки транзитного городка. В мои школьные годы за парком – ближе к улице Гагарина – ещё стояли, если не ошибаюсь, три длинных деревянных одноэтажных барака, а рядом (за старым клубом работников торговли) работали три небольших магазинчика: в одном торговали продуктами, во втором – тряпками, а в третьем – ещё чем-то, кажется, хозтоварами.

Сейчас от прошлой запарковой транзитки в Магадане уже никаких следов не осталось. На месте бывших магазинчиков теперь красуются театр кукол и ледовый дворец, а возле снесённых бараков – центр детского творчества, который до 91-го года вообще-то именовался Дворцом пионеров. А подходы к кукольному театру давно засадили деревьями.

 

 

Кстати, про Дворец пионеров. В школьные годы я был даже очень активным пионером: избирался в нашей седьмой магаданской школе в совет дружины, отвечал за маршрут «Пионерстрой» (мы часто собирали металлолом, потом сдавали его на какой-то пункт, а начисленные нам за это деньги переводили на строительство Дворца пионеров в Анадыре – помните пионерскую операцию «Чукотка»?), потом входил в городской пионерский штаб. Естественно, я если не каждый день, то через день забегал в Магаданский тогда ещё не Дворец, а просто Дом пионеров, благо он находился в пяти минутах ходьбы от нашего дома. Это было старенькое двухэтажное деревянное здание, построенное перед самой войной из местных лиственниц. Помню, во дворе этого дома выращивались какие-то необычные цветы, а на втором этаже в одном крыле располагалась станция юных натуралистов, а в другом – фотокружок и фотолаборатория, в которой я проявлял свои первые чёрно-белые плёнки из своего «ФЭДа». Но уже в моё школьное время всё здание дышало на ладан. Помнится, в классе шестом мы ходили приветствовать во Дворец профсоюзов то ли городской, то ли областной партийный актив, и кто-то из нас с профсоюзной сцены бросил товарищам коммунистам упрёк: дождёмся ли мы в Магадане Дворца пионеров. Партийные дяди посмеялись, но пообещали, что через год-два этот Дворец всё-таки под их руководством будет построен. Но время шло, а никто даже проекта не видел. И я, уже участь в девятом классе, написал об этом первую критическую заметку, которую сходу напечатал в газете «Магаданский комсомолец» мой первый наставник в журналистике Станислав Павлович Рыжов. Но и та заметка дело не сдвинула. Старый дом снесли лишь в конце горбачёвской перестройки (теперь на его месте обустроена аллея с портретами почётных граждан Магадана). А новый Дворец пионеров открылся только в 1990 году – накануне краха СССР и пионерской организации.

Вернусь к транзитке. Понятно, что она никакими условиями для нормальной жизни никогда не располагала. Но это тем не менее не мешало людям знакомиться и друг другу помогать. Именно в транзитке мои родители приобрели настоящих друзей – Тюкавкиных (я их звал тётя Валя и дядя Гена).

Да, у той транзитки имелся всё-таки один плюс. Мама нашла тогда работу в двух от неё шагах: в открывшемся летом 1954 года Дворце спорта. Правда, свободная вакансия там оказалась только одна – уборщицы. Но моим родителям в ту пору было не до жиру. Выбора-то не существовало. И мама несколько лет вынуждена была в спортивных залах мыть полы. Это потом у неё появилась возможность устроиться по специальности – медсестрой в областную больницу.

Повторю: лично я в транзитке не жил (это выпало моей старшей сестрёнке). И вообще мама меня рожала не в Магадане, а в Москве во время своего отпуска, который она решила провести уже у своей мамы – в бараках зиловского посёлочка, на Кожуховских улицах, близ метро «Автозаводская». Но я хорошо помню себя в Магадане в возрасте четырёх-пяти лет, когда наша семья жила уже в построенном в 1951 году в начале улицы Горького кирпичном четырёхэтажном доме (там папе в первом из десяти подъездов на третьем этаже выделили комнату в коммуналке).

Кстати, когда мы переехали на Горького, уже ближе стало добираться до работы моему отцу: издательство, в котором он трудился корректором, тогда располагалось прямо через дорогу от нашего дома – на Пролетарской улице, 15. Сейчас на месте издательства стоит Кафедральный собор.

Вообще это место – историческое. Там в 1934 году было построено первое в Магадане административное двухэтажное деревянное здание. Его целиком занимал аппарат Дальстроя. Но перед войной специально для Дальстроя поблизости строители возвели четырёхэтажное кирпичное здание. А в двухэтажную деревяшку переехали с десяток разных контор. Издательству же там целое крыло на первом этаже выделили, кажется, лишь в середине 50-х годов.

Что я о той коммуналке на Горького помню? Да почти ничего. Это уже потом старшая сестра мне кое-что рассказала.

Наша квартира находилась на третьем этаже и состояла из трёх комнат. В нашей комнате было два окна: одно выходило на стройку (тогда вовсю велось строительство Дома связи с почтамтом, телеграфом и телефонным переговорным пунктом, и всё вокруг ходило ходуном от частого вбивания в землю по новым технологиям свай), а другое – во двор. Главную – центральную – комнату занимали сначала Брускины, а потом Косороговы.

Сам я ни тех, ни других не знал. Правда, про младшего Брускина – Игоря позднее много слышал. Он стал крупным музыкантом, но впоследствии уехал в Гродно, а затем перебрался в Германию. Но мои папа с мамой долго приятельствовали с его родителями. Возможно, сближению моего отца с Брускиным поспособствовало белорусское прошлое соседа (мой папа ведь тоже был родом из Белоруссии). Ещё говорили, что Брускин-старший одно время работал в газете «Магаданская правда», а папа там временами подрабатывал корректором.

Но странно: когда я увлёкся историей магаданской печати, я нигде рассказов о Брускине-журналисте не нашёл. Может, он скучно писал или сам по себе был неинтересным человеком? Правда, уже в конце нулевых годов я нашёл о нём упоминания в одной из книг писателя-фронтовика Владимира Карпова. Карпов утверждал, что Аркадий Брускин был в конце войны смелым разведчиком-диверсантом, выполнял спецзадания чуть ли не Генштаба, а до этого отличился в партизанском движении в Белоруссии. Но у меня тогда возникли сомнения: а именно этот диверсант после войны прибыл на Колыму и жил в нашей коммуналке или какой-то другой. А уточнить оказалось не у кого: папа уже умер, а те люди из магаданского окружения, с кем он в последние годы поддерживал отношения, ничего о обитателях коммуналки на Горького, 6 не знали и даже не слышали. Это потом кто-то вспомнил, будто жена нашего Брускина какое-то время заправляла пивзаводом, а Магаданский пивзавод, было время, считался лучшим на всём Дальнем Востоке (мне рассказывали, что лётчики Приморского края, когда узнавали, что будет рейс из Владивостока в Магадан, выстраивались в очередь – так им хотелось слетать в Магадан и попробовать именно магаданского пива), но куда она после пивзавода делась, тоже никто не мог прояснить.

В этот приезд в Магадан я решил во что бы то ни стало докопаться до истины и понять, какой же всё-таки Брускин был соседом моих родителей в коммуналке. Я стал обзванивать всех ветеранов магаданской журналистики, но все хорошо знали давно перебравшегося в Германию пианиста Игоря Брускина, но никто не помнил его отца. И вдруг на одного из Брускиных я совершенно случайно наткнулся в Государственном архиве Магаданской области. Я изучал материалы заседаний бюро Магаданского горкома ВКП(б) за 1950-й год (по некоторым данным, в тот год ставился вопрос о возможном выделении Дальстроя из органов государственной власти и прямом подчинении Колымы, а заодно и Чукотки Хабаровскому крайкому партии и крайисполкому) и вдруг наткнулся на персональное дело одного из Брускиных, а именно на Аркадия Семёновича, 1924 года рождения (к слову, мой отец тоже был 1924 года рождения).

Что о том Брускине сообщалось? Он – журналист. В 1949 году прибыл из Гродно в Магадан на должность заведующего промышленным отделом газеты «Советская Колыма». Но однажды, находясь в гостях, поднял руку на жену. Вот на него в горкоме и завели персональное дело.

Партаппаратчики затребовали на Брускина отзыв из редакции. Членам бюро горкома было сообщено:

«По работе Брускин характеризуется как литературно грамотный, квалифицированный работник, однако груб и невыдержан в обращении с товарищами, недисциплинирован, на замечания товарищей не реагирует» (ГМАО, ф. п-4, оп. 1, д. 183, л. 94).

Но что любопытно? На бюро горкома Брускину задавали вопросы не о его поведении в быту и ругали не за избиение супруги. Его донимали другим. Первое: правда ли, что он во время Великой Отечественной войны работал в подполье и чем он мог бы этот факт подтвердить. И второе: почему в некоторых документах он назвал себя евреем, а в других – украинцем.

По поводу первого вопроса Брускин сослался на какую-то справку, но подробности своей работы в белорусском подполье так и не привёл. А на второй вопрос он дал понять, что с ним в войну бы на оккупированной территории стало, если б во всех документах фигурировал как еврей: гитлеровцы его сразу бы расстреляли.

Кончилось же то бюро для Брускина плачевно: его исключили из партии. Тут что любопытно? Буквально через три года, в конце декабря 1953 года разбиралось персональное дело уже исключавшего Брускина из партии Ивана Харитонова, только он был на тот момент не секретарём Магаданского горкома партии, а председателем Магаданского горисполкома. Выяснилось, что этот функционер успел бросить и первую, и вторую семью с детьми и продолжал частенько ходить налево, что не мешало ему много лет строить из себя на людях большого моралиста. Правда, Харитонова партбилета не лишили: ему лишь влепили строгача с занесением в учётную карточку.

Кстати, я так и не понял: остался ли Брускин после исключения из партии в редакции газеты «Советская Колыма» или был из неё с треском уволен. Ну и самое главное: оставалось невыясненным, это «мой» Брускин или просто однофамилец? Повторю: в Магадане я ответа на этот вопрос не нашёл и потом продолжил поиски уже в Москве.

Спасибо моей однокласснице Ирочке Войтко и её славной учительнице музыки – Татьяне Симоновой: они подсказали, где искать бывшего магаданского пианиста Игоря Брускина, который, по их мнению, мог бы пролить свет на судьбу нужного мне Брускина. Правда, перед этим Симонова поинтересовалась, для чего мне понадобились Брускины. Я написал, что мои родители и какие-то Брускины в далёком прошлом «были соседями по коммуналке на Горького, 6 (там, где вторая поликлиника). Первый подъезд. Третий этаж. Квартира 3».

«А во второй поликлинике, – тут же написала мне Симонова, – работала моя мама. 14 августа <2026 года> я <будучи в Магадане> зашла в поликлинику и прошла до хирургического кабинета, где мама лечила больных. Постояла у двери, так как шёл приём больных и ушла».

А самое главное: Симонова подтвердила, что отец Игоря – это тот самый Брускин, который был соседом моих родителей.

«А Игорь, – добавила Симонова, – пианист с Большой буквы».

Так я нашёл Игоря Брускина. На моё первое письмо он ответил:

«Да, мне знакома Ваша фамилия. Но я вспоминаю её в связи с его работой. Детская память помнит книги, где было указано: корректор – Огрызко».

А потом Игорь в других письмах коротко изложил мне биографии своих родителей. И я просто ахнул.

Разведчик-диверсант Аркадий Брускин, ставший героем одной из повестей Владимира Карпова, – это родной отец Игоря. Аркадий Брускин действительно одно время участвовал в белорусском подполье, потом воевал в партизанах, а в начале 1945 года выполнял вместе с Карповым особые задания разведуправления Генштаба Красной Армии.

Я был просто ошарашен. Почему же в моё детство нам ни в школе, ни в доме пионеров не рассказывали о таком храбром герое? К нам на уроки нередко приводили людей, которые в войну и винтовки-то ни разу не держали, а их представляли как участников боёв. Видимо, когда-то Аркадий Брускин где-то сильно провинился или кому-то из начальства очень хорошо насолил.

К слову, я был поражён и другим. В моей башке до сих пор не укладывается: как сын непримиримого борца с фашизмом в итоге прописался в Мюнхене, там, где фашизм в начале 1930-х годов поднял голову и откуда стал угрожать всему миру?!

Ну а сам Игорь мне уже из этого Мюнхена рассказал о судьбе его родителей после войны. Они повстречались, судя по всему, в 47-м году в Гродно (а может, в Москве и несколько ранее). В 48-м у них родился первенец – Игорь. А потом отец один собрался на Колыму: семья приехала к нему позже. Игорь сообщил:

«Отец уехал в Магадан один, а я жил до 1953 года в Москве с мамой и бабушкой».

Коммуналка на Горького, 6 стала одним из первых магаданских адресов Игоря. Кстати: сам он коммуналку в общих чертах запомнил, но соседей – нет.

Что было после Магадана?

«Мы пожили, – написал Игорь, – в Сусумане, снова в Гродно, потом он [отец] работал в Калининграде, а потом в Томске. Через 10 лет вернулся в семью <в Магадан> и через пару лет мы уехали в Гродно. Там он и умер в 56 лет».

В Сусумане, как я выяснил, Аркадий Брускин одно время заведовал отделом в районной газете «Сусуманский рабочий» (потом она превратилась в «Горняк Севера»). Но почему он долго нигде не засиживался? Видимо, уж очень взрывной у него был характер.

Но почему всё-таки столько лет в Магадане замалчивались реальные военные подвиги Аркадия Брускина?

«Я думаю, – высказал свою версию Игорь, – что его боевое прошлое не позволяло ему излишней публичности. Со мной на эту тему он никогда не разговаривал. Он не был семьянином в общепринятом понимании этих обязанностей. Я его видел редко, но понимал, что он был незаурядным человеком».

Что ещё? Брускины первыми из наших соседей по коммуналке перебрались в отдельную квартиру, где-то возле реки Магаданка, и мой папа до самого переезда Брускина-старшего в Сусуман часто бегал к ним в гости и при этом всегда захватывал с собой мою сестру.

После Брускиных главная комната в нашей коммуналке на Горького досталась семье художника Виктора Косорогова. У них было двое детишек. Сестра мне рассказывала, что жена Косорогова любила печь блины и, естественно, угощала ими и нас, мелких. И наша мама после каждого такого угощения тоже бралась печь блины и относила эти блины детишкам Косороговых.

Кстати, тогда в нашей коммуналке в ходу были керогазки, а керосин продавали прямо у нас во дворе.

Но что сейчас мне кажется странным? Я лишь недавно услышал фамилию Косорогов. А ведь ещё в детстве лично знал многих магаданских художников и был на многих их выставках. А почему ни мой папа, ни мои знакомые магаданцы никогда при мне эту фамилию не упоминали? Косорогов был неважным художником? Или его замалчивали по каким-то другим причинам?

Я потом полазил по Интернету и кое-что о Косорогове всё-таки нашёл. Им в 60-е годы были написаны картины «Портрет девушки» и «Комсомолка». Потом он иллюстрировал романы Юрия Рытхэу. Но в Союз художников его почему-то так и не приняли: он остался всего лишь кандидатом в члены СХ. А из Магадана Косорогов уехал уже в начале 80-х годов. По некоторым данным, его семья прописалась в Подмосковье.

С отношением моего папы к Косорогову я всё-таки кое-что выяснил. Он перестал в какой-то момент общаться с художником, видимо, на бытовой почве. Ведь коммуналка есть коммуналка. Жена Косорогова каждый день что-то и помногу стирала в ванной и никогда во время стирки не закрывала дверь, и все пары уходили в нашу комнату, а мой отец переживал за здоровье своих детей. На этой почве, видимо, и произошла его ссора с Косороговыми. Но почему Косорогова забыли в художественных кругах Магадана? Мне это до сих пор непонятно.

К слову: уже вернувшись в Москву, я позвонил в Санкт-Петербург бывшему директору Пушкинской библиотеки Нине Львовне Кошелевой, отметившей в августе 2026 года своё 90-летие. Она в Магадане жила с 1963-го до середины «нулевых» годов и лучше неё художественную жизнь на Колыме того периода вряд ли кто знает – хотя бы потому, что её муж – Виктор Кошелев – сам был интереснейшим художником. Но когда я поинтересовался у Нины Львовны Косороговым, то столкнулся с недоумением: мол, кто это такой. А тут надо сказать, что в свои девяносто лет Нина Львовна всех отлично помнит и ничего не путает. Она часами мне рассказывала, к примеру, о первом многолетнем руководителе Магаданской организации Союза художников – искусствоведе Ларисе Тимашёвой (постоянно сравнивая Тимашёву с Тэтчер и подчёркивая, что Тимашёва отличалась даже большей жёсткостью). Ей и сейчас памятен книжный иллюстратор Дмитрий Брюханов, отсидевший десять лет в колымских лагерях (впрочем, «отсидевший» – это не совсем то слово. Брюханов в лагерях вкалывал то забойщиком, то бурильщиком, то шурфовщиком). Когда он в конце 60-х годов встретил новую музу Лию Ясинскую и собрался переехать с ней в Подмосковье, а денег у него было с гулькин нос (ну не сумел художник сколотить за счёт своих иллюстраций большое состояние), Кошелева уговорила тогдашнюю директрису Пушкинской библиотеки Елену Малаховскую приобрести у мастера серию линогравюр.

В памяти Кошелевой остался и скульптор Михаил Ракитин, чья судьба достойна романа: он в начале войны попал в плен, три года находился за границей как перемещённое лицо, одно время занимался во Флоренции в студии военных художников, но после репатриации в Советский Союз был обвинён в «активных террористических действиях» и загремел по этапу в Магадан. Но смотрите – тот же Ракитин после всего пережитого слепил для магаданского парка скульптуру Сталина, которую, правда, во время развенчания культа личности бог знает куда упрятали.

А вот имя Косорогова Кошелевой уже ничего не говорило. Почему? Успел выветриться из памяти?

В общем, судьба магаданского художника Косорогова пока остаётся для меня загадкой. Но это так – небольшое отступление.

 

 

Самой маленькой в нашей коммуналке была третья комната. Её, как мне рассказывала сестра, занимал сначала какой-то дядя Вася (по фамилии вроде Москвичёв) со своей женой. Кто был этот дядя, сестра помнит смутно: вроде бы он работал на 13-м километре, на аэродроме и летал то ли на вертолёте, то ли на «Аннушке». Но она запомнила его жену. Та нигде не работала, целыми днями валялась на кровати, читала книжки и ела шоколадки. А ещё жена дяди Васи как-то купила картофелечистку. Это тогда всем было в диковинку. Но машина чистила только половину картофелины, вторую всё равно приходилось чистить вручную – ножичком.

Когда дядя Вася съехал, в ту комнату вселился какой-то мужик. Моя сестра и сейчас утверждает, что он служил конвоиром в лагере на Марчекане. Но, кажется, лагпункт из Марчекана был убран ещё до войны. Или я ошибаюсь? Этот мужик раньше жил на Марчекане вместе с матерью и с семьёй своей сестры. Но потом ему дали комнату в нашем доме на Горького: он переехал в неё вместе с матерью, а потом привёл в эту комнату свою музу, которой, как потом выяснилось, не было ещё и семнадцати лет.

Когда моя сестра подросла, родители записали её во вторую школу. Эта школа и сейчас существует. Правда, в середине 90-х она стала не просто общеобразовательной, а русской культурологической. А хорошо это или плохо? Помню, в один из приездов в Магадан я заглянул в мэрию и столкнулся там с Надеждой Михайловной Папп. Когда-то она принимала меня как секретарь горкома ВЛКСМ в комсомол. Ну а потом доросла до зама мэра по культуре. Мы обрадовались друг другу и разговорились. И вдруг Надежда Михайловна обрушилась на руководство второй школы. В чём дело? Бывший секретарь горкома комсомола негодовала: зачем во второй школе сделали акцент на русскость. А что тут было плохого? Папп сослалась на то, что Магадан – это в какой-то мере космополитический город. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Никогда не знал, что я вырос в космополитическом городе. Да, в мои детские годы в Магадане не было даже часовенки. Это так. Но никто из нас не забывал, что мы – русские. И почему мы этого должны стесняться? Кстати, я тогда ещё не знал, что наша бывшая комсомольская богиня стала насаждать в Магадане странные ротари-клубы. Вот в этих клубах точно Магадан никогда не нуждался…

Но вернусь к своему дошкольному магаданскому детству. Что из тех лет я сам помню? Да почти ничего.

Помню лишь, что годика в четыре или лет в пять родители отдали меня в детский сад на Портовой улице. Но потом почему-то меня перевели в другой детсад – за магазином «Спорт – охота» на улице Ленина. Кстати, этот детсад и сейчас работает. С виду он даже сегодня очень красив: двухэтажный изящный дворец с огромной территорией (правда, в большом дворе уже нет грядок, на которых наши нянечки каждое лето выращивали редиску, лучок, укроп и ещё что-то). Только вот в детстве мне было в нём весьма некомфортно. А почему? Да потому, что меня оставляли там на целую неделю.

Тогда в стране рабочая неделя длилась не пять, а шесть дней. Папа или мама навещали меня каждую среду после работы вечером, а домой забирали лишь в субботу после полдника. А я очень и очень скучал по дому. И однажды отчебучил: после очередного папиного посещения детсада в среду я дождался его ухода и совершил побег, благо хорошо знал, где находился наш дом. Может, мне бы всё и сошло тогда с рук. Но дело в том, что по пути из детсадика до дома мне пришлось три раза пересечь главные улицы Магадана, на которых всегда было страшно оживлённое движение, а светофоры, кажется, ещё отсутствовали. Мои родители, когда об этом узнали, страшно перепугались (ведь со мной во время побега из детсада могло всякое случиться) и буквально на следующий день меня из детсада навсегда выписали.

 

Переезд на Ленина, поближе к телевышке

 

Летом (или, может, осенью) 1966 года отцу наконец выделили на нашу семью двухкомнатную отдельную квартиру в только что построенном в конце улицы Ленина пятиэтажном кирпичном доме, к которому присоединились ещё два новых дома: на Комсомольской площади и улице Билибина (и образовался большой общий двор). И теперь уже маме стало ближе добираться на работу в областную больницу, а отцу до издательства надо было идти пешком минут пятнадцать (впрочем, слово «идти» – это не про моего папу, он на работу обычно бежал вприпрыжку – чтобы не дай бог, не опоздать даже на какую-нибудь минуту).

 

 

Кстати, мой бывший детсад оказался в двух шагах от нашего нового жилья, и можно было не бояться за меня (даже если бы я оттуда снова сбежал, ничего страшного со мной бы не случилось, ибо на моём пути к дому никаких дорог не имелось и машины меня бы не сбили), но родители тем не менее меня туда записывать по второму заходу не стали. А на следующий год я уже пошёл в школу, правда, не в Магадане, а в Москве. В Магадан я вернулся только зимой 1970 года, и меня сразу записали в седьмую школу в 3 класс «Д» (да, да, наша школа тогда была страшно переполнена, в начальной школе каждая параллель имела пять классов по сорок с лишним учеников в каждом из них и наш «Д» учился во вторую смену, хорошо, что не в третью). Тут признаюсь, что из того «Д» помню лишь Ирочку Войтко и Офелю Петросян: я в пятом классе после расформирования нашего «Д» попал в «А», а девочки – в «Г».

И вот здесь, наверное, надо чуть подробней рассказать и о доме, в котором я рос, и о школе. Ибо тут есть свои интересные, а в чём-то и важные (во всяком случае лично для меня) моменты.

 

 

Это сейчас практически во всех городах есть элитные и обычные микрорайоны, дома для простых работяг и только для начальства. А я вспоминаю наш дом на Ленина, 32. Он, конечно, сильно отличался от ансамбля, сложившегося в конце 50-х годов на том участке улицы Ленина, который шёл от Портовой почти до самой телевышки (я имею в виду дома № 26, 28, 30). Тот ансамбль спроектировали ленинградцы, предусмотрев в квартирах изолированные комнаты, просторную кухню, удобные коридоры. Наш дом в этом плане был попроще, но в то же время, что ли, попрагматичней. Видите ли, в Магадане на тот момент обострились проблемы с коммуникациями. Никто не гарантировал, что зимой не возникнет перебоев с теплом. Поэтому в нашем доме в каждой квартире были установлены чугунные печи, которые занимали больше половины кухни. И, кстати, первую зиму мои родители каждый вечер топили эту печь. Дрова они, кажется, покупали на рынке. Другой особенностью нашей кухни был небольшой шкафчик, расположенный прямо под окном. Там имелись две полочки. Но в этом шкафчике все хранили не крупы и не консервы или макароны, а рыбу, мясо, сливочное масло и всё то, что без заморозки долго держать было нельзя. Хитрость заключалась в том, что со стороны улицы в каждый шкафчик была просверлена большая дыра – но не для вентиляции, а для поступления уличного холода. Напомню: холодильники в то время являлись в Магадане страшным дефицитом. И многим магаданцам их лет двадцать заменяли вот такие расположенные на кухнях под окнами шкафчики.

 

 

Что ещё? Отец получил двухкомнатную квартиру. Но комнаты были не изолированными, а смежными. И коридор был только у входной двери. А на кухню путь лежал через большую комнату, что было очень неудобно. На Горького наша коммунальная квартира была устроена иначе. Да, ещё у нас на Ленина появилась небольшая кладовка.

Кто жил в нашем доме? Беру наш второй подъезд. Помню семью Дорошенко (её глава работал слесарем на заводе), первого секретаря Магаданского обкома комсомола Кузнецова (я приятельствовал с его сыном, мы все его звали Генкой), шофёра Махаева, зампреда областного суда Крекова, связистки и милиционера Шалашниковых, директоров двух очень посещаемых в городе магазинов промтоваров «Восход» и «Чайка» (их фамилии уже не помню), замзавотделом пропаганды обкома партии Ловягина… То есть работяги в нашем подъезде соседствовали с чиновниками. И в школе все дети – и шофёров, и секретарей обкома – тоже учились не порознь, а вместе. Никто друг от друга не отделялся.

 

 

А какая у нас была на улице Билибина школа! И какие у нас работали учителя! Прошло уже почти полвека, как мы выпустились. Но мы, бывшие выпускники, до сих пор поимённо помним практически всех наших педагогов. Русский язык и литературу нам преподавала Нина Георгиевна Шапошникова, математику – Зоя Александровна Дундулис и Анна Захаровна Абрамова, историю – Людмила Георгиевна Утикас и Марина Николаевна Яковлева, физику – Клара Павловна Бугакова, географию – Раиса Прохоровна Кикоть, английский язык – Олимпиада Исаевна, немецкий язык – Вера Александровна Починова, военное дело – Василий Иванович Тюлькин, а завучем по внеклассной работе у нас была Галина Петровна Кочукова… Да и как не вспомнить добрыми словами старшую пионервожатую Тамару Фёдоровну Моторкову и комсомольского организатора Любовь Васильевну Игрунову! Ну и, конечно, нам не забыть нашего замечательного директора – Тамару Фёдоровну Леонтьеву.

Знаете, что сейчас вспоминается? Да, в нашей школе было очень тесно, хотя мы имели два здания. Скажем, у нас отсутствовал актовый зал. Праздники песни и строя у нас проходили в подвале старого здания, который вообще-то считался спортивным залом (тут я сразу хочу передать привет Леночке Назаровой, которая на строевых парадах очень красиво командовала своим «Г» классов, а наш «А» в этом плане сильно отставал). А Последний Звонок проводился уже в новом здании, но в помещении столовой. Но в то же время наша школа имела замечательную библиотеку. Если мне память не изменяет, она насчитывала порядка двадцати пяти тысяч книг. Заметьте, не учебников, а книг познавательных и художественных. А распоряжалась этим богатством Лидия Павловна Шихова (она потом уехала из Магадана в Калининград). К слову, когда я перешёл в шестой класс, то первую четверть занимался не в Магадане, а в Москве. Так вот в московской школе библиотека была очень и очень скудная. Не отличалась большим выбором детская библиотека и возле дома, в котором я жил в столице.

А ещё гордостью нашей школы были свой грузовик и гараж, в котором проходили уроки автодела. Все мои одноклассники, которые тянулись к технике, одновременно с аттестатами на выпускном вечере получили и водительские права. Это только мне шоферить было неинтересно. Кстати, я потом так и не обзавёлся машиной, о чём ещё ни разу не пожалел. Техника – это не про меня.

 

 

Да, как не вспомнить живую изгородь возле нашей школы из кустов красной смородины. Правда, когда мы перешли класс в восьмой или девятый, эти кусты вдруг зачахли. Жаль.

Что ещё? Мы в старших классах сами, без взрослых, устраивали вылазки на природу. Я до сих пор помню три такие вылазки: одну зимнюю – на Снежную Долину (мы катались на лыжах), другую осеннюю – на сопку возле одиннадцатой школы (её вроде называют Морпортовской сопкой, но для нас она была сопкой без названия), где мы собирали бруснику, и третью в начале мая – на Марчеканскую сопку. Нам на этих вылазках было комфортно.

Последняя вылазка запомнилась мне особенно. Это была последняя возможность в сезоне покататься на лыжах. На лыжи мы встали там, где потом разместился танковый полк. До вершины сопки никто из нас, естественно, не добрался. Мы поднялись метров на двести, может, на триста – и там катались. А когда пришло время спускаться, я со своим другом Олегом Брусенцевым что-то замешкались, и в итоге мы оба от нашей компании отстали. И в какой-то момент мы пересеклись с неким лыжником, который с огромным трудом перетаскивал по снегу огромный, но очень красивый камень. А зачем? Для чего? Выяснилось, что лыжник – наш ровесник. У него умер отец. Семья пацана после этого, кажется, разделилась. Родня, как ему казалось, начала забывать его отца. Она даже не торопилась с установкой памятника. И пацан сам взялся за поиски камня для надгробья. Что-то подходящее он нашёл в день нашего катания и потащил свою тяжеленную находку вниз, к подножью сопки, чтоб потом попросить знакомых перевезти находку на кладбище. Узнав всё это во время короткого привала, Олег предложил пацану свою помощь в перетаскивании камня вниз. Я тоже не остался в стороне. И пока мы спускались, многое что услышали…

Уже после окончания школы я не раз вспоминал эту историю с лыжным походом на Марчеканскую сопку и на следующее лето даже написал что-то типа повести, отправив её потом в редакцию журнала «Пионер». И надо же! Мне пришёл ответ. И от кого? От Андрея Некрасова, чьей книгой «Приключения капитана Врунгеля» я зачитывался классе то ли в седьмом, то ли в восьмом. Естественно, он мою стряпню отверг, но в утешение написал несколько тёплых слов. Где-то его письмо должно у меня лежать. А где? Саму же повесть я давно выбросил. Выбрасывал рукопись, как я считал, за ненадобностью. А сейчас жалею. Почему? Нет, ничего переписывать я бы не стал. А жалко потому, что в рукописи должны были остаться подробности той истории. Я сейчас помню только общее настроение. Это тоже для меня очень и очень важно. Но как было бы здорово, если б вспомнились детали, что за камень мы спускали с сопки, как выглядел тот пацан, что именно он рассказывал о своём умершем отце…

 

 

Вернусь к нашей седьмой школе. Конечно, мы, когда учились, не были паиньками. Что теперь скрывать: порой мы наших наставников обманывали. Помню, как во время вручения аттестатов ко мне подошла очень удивлённая наша математичка Анна Захаровна Абрамова.

«Слава, это правда, – спросила она, – что ты собрался лететь в Москву и поступать на истфак?» «Правда». «Жаль, – заметила Анна Захаровна. – Тебе бы надо на мехмат поступать. У тебя такие способности». Наша замечательная Анна Захаровна сильно ошибалась. Я в математике почти ничего не соображал. А как я задурил ей голову? У моего лучшего школьного друга – Олега Брусенцева были проблемы с русским языком, а у меня – с геометрией. Как мы помогали друг другу? Я всегда успевал во время контрольных занятий украдкой от наших учителей перечитать его сочинение и исправить все ошибки, а Олег выручал меня с математикой. Он на всех контрольных за десять-пятнадцать минут щёлкал как семечки свои задачи, а потом минут двадцать, не меньше, колдовал над моими задачами, рисовал какие-то непонятные мне чертежи, где-то что-то с чем-то скрещивал, придумывал неожиданные повороты, и мне оставалось только произвести простейшие арифметические подсчёты, что-то умножить, что-то вычесть. Так вот Анну Захаровну после каждой контрольной впечатлял якобы ход моих мыслей и якобы мною придуманные необычные доказательства каких-то теорем. Ей и невдомёк было, что всё за меня сочинил Олег, и, если кому и следовало идти на мехмат, то это Олегу, а не мне. Кстати, Олег почти так после школы и поступил. Сразу после выпускных экзаменов он вылетел во Владивосток, где работала зональная комиссия по приёму в Московский физико-технический институт. За письменный экзамен по математике Олег получил пятёрку, но поскользнулся на устном (ему поставили всего лишь четвёрку). Насколько я знаю, вся приёмная комиссия была восхищена той системой доказательств, которую Олег использовал на письменном экзамене, и настолько все преподаватели были удивлены той небрежностью Олега, которую он допустил в расчётах, не так поделив какие-то косинусы и тангенсы. Из-за этих мелочей он в итоге не добрал всего половину балла. Олегу пришлось после этого вернуться в Магадан, где тогда принимала вступительные экзамены уже комиссия от Рижского института инженеров гражданской авиации. Ну а в Рижский вуз его зачислили уже на ура.

Ещё такой факт. В 70-е годы, когда мы учились, дипломированным учителям устроиться в Магадане на работу в школу было очень сложно. Свободные вакансии, как правило, отсутствовали. И если вдруг кто-то уезжал, как говорили в Магадане, «на материк», директора отбирали на одно появившееся рабочее место педагога из пяти-шести кандидатов. Наши учители очень дорожили работой и выкладывались в школе с нами не на сто, а на все двести процентов. Но потом и результаты были соответствующими. Возьму хотя бы свой класс. Из него выросли один доктор исторических наук – это Владимир Питулько и два кандидата наук: педагогических – Елена Ипатьева (она теперь Шарина) и медицинских – Андрей Шмаков.

Да, во времена моего детства наша седьмая школа постоянно боролась в Магадане за лидерство с привилегированной первой школой, и по некоторым позициям мы даже очень опережали первую элитную школу.

 

 

Дорогие мои учителя

 

Тут что ещё мне вспомнилось? Я ведь как-то уже писал о нашей седьмой школе, точнее о наших учителях. Правда, это было очень давно: летом 1978 года.

То лето для меня выдалось очень насыщенным. Весь июль я в Москве то принимал, то провожал своих одноклассников. Олег Брусенцев летел через Москву из Риги после сессии на каникулы в Магадан к родителям. Саша Прудников получил в своём Уссурийском военном училище короткий курсантский отпуск и часть этого отпуска захотел провести в столице. Другая история была у Лёвы Гельмана: он собрался предпринять ещё одну попытку поступить в Московский институт стали и сплавов. А потом объявился и Боря Починин, и мы вместе махнули в Ленинград. С гостинцами тогда были большие проблемы. И как мы вывернулись? Явились к друзьям другого нашего одноклассника и нагло заявили: «Мы – одноклассники вашего приятеля, поэтому пустите на ночлег». И ведь нас с порога не прогнали, пустили, и мы дня три, наверное, прожили у этих людей.

Естественно, на всех летних встречах мы не раз вспоминали нашу седьмую школу и наших учителей. На этой волне я написал материал и отнёс его в «Учительскую газету».

Одной из героинь того материала была наша учительница литературы Нина Георгиевна Шапошникова. Когда газета вышла, я сразу послал ей в Магадан номер. Думал, что обрадую. Получилось по Черномырдину: как всегда…

Приведу ответное письмо.

 

«Здравствуй, Слава!

Спасибо за письмо и статью в «Московском комсомольце» о Л.Н. Толстом. Очень люблю читать твои письма и радоваться способности автора в самом обыденном находить для себя что-то необыкновенное, удивляться жизни. Это прекрасно!

Прочитала статью «В городе детства», опубликованную в «Учительской газете» от 7/IX – 78 г. Мы (учителя) очень признательны тебе за искренность чувств и теплоту отношения к школе, учителям, ребятам. Ты хорошо написал, Слава, но было бы ещё лучше, если бы ты ближе познакомился с историей родной школы.

«А ведь было время: 7-ю школу считали чуть ли не худшей в городе. Всё изменилось с приходом директора Веры Ефимовны Гоголевой…» Мой мальчик! Во-первых, 7-я школа не была худшей в городе. Я знаю, это тебе сказали люди, которых ты (да и все!) уважаешь. Но поверь мне, они не любили седьмой школы, если способны о ней так говорить, не любили так, как можно любить частичку самого себя.

Во-вторых, даже такой опытный директор, как Вера Ефимовна Гоголева, не был бы способен за один год так изменить лицо самой плохой в городе школы, чтобы она стала одной из лучших. Это не логично.

Ты знаешь, что злополучным директором, при котором школа была «чуть ли не худшей», была я. Ты не подумай, что я хочу написать что-то в своё оправдание, от директора многое зависит. Но в это время – с 1961 по 1967 – школа работала в очень трудных условиях. В 1962 – реорганизована в восьмилетнюю. А это значит – ушла значительная часть сильных учителей – нет старших классов; передали в другие (средние) школы часть оборудования; родители сильных учеников стали забирать документы и переводить детей в среднюю школу – на их место пришли слабые; наполняемость в классах доходила до 45, потому что район рос не по дням, а по часам, строились всё новые и новые улицы, школ явно не хватало. Вместо новой школы к старому зданию сделали пристройку. Пришло много новых и в основном слабых уч–ов со всего города. Резко упала дисциплина.

В 66-м школа снова стала средней – пришло много новых учителей, которым было пока всё равно, где работать, душой за школу пока не болели. 1965-67 уч. Годы были страшно трудными. Наполняемость школы в целом достигла 1580 человек… Не удивительно, что потребовались для этого района ещё две средних школы – 13-я и 21.

Когда пришла Вера Ефимовна, школа вошла уже в обычный ритм, теперь нужно было набрать темп, что и было сделано за год.

Да, положение в школе вызывало беспокойство. Нужно было найти виноватых. Закон жизни – виноват стрелочник. Им оказался директор школы – Шапошникова. Нет, меня не увольняли, я ушла сама, не чувствуя поддержки. Но школа так была проверена, что акт проверки и стал тем жёлтым пятном, которое, видимо, дало право людям сказать – «чуть ли не одна из худших школ».

А учительский коллектив в своей основе – сильный, трудоспособный.

И Вера Ефимовна и Тамара Фёдоровна Леонтьева – прекрасные руководители, хорошо знающие своё дело люди. Я ни в какой степени не хочу умалить их достоинства. Но поверь мне, и до них были люди, которые болели за школу душой. Школа работала, трудно, напряжённо, но работала и не хуже всех. Может быть, не умела, как говорят, показать товар лицом, может быть. Но главное – не в этом, хотя и придаётся этому подчас первостепенное значение.

Слава, я пишу тебе всё это потому, что ты взял на себя смелость писать о школе, не зная её биографии. Нет, я не осуждаю тебя за это. Ты молодец, что написал. И мы больше не возвратимся к ней (статье) с этой стороны никогда, но я хочу, чтобы ты не судил о работе школы, как некоторые, не разобравшись.

Альманах «На Севере Дальнем» и «Литературную Россию» ещё не купила. Обязательно найду письма Куваева и рецензию на них. Напишу тебе своё мнение.

Слава, значит – армия. Ну, что же… В жизни далеко не всегда всё идёт по намеченному плану. Пиши. Не забывай.

Передавай привет Марине Николаевне. Очень рада, что она снова в школе. Привет ребятам.

                 До свидания.

                                              Нина Георгиевна».

 

Вот и приплыли…

Надо ли тут что-либо пояснять? Попробую.

Откуда возникло упоминание о Вере Ефимовне Гоголевой, которая избавила нашу седьмую школу от дурной славы? Сразу скажу: не из сплетен. Мы ведь жили не в безвоздушном пространстве.

Хоть я был и маленьким, но я помню наш переезд в 1966 году из коммуналки на Горького в отдельную квартиру на Ленина. Перед моими родителями сразу встал вопрос: что делать с моей старшей сестрой – оставлять её во второй школе или переводить в седьмую, которая располагалась чуть ли не в нашем новом дворе? Дело в том, что тогда о седьмой школе говорили чуть ли не как о бандитской. По дурной славе она соперничала тогда с третьей школой, которая находилась в центре Магаданского Шанхая – в Нагаево. Маму, кажется, чуть успокоило тогда общение с преподавателем математики Галиной Андриановной Эйнелькут, которая должна была стать у моей сестры классным руководителем: она вроде пообещала, что всё будет хорошо.

В том же 66-м году в нашем новом доме получила новую квартиру и Вера Ефимовна Гоголева. Маме она очень понравилась. Мои родители очень полюбили Веру Ефимовну. И когда они узнали, что Веру Ефимовну перевели из 11-й школы в 7-ю, то очень и очень обрадовались. Позже Веру Ефимовну назначили заведующей гороно, а директором в нашей школе стала Тамара Фёдоровна Леонтьева, которую мои родители тоже очень хорошо знали (и, естественно, только с лучшей стороны).

Ну как развивалась наша школа при Леонтьевой – это я уже лично видел. При ней наша школа просто расцвела. Это факт.

А Нина Георгиевна? Тут я должен признаться. Я узнал о том. Что она одно время была директором, лишь через год после окончания школы. Но что я могу сказать?! Лучше Нины Георгиевны литературу у нас, по моему мнению, никто не преподавал (хотя с ней пытался соперничать Михаил Семёнович Райзман, ставший впоследствии исследователем «лагерной» прозы). И самое главное: мне и сейчас очень дороги все эти имена – Нина Георгиевна Шапошникова, Вера Ефимовна Гоголева, Тамара Фёдоровна Леонтьева…

 

 

В воскресный день не меня, а я сам себя повёл в музей

 

Но всё-таки: зачем я прилетел в Магадан? Не только ведь для прогулок и воспоминаний? Нет. В первую очередь – чтобы хорошенько поработать в местном архиве и краеведческом музее.

Итак – о главных целях моей поездки в Магадан.

Первая задача: дособирать материалы для книги по истории созданной в войну воздушной трассы Аляска – Сибирь (АЛСИБ) для перегонки американских самолётов. Многое я уже накопал в московских архивах (кстати, целый пласт документов в Москве рассекретили лишь пару лет назад). Немало мне порассказали и в семьях бывших перегонщиков. Тем не менее пока многое мне остаётся и неясным, особенно по Магадану.

К слову: впервые у меня интерес к АЛСИБу появился ещё в школе – после того, как Станислав Рыжов опубликовал в «Магаданском комсомольце» два «чердака» с воспоминаниями первого начальника этой воздушной трассы Илья Мазурука (я недавно напомнил об этом Рыжову). Почему мне тогда это стало интересно? У нас в Магадане во времена моего школьного детства было очень популярно краеведение (а заодно и археология). С нами много занималась, в частности, Маргарита Александровна Кирьяк. Мы от неё много узнали о первых геологах Колымы и Чукотки (особенно об Алискерове) и о многом другом. Но когда я стал после публикаций Мазурука расспрашивать её про АЛСИБ, она, как я помню, растерялась. Ведь АЛСИБ долгое время считался секретной трассой, и о нём наша печать практически ничего не писала. Потом я учился в Москве на истфаке и собирался по АЛСИБу писать курсовую работу. Но преподававший у нас историю СССР Сергей Григорьевич Ефимов (он изучал историю советского машиностроения в 30-е годы) сразу заявил мне, что это не та тема. Он вообще на своих семинарах тему ленд-лиза сводил к одной то ли английской, то ли американской тушёнке. Хорошо, что у меня потом появились знакомые, которые знали об АЛСИБе не понаслышке.

Когда я стал собираться в эту поездку, мне сказали, что сейчас в Магадане лучше всех тему АЛСИБа знает работающий в Северо-Восточном комплексном НИИ историк Максим Третьяков. Я читал его монографию по истории авиации Дальстроя. Серьёзная работа! Но по АЛСИБу в ней материалов с гулькин нос, и почти все почерпнуты в делах, которые хранятся в Российском госархиве экономики (РГАЭ). Документы из фондов РГАНИ, ГАРФ, ЦАМО и некоторых других московских архивов Третьяков, похоже, не смотрел. Впрочем, вряд ли Третьякова за это можно упрекать. Магаданский институт, в котором он числится, средств на научные командировки много лет уже не имеет. А за свой счёт в столицу не наездишься. Хорошо, что он смог покопаться хотя бы в фондах РГАЭ.

Я подготовил для Третьякова большой перечень вопросов, по которым хотел с ним проконсультироваться. Но выяснилось, что он куда-то выехал в отпуск на всё лето и в Магадан обещал вернуться не раньше осени. А много ли можно уточнить по электронной почте? Тем не менее я нашёл адрес его электронки. Ответы пришли неутешительные. Мне намекнули, что в Магаданском областном госархиве я вряд ли что-то найду нового, не вошедшее в монографию Третьякова.

«По документам Магаданского архива, – сообщил Третьяков, – Вы об АЛСИБе ничего практически не найдёте».

Забегая вперёд, скажу, что тут Третьяков ошибся: я как раз в архиве много что выкопал, доселе неизвестного.

Да, Третьяков предупредил, чтобы я не обольщался и насчёт Магаданского краеведческого музея. Он мне написал:

«В музее в Магадане я не работал и, если честно, сомневаюсь, что там есть объёмные материалы по АЛСИБу, тем более документы».

Тем не менее я ещё до покупки билета в Магадан связался и с музеем, и с архивом. В музее мне ответили: прилетайте. Но поскольку самолёт мой должен был приземлиться в Магадане в нерабочий для руководства день – в субботу, мне учёный секретарь музея Валентина Орехова строго сказала, чтобы я прямо в воскресенье прибежал в музей и осмотрел все выставки – чтоб в понедельник было бы что предметно обсудить.

Я так и сделал. Получилось отчасти по Сергею Михалкову. Помните его стишок:

В воскресный день с сестрой моей

мы вышли со двора.

«Я поведу тебя в музей», –

сказала мне сестра.

Правда, тут я сам в воскресенье повёл себя в музей.

 

 

Конкретно про АЛСИБ я нашёл в музее лишь маленькую скромную витрину. Из письменных источников я увидел в этой витрине только один приказ первого начальника АЛСИБа легендарного лётчика Ильи Мазурука, но разглядеть сам текст приказа оказалось невозможно, а открыть витрину и вынуть документ никто не разрешил.

После беглого знакомства с постоянными экспозициями я узнал, что в музее пока действуют и три тематических выставки: про ГУЛАГ, об истории магаданского радио и о иллюстрациях к магаданским книгам.

 

 

Я первым делом решил осмотреть третью экспозицию. И сразу наткнулся на стенд о Магаданском издательстве. Для меня это оказалось приятным сюрпризом. Ведь в этом издательстве со дня основания работал мой папа, правда, не художником, а корректором. И вообще-то он начинал там ещё тогда, когда оно называлось «Советская Колыма».

 

 

Я увидел десятки знакомых мне с детства фамилий: Дмитрий Брюханов, Виктор Кошелев, Владимир Мягков, Валерий Цирценс, Юрий Руденко, Валерий Сагантаев…

Увы, почему-то создатели столь интересной экспозиции нигде не упомянули имя многолетнего художественного редактора издательства фронтовика Дим Димыча Власенко. А это ведь он находил иллюстраторов для каждой магаданской книги в 50–70-е годы. Потом, помню, какое-то время худредактором был Юрий Коровкин. Но и о нём я ничего ни на одном стенде не обнаружил.

Что ещё мне на этой выставке не хватило? А где рассказы об этих художниках?! Ведь у каждого из них была необыкновенная судьба.

 

Вместо вождя – миссионер

 

После музея я по новой решил обежать Магадан. Начал с бывшей площади Ленина, а теперь Соборной. Но когда я подошёл к ней, то чуть не обомлел. Возле здания бывшего штаба колымского золота – «Дальстроя» – я увидел огромный памятник, который издалека очень мне напомнил старые времена. Я ещё подумал: неужели вернулся сам Ленин.

 

 

Дело вот в чём: в мои школьные годы на этой площади стоял памятник Ленину. Возле этого памятника ежегодно устраивались городские пионерские слёты и детские парады. Он был как бы частью моего детства. А потом настали другие времена, и памятник Ленину убрали. Причём убирали дважды. Первый раз – ещё в 1987-м году. Но как тогда обстояло дело? Местные власти решили, что им стало тесно в старом здании обкома партии, и они затеяли строительство для себя на месте снесённого издательства монументального здания с переделкой всей центральной площади. Старый Ильич в новую конфигурацию уже никак не вписывался, и его вскоре заменили новым памятником. Но в начале «нулевых» местное начальство не устроил и обновлённый Ильич. Ленина перенесли на другое место. А на площади со времён установки памятник уже Святителю Иннокентию.

 

 

Иннокентий Вениаминов, согласен, был великим подвижником. И памятник ему на Колыме, безусловно, должен быть. Но стоило ли его возводить на том же самом месте, где долго стоял Ильич? Не знаю…

 

 

 

Закрытие газет продолжается

 

Вновь немного личного. На углу Пролетарской и бывшей площади Ленина, а теперь Соборной площади по-прежнему стоит построенная ещё в 50-е годы прошлого века одна из последних в Магадане сталинок. С торца здание до сих пор украшает фасад с центральным ризалитом, пилястрами и фронтоном. Раньше тут был главный вход в бывший штаб магаданской геологии – Северо-Восточного геологического управления. Но со стороны площади фасад этого здания уже не выделяется интересным архитектурным декором.

 

 

Я навсегда запомнил вход в это здание именно со стороны площади. Я через него в 1975–77-е годы если не каждый день, то точно – через день (сразу после занятий в седьмой магаданской школе) вбегал на второй этаж, где несколько комнатушек занимала редакция газеты «Магаданский комсомолец» (мне уже тогда нравилось марать бумагу и писать заметки). Чаще всего я пропадал в кабинетике, где сидели Станислав Рыжов, Ольга Цыбенко и Андрей Шаронов. Ольга только закончила журфак МГУ (студенткой она увлеклась Блоком, попала к одному из главных блоковедов Лесневскому и печаталась в «Комсомолке») и прилетела в Магадан по распределению. Меня Ольга первым делом привлекла к рейду по книжным магазинам города: тогда была мода все хорошие книги продавать с «нагрузкой» (никто не мог купить посмертный томик прозы Олега Куваева без какой-нибудь псевдофилософской бредятины, который наводняли всю страну Политиздаты и разные «Мысли»). А Рыжов мне и моим приятелям твердил: на фига мы читаем никчёмного Эдуарда Асадова и первым познакомил нас со стихами Николая Рубцова (в Магадан только поступил посмертный «молодогвардейский» сборник его стихов «Подорожник»).

 

 

А где сейчас «Магаданский комсомолец»? Его прихлопнули, кажется, в первый же революционный 91-й год. А «прихлопнул» шустрый паренёк с берегов Днепра, кажется, по фамилии Брага, он потом сделал большую карьеру в Киеве, возглавив при Кучме правительственную газету Украины, которая уже тогда давала «зелёную улицу» русофобским материалам. В принципе «Магаданский комсомолец» мог бы спасти молодой спортивный обозреватель Павел Лысов, который, ещё когда работал в газете, избрался народным депутатом России. Но его после переезда в Москву судьба «Магаданского комсомольца» уже не волновала: он думал о другом – как побыстрей занять уютный кабинет на Старой площади.

Да, уже после развала Советского Союза в столице Колымского края появилась новая газета «Вечерний Магадан». Поначалу она была очень зубастым изданием. Когда на Колыме обострилась борьба за власть и в губернаторы полез Валентин Цветков, Тоня Лукина – была такая смелая журналистка – напечатала в этой магаданской вечёрке статью с вызывающим названием: области нужен не пахан, а пахарь. Тем не менее на выборах победил Цветков, и первым делом он свою противницу назначил замом губернатора. После этого Тоня враз сдулась. А позже возникла газета «Колымский тракт» (её создал нетипичный чиновник – бывший секретарь горкома партии по пропаганде Иван Субботин). Поначалу она была очень и очень смелой. Но мне сказали, что «тракт» пару лет назад тихо скончался. И как это понимать? Неужели на Колыме исчез спрос на смелость?

Впрочем, о чём я? В те дни, когда я был в Магадане, ко мне подошёл руководитель местной организации Союза журналистов Павел Жданов и поинтересовался, почему я до сих пор не удаляю с сайта портала «Литературная Россия» критическую заметку двухлетней давности об одной магаданской чиновнице. А почему этот материал надо удалить? В нём разве были допущены ошибки? Нет. Тем не менее уже два года раскритикованная чиновница не позволяет продвигать созидательные дела. Глава магаданских журналистов видит выход в том, чтобы удалить критическую заметку. Во как! А может, надо не сайты подчищать, а увольнять таких чиновниц, которые мстят людям за справедливую публичную критику?!

Добавлю: я очень ценю Павла Жданова как издателя. Его издательство «Охотник» – одно из лучших на Дальнем Востоке (хотя и с некоторыми оговорками). Но какой он руководитель магаданской организации Союза журналистов?!

 

Законы Колымы пишутся в бывшей тюрьме

 

Ещё одна метаморфоза. Знаете, где сейчас заседают магаданские депутаты? В так называемом Доме Васькова. А что это за дом? Бывшая внутренняя тюрьма НКВД. То есть по факту получается, что нынче законы Колымы пишутся в бывших тюремных камерах.

Конечно, нынешний Дом Васькова мало похож на тот, который был построен в Магадане в 1933 году. Тогда он состоял всего из одного этажа. Но его особенность была в том, что его построили из местного, магаданского кирпича. Это уже в 40-е годы к нему «прилепили» боковые крылья и надстроили второй этаж. А третий этаж появился уже в 60-е годы.

Теперь несколько слов о первом хозяине этого дома – Родионе Васькове. В разные годы он упоминался в книгах многих колымских сидельцев, в частности, Евгении Гинзбург и Варлама Шаламова. Но Гинзбург в «Крутом маршруте» ограничилась общими словами, ибо при самом Васькове она в Магадане не сидела. А Шаламов столкнулся с Васьковым не в Магадане, а гораздо раньше – на Западном Урале, на Вишере, где отбывал первый срок. Когда он прибыл по этапу на Колыму, Васькова там уже не было.

В Магадане Васьков служил с 1932 по 1934 год и руководил первыми лагерями Северо-Востока. Но одновременно он отвечал за колонизацию территории Дальстроя, то есть заселения Колымы бывшими заключёнными (подчёркиваю: бывшими), за обустройство первых дорог Колымы, за налаживание в колымских районах сельского хозяйства и даже за создание в Магадане краеведческого музея… Вот такой неоднозначной фигурой был Васьков…

Впрочем, в Магадане много и других метаморфоз. Вы знаете, в каком доме работает местный губернатор? В бывшем здании управления НКВД по Дальстрою, которое впервые распахнуло свои двери ещё осенью 1942 года: в нём уже в 1954 году разместили Магаданский обком КПСС и облисполком.

 

 

Я не раз в разные годы в этом доме бывал. Ведь, помимо обкома, в нём размещалась ещё и редакция газеты «Магаданская правда»: я бегал в основном в отдел культуры к Олегу Климентьевичу Онищенко и к приехавшей в Магадан после окончания журфака Уральского университета Вере Кочкиной (которая потом стала Тихменёвой). Позже, уже переехав в Москву, я, когда вырывался в Магадан, обязательно приходил в бывший обком и всегда спускался в подвал, где находился небольшой кабинетик Дмитрия Петровича Коравье. Официально он в администрации Магаданской области много лет курировал вопросы коренных малочисленных народов Севера. Но реальной власти у него никогда не было. Ничего конкретно решить он не мог. Но Коравье мне всегда был интересен не как функционер, а как милый, добрый человек. Он часами мне рассказывал о своей учёбе на факультете народов Севера в Ленинграде, о том, как переводил на родной чукотский язык русскую классику и как помогал североведам создавать новое поколение чукотских учебников. А ещё именно от него я узнавал о появлении у чукчей, эскимосов и эвенов новых талантов.

Да, иногда я бывал и на других этажах бывшего управления НКВД по Дальстрою. Помню, в середине горбачёвской перестройки я задумал книгу по истории магаданской книги, но мне понадобились материалы к заседаниям Магаданского обкома КПСС за 1954 год. И, вот прилетев в очередной раз в Магадан, я с партбилетом в кармане и отношением от редакции еженедельника «Книжное обозрение» поспешил в архив обкома, который тогда располагался в Доме политпросвещения на Комсомольской площади. Однако в партархиве мне сказали: мало иметь партбилет, надо получить согласие обкома – причём на уровне не меньше завотделом пропаганды. И что мне оставалось делать? Сломя голову бежать в бывшее управление НКВД. Я поднялся на третий этаж и, идя по коридору, стал разглядывать таблички кабинетов. И вдруг на одной из них увидел знакомую фамилию: Т.М. Приставко. Боже, это ведь Тамара Михайловна Приставко, она после окончания физмата Магаданского педа преподавала у нас в седьмом классе математику! Я постучался в кабинет, а когда зашёл, увидел очень и очень уставшую женщину (она в обкоме курировала школы). Я ещё подумал: и на фига ей сдался этот обкома. Но это был выбор Тамары Михайловны.

Ну а потом я добрался и до кабинетов отдела пропаганды. Уже не помню, к кому меня проводили: к Кулясу или к Кулапину (они и тогда все были для меня на одно лицо). Важен итог. А кто-то из этих товарищей заявил, что я не получу доступа к материалам партархива. А почему? Ведь я интересовался не секретной информацией. Мне хотелось узнать подробности преобразования издательства «Советская Колыма» в Магаданское и как решались вопросы назначения руководства этого издательства и формирования тематических планов. К тому же, повторю, я прилетел в Магадан с партбилетом. А какие секреты обком мог иметь от рядовых членов партии? Но с Кулясом/Кулапиным вести диалоги было бессмысленно.

Ну а уже в постсоветское время я с кем на этажах бывшего управления НКВД только не встречался: с первым главой области Михайловым, с его заместителем по социалке Щербак, с первым замом губернатора Цветкова – Кобцом, председателем областной думы Розенблюмом (думу тогда ещё не переселили в бывшую тюрьму)… А был ли толк от этих встреч?.. Но это уже другой вопрос.

 

В гостях у хозяина «Дома Васькова»

 

Нынешний хозяин «Дома Васькова» – Анатолий Широков. Он председатель Магаданской областной думы, бывший сенатор и так далее и тому подобное. Но лично мне он интересен прежде всего как историк.

Мы впервые познакомились в мае 2001 года, когда я привозил в Магадан самого мощного русского поэта Юрия Кузнецова. Широков тогда преподавал в местном пединституте и буквально перед нашим приездом выпустил свою монографию о создании Дальстроя. А меня история Дальстроя интересовала ещё со школьных лет.

Увы и ах, долгое время настоящую историю Колымы и Магадана мы изучали в основном по устным рассказам родителей, наших соседей и некоторых наших учителей. Я лично многое узнавал из общения с магаданскими краеведами Тамарой Смолиной и Германом Волковым и из обрывков оказавшихся в моих руках рукописей переехавшего из Магадана в Крым Николая Козлова. К архивам долго никого из магаданцев и близко не подпускали.

Кажется, в 90-м или 91-м году мне уже в Москву прислали номера магаданского альманаха «На Севере Дальнем» с главами из монографии о Дальстрое Кирилла Николаева. Я одно время с этим Николаевым общался, но как с исследователем литератур Северо-Востока, и у меня от встреч с ним сохранились не лучшие воспоминания (он очень много лгал о моём любимом писателе Олеге Куваеве). И вдруг Николаев предстал передо мной как историк. Он с пафосом рассказал, как в Москве проник в партийный архив Института марксизма-ленинизма, где ему чуть ли не втайне показали подлинники постановлений Политбюро о создании в 1931 году Дальстроя. А у меня уже тогда возник к Николаеву ряд вопросов. Ё-моё, а почему ты раньше не раскопал эти документы?! А что ты столько лет делал в Магадане?! Понимаете, это я в 80-е годы для магаданских властей и архивов был никем. Сколько раз я прилетал в Магадан, шёл в областной архив и просил выдать мне дела о создании Дальстроя. И что я каждый раз слышал? Иди за разрешением в первый отдел преемника «Дальстроя» – объединения «Северовостокзолото». А там меня даже видеть не хотели. Но это я! А Николаев много лет был начальником Магаданской партийной церкви – Дома политпросвещения и заместителем заведующего отделом пропаганды обкома КПСС и имел допуски и по второй, и по первой форме. Он-то почему ни разу не обращался в областной архив? Или в 80-е годы изучать историю Дальстроя ещё было опасно и Николаев боялся за свою дальнейшую карьеру?

В чём я вижу заслугу Широкова? Оказавшись после окончания Томского университета в начале 90-х годов в Магадане, он сразу взялся за неподъёмную, как тогда многим казалось, тему – за историю Дальстроя и первым перелопатил в местном архиве сотни до него никогда никем не открывавшихся дел. Уже после него к дальстроевским делам обратились Зеляк и Гребенюк. Но насколько ценными получились докторские диссертации Широкова и Зеляка, и настолько слабенькими оказались работы Гребенюка.

Почему мне очень хотелось в эту поездку в Магадан повстречаться с Широковым? Во-первых, я хотел получить у него консультации по целому ряду проблем и по некоторым вопросам. Может, хоть он знает, так выполнил ли Берия весной 1943 года указания Госкомитета обороны и послал ли на АЛСИБ и в Магадан своего заместителя Ивана Серова. Другой вопрос: именно через Магадан в суровую зиму 1943/1944 года по указанию Микояна перегонялась часть поступавших по ленд-лизу американских самолётов с Чукотки в Якутск. Но мы знаем, что на воздушной трассе АЛСИБ имелось несколько перегоночных полков, в том числе на Чукотке в селении Уэлькаль и на Колыме в посёлке Сеймчан. А в Магадане руководство АЛСИБа и командование авиаперегоночной дивизии имели свои структурные подразделения или все задачи, связанные с перегонкой американской техники, возлагались на авиаотдел Дальстроя? Ещё один момент: через Магадан с 1943 по 1945 год проходило интернирование американских лётчиков, совершавших на Камчатке на своих самолётах вынужденные посадки после бомбёжек японских городов. Что об этом известно?

Сразу скажу: по этим и другим интересующим меня вопросам Широков ничем мне помочь не смог. У него никакой информации на эти темы нет. Но мы немножко поговорили с ним о его личных планах как историка.

Как я понял, у Широкова сейчас в работе сразу две монографии: одна – о моделях освоения Севера в сталинские времена (он ведь до этого изучил лишь Дальстрой, а свои модели существовали в Норильске и в Воркуте), а другая – по истории советской карательной политики (хотя уместно ли тут слово «советская» политика). Мне эти работы Широкова будут интересны.

 

---

Продолжение следует…