Возвращение в город детства. Часть 2

№ 2026 / 37, 18.09.2026, автор: Вячеслав ОГРЫЗКО

См. Часть 1 в № 36 от 11 сентября 2026 г.

---

 

Ильич под присмотром ФСБ

 

А теперь вернусь к Ильичу. Я уже говорил, что старый памятник Ленину в Магадане давно снесли, а новый появился лишь в 1997 году на площади Космонавтов. Вопрос: а его-то не снесут? Думаю, что нет.

Новый памятник Ильичу с недавних пор находится под надёжным присмотром. По соседству с ним теперь находится новое, монументальное здание Управления Федеральной службы безопасности по Магаданской области.

 

 

Кстати, а что стало со старым зданием чекистов на улице Дзержинского (а чекисты в нём располагались с конца 1953 года)? Туда вселились управления Министерства юстиции и Федеральной службы судебных приставов.

К слову: под присмотром наших органов теперь в Магадане не только второй памятник Ильичу. По другую сторону нового здания ФСБ, на углу улиц Гагарина и Лукса по-прежнему стоит девятиэтажка, которая лично для меня примечательна тем, что в лихие девяностые годы там размещался магазин «Ветеран».

Хотя что значит – примечательна?! У меня с тем магазином были связаны не лучшие воспоминания. Ведь «Ветеран» в своё время появился в Магадане не от хорошей жизни. Город находился в упадке, а точнее – в предынфарктном состоянии.

…Это была середина 90-х годов. Существовавшие в советское время в Магадане крупные продовольственные магазины ужались до двух-трёх скромных отделов, в которых нормальные продукты по нормальным ценам отсутствовали, а большую часть торговых площадей заняли развалы с одеждой и обувью. Мои родители, в 70-80-е годы ежедневно покупавшие хлеб, молоко, колбасу и мясо в магазине «Маяк», вынуждены были за продуктами ходить чёрт знает куда. Кажется, именно в это время в Магадане возникли четыре небольших импровизированных рыночка (один располагался около бывшего книжного магазина «Луч»). И знаете, за чем на этих рыночках выстраивались огромные очереди? За «ножками Буша». Весь Магадан знал, куда в бухту Нагаево зашло судно с очередной партией закупленных в Америке этих куриных ножек. А обычные говядина и даже свинина стали тогда в Магадане роскошью.

Но «ножки Буша» не решали всех проблем со снабжением пожилых горожан продуктами. И тогда магаданские власти открыли этот магазин «Ветеран». От нашего дома до пересечения Лукса с улицей Гагарина моей маме надо было пешком добираться минут сорок (когда магазин «Маяк» находился под боком – в соседнем доме). Но мама регулярно туда тем не менее ходила, потому что только там ветеранам продавали по приемлемым ценам крупы, сахар и консервы. Зимой мама везла все эти покупки на санках. А летом всё вынуждена была тащить на себе.

В какое-то лето в «Ветеран» привезли машину со свежепойманной горбушей. Так мгновенно полгорода прибежало к этому магазину. Власть распорядилась выдать каждому ветерану по десять непотрошеных «хвостов» – прямо с икрой. И люди были безумно рады.

 

 

Кстати, этим летом в Магадане свежая рыба почти отсутствовала. Я только накануне отъезда увидел во дворе магазина «Центральный» одну частную машину, приехавшую, кажется, с Олы, весь багажник которой был в свежей горбуше. Так к этой машине моментально выстроилась огромная очередь. Но по чём рыбак продавал свой улов, я так и не узнал.

Но вернусь к ельцинской эпохе развала. Повторю: Колыма тогда стремительно пустела. В Магадане люди за бесценок продавали свои квартиры, а те, кто жили на приисках, просто заколачивали свои дома и искали любые пути – лишь бы выбраться с Севера.

Добавлю: массовое бегство народа с Колымы спровоцировала не оппозиция, а тогдашняя действующая власть. Это фактический глава ельцинского правительства Егор Гайдар, посетив Магадан, не подумав, брякнул, что Север переселён и что пора переходить к вахтовому методу его освоения. И к чему это в итоге привело? К закрытию на Колыме всего и вся.

Я помню один из своих приездов в Магадан. Мне захотелось повстречаться с оставшимися в городе своими одноклассниками. Я пошёл на центральный стадион, где раньше каждый божий день тренировали детишек Леночка Ипатьева и Женя Романов (Женя, правда, учился не в нашем классе «А», а в «Б»). А на стадионе мне сказали, что секция конькобежцев закрылась: кончились финансы. Я поинтересовался: и где мне искать бывших тренеров? «Как где? – изумились охранники. – На городском рынке». Вот так: лучшие тренеры Колымы вынуждены были – чтобы не остались их собственные дети голодными – стать «челноками», регулярно мотаться в Турцию за тряпками и потом целыми днями сидеть на рынке и торговать разным барахлом.

Это уже года с 96-го или с 97-го Колыма начала выживать в основном за счёт Кубаки: было такое на границе Северо-Эвенского и Омсукчанского районов месторождение золота с запасами, кажется, в сто тонн.

Я, к слову, примерно тогда же познакомился с геологом Ильёй Розенблюмом, который нашёл ходы в Москву и в Вашингтон и добился создания российско-американского предприятия по освоению Кубаки. Интереснейший был человек! В середине 60-х годов он своими ногами исходил всё Корякское нагорье, открыв сначала кенкеренское золото, а потом ещё и месторождение ртути. Но я сейчас не о его заслугах в геологии (хотя они очень и очень велики). Я – про Кубаку.

Для Колымы середины 90-х годов придуманный Розенблюмом проект оказался настоящим спасением. Судите сами. В тот момент в Магадане окончательно легли всё производство строительных материалов (вместе с кирпичным заводом) и некогда очень мощный строительный трест. Не сотни, а тысячи людей остались без работы. И вдруг многим из них предложили поехать на Кубаку строить рудник. Дальше работу получили дорожники, вертолётчики, энергетики и много кто ещё.

Я не хочу сейчас идеализировать Розенблюма. Он, конечно, своей выгоды тоже не упустил. Но я, когда готовил огромнейшее «полотно» о Кубаке, прежде всего хотел узнать, не таило ли созданное Розенблюмом совместное российско-американское предприятие какую-либо угрозу для России. А кто тогда мог всю правду сказать (или хотя бы часть этой правды)? Короче, я пристал к Розенблюму с просьбой, чтоб он свёл меня со своим куратором из славных органов. И в итоге я потом получил много разъяснений от тогдашнего главного чекиста Колымы – генерала Анатолия Маренкова, который по первой профессии был радиоэлектронщиком. И генерал мне честно сказал, что, не возьмись Розенблюм за Кубаку, страшно даже предположить, в какой жуткой яме бы тогда оказалась Колыма.

Почему я вспомнил Розенблюма? Да потому, что его позже «затюкал» второй губернатор области, имевший клички в одних кругах «бульдозер», в других – «пахан». Когда Кубака стала истощаться и Розенблюм собирался переключиться на другое, более крупное месторождение, его чуть не «заклевали»: мол, не туда при нём текли денюжки. Как не туда? А разве они уходили не в российскую казну? И, может, Розенблюма начали отодвигать от золотых проектов по другим причинам?

Сам Розенблюм мне не раз рассказывал, что одно время в Магадане существовала такса: какой процент от каждого проекта местные бизнесмены должны были отдавать разным паханам и чьи семьи за свой счёт возить в Лондон, где заключались многие сделки по золоту.

Но самое интересное случилось уже через несколько лет после вынужденного переезда Розенблюма из Магадана в Москву. Вдруг в когда-то созданном губернатором Цветковым на Колыме аффинажном заводе обнаружили пропажу двух тонн золота и шестнадцати тонн серебра. Вы только вдумайтесь в эти цифры. Испарились не два или три грамма драгоценного металла. Исчезли тонны (!). И что? Эти тонны потом были найдены? Были выявлены все схемы увода золота? Нашлись организаторы «пропажи»? Да ничего подобного. Ничего не нашлось, а на роль виноватого назначили какого-то стрелочника. Розенблюм, когда обо всё этом узнал, был просто в ярости: в его время такие вещи не допускались.

 

 

Так кем же был один из отцов Магадана – Эдуард Берзин?

 

Продолжу про памятники.

В середине горбачёвской перестройки этот памятник – Эдуарду Берзину – стал одним из символов Магадана. Ведь именно Берзин стоял у истоков города: он прибыл в бухту Нагаево в начале 1932 года в качестве начальника только что созданного треста Дальстрой, и Кремль наделил его полномочиями не только хозяйственного руководителя, но и партийного, советского и чекистского вершителя Территории. Однако до сих пор открытым остаётся вопрос: кем же Берзин был – палачом или жертвой? Мой папа много лет очень тесно общался с Николаем Владимировичем Козловым, для которого Берзин был героем, пострадавшим в 37–38-м годах от Сталина и Ежова. Козлов всю жизнь собирал о Берзине материалы и писал о нём роман «Хранить вечно», но опубликовал только первую книгу (рукописи второй, по слухам, хранятся в фондах Магаданского краеведческого музея и одного из рижских музеев, а также у родни писателя).

 

 

Кстати, когда однофамилец писателя – магаданский краевед Александр Козлов в начале 90-х годов по материалам музейных фондов стал в магаданских газетах печатать статьи о Николае Козлове, возмущённый сын литератора – а он тогда жил то ли в Крыму, то ли в Питере – прислал в Магадан протест и потребовал к материалам отца никого и никогда не подпускать. Как я понял, это его тогдашнее требование музейщики соблюдают до сих пор. А правильно ли это? Не знаю.

Но я, ещё когда жил в Магадане, стал общаться с писателем Александром Михайловичем Бирюковым (а потом с ним и переписывался до самой его смерти). А он даже слышать имени Берзина не мог. Для него Берзин так и остался прежде всего палачом.

Ну а какая у меня позиция? Не скрою: я очень долго был на стороне Н.В. Козлова. В молодости я считал Берзина героем. Ему были посвящены мои первые курсовые в институте. К слову, я в начале 80-х годов буквально не вылезал из Риги: нашёл на окраине города, на улице Бергу, в пансионате старых большевиков «Коммунар» вдову первого редактора газеты «Советская Колыма» Роберта Апина – Зелму Драудынь, отыскал доживавшую свой век в двухэтажном бараке по дороге в аэропорт на улице Волгунтес, уже не встававшую с постели 84-летнюю вдову начальника особого сектора Дальстроя Карла Калныня – Марию Эзериетис (она мне потом переслала перепечатанный экземпляр писем своего мужа, которые он отправлял зимой 1932 года с дороги из Владивостока в бухту Нагаево), автора одной из первых повестей о Берзине – Гунара Курпнека… В Москве я тогда же регулярно встречался с дочерью Берзина – Мирдзой Эдуардовной (она, как выяснилось, в школе сочиняла неплохие стихи), с первыми колымскими радиожурналистами Беллой Гехтман и Алексеем Виноградовым, с вдовой одного из начальников Севвостлага Ивана Филиппова – Ниной Петровной Филипповой, вдовой одного из руководителей Дальстроя Завена Алмазова – Ольгой Николаевой Ханикаевой… А когда я вырывался в Магадан, то всегда приходил за консультациями к краеведам – супругам Герману Волкову и Тамаре Смолиной. А сколько всего интересного я нарыл в 80-е годы в архиве отдела технического обучения объединения «Северовостокзолото» (он тогда находился, кажется, на Транспортной улице возле «Школы-магазина»). У меня до сих пор хранятся выписки из личных дел Эдуарда Берзина и его соратников Роберта Апина, Карла Парумса, Бениамина Мовсесяна, Густава и Эрнеста Лапиных…

Сомнения же у меня в Берзине появились уже в середине перестройки. Видимо, от того, что стал получать из разных источников больше разной информации. Но докопался ли я в итоге до истины? Пока ещё нет.

 

 

Где искать бесценные материалы Николая Козлова

 

Продолжу тему Эдуарда Берзина и одного из его биографов – Николая Козлова. И начну с Козлова.

В своё время я разыскал в архивах, а уже в 2002 году и опубликовал в журнале «Мир Севера» нечто вроде исповеди Николая Владимировича Козлова. Это был подробный рассказ много пережившего человека о том, когда и как он оказался на Колыме, что побудило его взяться за роман о Берзине и какие материалы ему удалось обнаружить. Исповедь заканчивалась осенью 1962 года: Козлов сообщал, что подготовил для набора в Магаданском издательстве рукопись объёмом почти в пятьсот страниц. Но это был не финал всей его литературной работы, а лишь промежуточный этап. Итоги же многолетнего расследования Николаем Козловым дела Берзина до сих пор никем не подведены.

Я уже упоминал, что незадолго до своей смерти Козлов выпустил первую часть документального романа «Хранить вечно». Эта часть заканчивалась назначением Берзина на Колыму. О работе Берзина непосредственно на Колыме должна была рассказать вторая часть. Но написана ли она? И, если да, то где хранится?

Сразу скажу: лично я рукописи второй части романа Козлова в полном объёме так и не видел. Но много раз от разных людей слышал о её существовании. Мне говорили, будто она хранилась в нескольких местах, в частности, в фондах бывшего Музея революции в Латвии и Магаданского областного краеведческого музея. Причём в 80-е годы сами музейщики Риги и Магадана этого не подтверждали, но и не опровергали.

О том, что Козлов про колымский период Берзина успел написать если не всё, то очень многое, свидетельствует хранящееся у меня его письмо к одной из организаторов магаданского радио Белле Гехтман, датированное 14-м ноября 1968 года. Он сообщал:

«Первая книга на 25 издательских листов написана, вторая (тоже 25 листов) написана наполовину (с 1932 по 1934 год)».

Свою оценку первой части романа «Хранить вечно» Козлова я уже давал. Вкратце повторю: интересная фактура, но спорные трактовки, и непрописанность текста. С художественной точки зрения книга слаба. Не думаю, что художественный уровень второй части мог оказаться выше.

К чему всё это я веду? Лично мне (и, наверное, не только мне) сегодня интересен не роман Козлова. Куда большую ценность имеют собранные Козловым материалы. А он, надо подчеркнуть, вёл с 1954-го по начало 70-х годов переписку с несколькими десятками ветеранов Вишерстроя и Колымы и собрал множество документов о первых годах работы Дальстроя. И где сейчас эти материалы?

Понимаете, сегодня многое о прошлом Колымы можно написать по сохранившимся постановлениям и приказам ЦК ВКП(б), Совнаркома, НКВД и «Дальстроя». Но это будет цепочка фактов и их интерпретации. А историю творили всё-таки люди. А про людей в сводках центральных и местных органов власти обычно ничего не рассказывалось.

А ведь, согласитесь, в 30-е годы осваивать Колыму приезжали люди неординарные. Я вот тут пересмотрел некоторые хранящиеся у меня материалы (из тех, что я собрал в 80-е годы) и ещё раз убедился, какая яркая команда начинала «Дальстрой».

Надо понимать, что Берзин работал на Колыме не один. Одно время его правой рукой был Завен Алмазов. Судьба впервые их свела на Вишере, где Алмазов отвечал за проектные и монтажные работы и лично занимался водоустроительными делами. Кстати, когда в октябре 1931 года на Вишере открывали первую очередь возведённого всего за 18 месяцев бумажного комбината, то в гости к Берзину и Алмазову из Москвы приехал писатель Борис Левин. А в Магадане Алмазов отвечал у Берзина за прокладку дорог к приискам и строительство судоремонтного цеха, заложившего начало целому заводу.

На Вишере Берзин впервые приметил и Льва Эпштейна, который потом возглавил у него плановую службу в Магадане. У меня сохранились воспоминания его вдовы – Беллы Гехтман. Приведу пару фрагментов.

Первый фрагмент:

«Я познакомилась с Львом Марковичем Эпштейном в июле 1921 года. Это был высокий, красивый, очень худой юноша 21 года. Он работал в Наркомпочтеме художником и учился во ВХУТССе на 2-м курсе архитектурного отделения. В те годы он был ещё весёлым, общительным студентом, хотя всегда выглядел значительно старше своих лет. Любил шутки, юмор, постоянно писал карикатуры, часто бывал в театре, активно работал в арт. Кружке Наркомата, принимал деятельное участие в организации вечеров самодеятельности, для которых сочинял сам шуточные стихи, частушки, рисовал декорации и т.д. Одновременно работал в журналах, куда давал карикатуры на актёров. В ноябре 1921 года мы поженились. В те годы отец его выбыл из строя и на его плечи свалилась забота о большой семье. Очень быстро изменился и характер Л.М. Необходимость богато зарабатывать и «халтурить» угнетала его. Он сделался замкнутым, очень серьёзным, молчаливым, а на его волосах появилась седина.

Неожиданно он бросает учёбу, уже тогда, когда ему оставалось доделать только дипломный проект, чтобы получить диплом. Правда, в те годы было немодно получать высшее образование и никто не гнался за дипломами; бросает совершенно художественную работу, поступает мелким чиновником в НКпочтель, затем переходит в Наркомфин, где работает до 1928 года, до знакомства с Э.П. Берзиным.

Надо сказать, что где бы ни был и что бы ни делал Л.М., он всегда делал это очень хорошо и очень быстро выдвигался. К каждому делу он подходил на редкость глубоко и серьёзно.

ВХУТЕМСС он бросил потому, что его не удовлетворяла постановка в те годы учёбы. Он считал, что ВХУТЕМСС ему, как художнику, ничего не дал и мечтал о Ленинградской академии художеств. Это так и осталось мечтой. Жизнь, нелёгкая жизнь донэповского периода направляла его путь по-другому. В Наркомфине он работал упорно, много, одновременно учился в финансово-экономическом институте. Уже через 2-3 года работы он был опытным финансистом и даже издал в 192.-28 годах несколько специальных брошюр».

Второй фрагмент:

«С 1928 года бывал в Москве мало и частенько <так> был занят работой, что не имел возможности позволить себе не только никаких развлечений, но почти никогда нигде не бывал ни с женой, ни с сыном. На Вишере заболел тяжёлой формой язвы желудка, но за все годы не смог побывать в отпуске, на курорте. В зиму 1933 года его положили в клинику в Ленинграде, откуда он через десять дней самовольно уехал и приступил к работе. На Колыме в его кабинете стояла кушетка за занавеской и, когда наступал приступ, он лежал на этой кушетке с грелкой, не прерывая приёма. По трассе на Колыме ездил главным образом в большие праздники. И свой последний свободный Новый год 1937 г. встретил, застряв в наледи, около Ягодного…

Увлечения: очень любил рисовать. После окончания средней школы учился в Московском ВХУТЕМАС (теперь называется архитектурный институт). Бросил с четвёртого курса, будучи неудовлетворённым постановкой преподавания. До 1926 года работал художником в Наркомпочтеле и театральном журнале «Экран». Затем бросил эту работу и перешёл на административную.

В редкие свободные минуты на Колыме рисовал. Значок «ДС» и обложка журнала «Колыма» – его работы. Он был членом редколлегии этого журнала. Много его рисунков и шаржей было в юмористическом журнале «Осьминог», который одно время издавался на Колыме.

С большим увлечением лично руководил организацией первой колымской выставки Дальстроя в 1936 году, которая по отзывам всех была очень удачной. Любил фотографировать, но не было времени этим заниматься. Много фотографировал во время экспедиции на «Сахалине».

Любил и понимал юмор. Иногда играл с Э.П. на биллиарде, который был на втором этаже их домика. И раза 3-4 там же в преферанс.

Характерные жесты: в задумчивость или слушая собеседника, слегка потирал согнутым указательным пальцем правой руки переносицу. Не жестикулировал…

На Колыму прибыл с первым рейсом «Сахалина». На «Сахалине» вёл интереснейший дневник, который пропал.

По возвращении из первого рейса провёл зиму 1932-33 года в Москве для защиты финансово-экономических позиций плана и весной 1933 года вместе с женой уехал на Колыму.

Последним пароходом в 1934 году вернулся в Москву вместе с Э.П., где пробыл до весны, и весной 1935 года с женой и сыном вместе с Э.П. снова и уже в последний раз уехал на Колыму.

Весной 1935 года был награждён правительственным орденом “Красной Звезды”».

Согласитесь, это интереснейшие материалы о зачинателях промышленного освоения Колымы в начале 1930-х годов.

Кстати, Козлов всё, что ему присылали ветераны или их родственники, старался по разным каналам по нескольку раз перепроверить. Похоже, на слово он никому не верил. Мне в своё время Белла Ефимовна Гехтман передала несколько его писем. Так вот весной 1965 года Козлов буквально замучил Беллу Ефимовну: а всё ли она ему рассказала о своём муже Льве Марковиче Эпштейне и ничего ли не напутала. Он сообщил ей, что другие колымчане представили ему Эпштейна в разном свете: одни подчёркивали его высочайший профессионализм, другие отмечали его честолюбие и властолюбие. Козлов хотел докопаться до истоков конфликтов Эпштейна с другими руководителями Дальстроя и прежде всего с Алмазовым и Лившицем, а главное – понять противоречивую натуру самого Эпштейна, и просил в этом у Беллы Гехтман помощи.

Из того письма Козлова, датированного весной 1965 года, меня продолжает интересовать концовка-просьба. Козлов писал:

«…остаётся дополнительно выяснить совсем немного».

И далее он излагал саму просьбу:

«1. Внешность Б.Слуцкого, Б.Бродовского, Фишберга, К.Ванина, И.Кратта, существенные черты характеров которых Вы очень удачно обрисовали несколькими штрихами. Это мне нужно, чтобы показать в редакции <газеты «Советская Колыма»> не только Р.А.Апина и И.Е.Гехтмана [это брат Беллы Гехтман. – В.О.], но и людей, с которыми они встречались и общались в редакционном коллективе. Не забудьте и о своей внешности в те годы».

 

 

Почему меня этот фрагмент продолжает интересовать? Так он ведь касается начала колымской печати и магаданского книгоиздания, а эта тема до сих пор во многом является терра инкогнита.

Сразу возникает вопрос: что Белла Гехтман в 1965 году ответила Козлову на его просьбу? А я этого до сих пор не знаю. В 82-м году мне казалось, что всё ещё успею и у меня ещё будет много времени Беллу Ефимовну обо всём расспросить. Но не успел…

Теперь одна надежда: возможно, отыщется архив Николая Козлова и его переписки с первыми дальстроевцами.

К слову, Николай Козлов собрал материалов по истории Дальстроя вагон и маленькую тележку. Но где сейчас этот вагон? В фондах Магаданского музея? Или в другом каком-нибудь месте? Не хочется думать, что их когда-то выбросили на какую-то свалку… Вот бы все эти материалы сейчас заново пересмотреть и подготовить из к печати с подробными комментариями. Цены бы такому источнику не было! Но реально ли это сделать?

Да, тут надо бы добавит: думаю, что некоторую подмогу будущим публикаторам может принести и частично сохранившиеся мои переписки с Зелмой Драудынь и Марией Колнынь.

 

 

Выборочное увековечение. А правильно ли это?

 

Из окна моего гостиничного номера (а я поселился в очень старой гостинице «ВМ-Центральная» на Ленина, 13) хорошо виден дом напротив. Чем он знаменит? Во-первых, это один из первых каменных жилых домов в Магадане. А во-вторых, он известен своими прежними жильцами. В подъезде жили самые большие начальники города. Но я у входа в этот подъезд увидел только одну мемориальную табличку: в честь бывшего гендиректора объединения «Северовостокзолото» Валентина Платоновича Березина. А где табличка в честь Павла Афанасьева?

 

 

Павел Яковлевич приехал в Магадан сразу после образования Магаданской области и стал сначала председателем облисполкома, а потом и первым секретарём обкома КПСС. Он был в числе тех, кто возвращал жизнь Колымы после «дальстроевских» времён в нормальное русло. Мне о нём в разные годы много что рассказывали. Помню Нелли Георгиевну Кузнецову (когда она работала в газете ЦК «Советская культура»). В начале 60-х годов Кузнецова трудилась в «Магаданской правде», редакция которой располагалась в том же здании, что и обком КПСС (а её муж – поэт Вадим Кузнецов редактировал газету «Магаданский комсомолец»). Так вот Афанасьев обязательно забегал к журналистам раз в неделю, а то и чаще. А уж если он собирался в поездку по колымским посёлкам, то очень часто сажал в свою машину и кого-нибудь из местных журналистов – чтобы они не понаслышке знали о том, как добывалось золото, а всё могли увидеть сами и прочувствовали на себе. А ещё Афанасьев читал все новые вещи магаданских писателей. Он был в курсе того, что сочиняли Борис Некрасов, Николай Козлов, Валентин Португалов, Пётр Нефёдов и тогдашняя молодёжь – Олег Куваев, Юрий Васильев, Ольга Гуссаковская… Интересно, а нынешний магаданский губернатор Сергей Носов кого читает (если вообще он что-либо читает)?

Кстати, дочь Афанасьева Клара Павловна Бугакова нам в седьмой магаданской школе преподавала физику.

А в другом подъезде этого дома были только коммуналки. И в них жили семьи обычных слесарей и рядовых буфетчиц. Да что далеко за примерами ходить! Уже в начале 60-х годов в этом подъезде на третьем этаже получили комнату в коммуналке друзья моих родителей – дядя Гена и тётя Валя Тюкавкины (а они никогда в начальниках не ходили, оба всю жизнь были простыми работягами).

Кстати, о Тюкавиных. И мои родители, и они регулярно – раз в два или три года – летали на «материк» в отпуск. Мои обычно летали в Москву, но иногда позволяли себе выбраться ещё или в Сочи, или на какой-нибудь курорт. Меня, в частности, они возили в пионерлагерь «Магадан», находившийся близ Сочи – в Лоо.

Естественно, все – и мои родители, и Тюкавкины – заранее копили на отдых деньги. Суммы набирались приличные. Но ни разу не было, чтобы этих средств им всем хватало до возвращения в Магадан. Обычно недели за две, а то и за три до окончания отпуска мои родители отбивали Тюкавкиным телеграмму: срочно шлите 500 рублей (именно 500: не меньше и не больше). Деньги приходили моментально.

Что было потом? Родители буквально на следующий день после возвращения в Магадан шли с привезённой из Москвы дорогущей бутылкой коньяка в коммуналку к Тюкавкиным – благодарить за выручку. Потом отец с матерью месяца три накапливали эти пятьсот рублей. Возвращение долга тоже в обязательном порядке происходило при участии отборного коньяка. А через год все эти процедуры повторялись, только деньги на материк посылали Тюкавкиным уже мои родители, и потом Тюкавкины с коньяком приходили к нам в гости.

Из Магадана Тюкавкины уехали уже в середине 80-х годов. Они купили кооперативную квартиру в Белоруссии, в Калинковичах Гомельской области. Агонию Колымы друзья моих родителей, к счастью, не застали.

 

 

Магаданский круг Куваева

 

А двенадцатого августа я рассчитывал попасть в Магадане на Куваевский костёр. Его проводит городская библиотека уже лет десять. И старается устраивать этот костёр именно в день рождения писателя (а первая книга Куваева как раз называлась «Зажгите костры в океане»). Но мне не повезло. То ли из-за плохой погоды, то ли по каким-то причинам мэрия в этом году костёр отменила. И в итоге библиотека вынуждена была ограничиться памятным полдником.

 

 

Всё бы ничего. Но меня очень смутили два выступления. Первое – Сергея Сущанского. Он уже лет двадцать продолжает у себя дома разбирать чудом спасённые на одной из помоек груды бумаг, оставшихся от Магаданского книжного издательства. И то ли в этих, то ли в других бумагах Сущанский недавно обнаружил один из экземпляров машинописи пьесы Владимира Токарева по мотивам куваевского романа «Территория». На куваевском полднике он подал это как событие и пообещал или полностью эту пьесу, или её фрагмент напечатать в очередной своей книжке. А зачем? А для чего? В курсе ли Сущанский, что пьеса эта была кошмарная? Она не отражала сути романа. И поэтому все постановки по ней в разных театрах практически провалились.

«В инсценировке <Токарева>, – утверждала в 1976 году сестра Куваева – Галина Михайловна, – исчезла идея и основной замысел романа О. Куваева. Искажены характеры героев, рабочие не представлены как действующие лица, нет драматических коллизий».

В другой раз другим людям Галина Куваева написала более жёстко:

«Вот сейчас мы читаем инсценировку Токарева, и она оставляет нас равнодушными, но и досада берёт, и злость даже иногда».

Не случайно Галина Волчек, когда собралась ставить «Территорию» в своём театре «Современник», перезаказала написание пьесы очень хорошему драматургу Владимиру Гуркину, который тогда жил в Омске (в истории литературы Гуркин остался прежде всего как автор пьесы «Любовь и голуби», по которой Владимир Меньшов в 1984 году снял прелестную лирическую комедию). А Гуркин не ограничился только романом. Работая над пьесой, он использовал лица и тексты нескольких рассказов Куваева. Кстати, первоначально Гуркин собрался назвать пьесу по одному из куваевских рассказов «Каждый день как последний».

Работу над спектаклем Волчек начала осенью 1983 года. Я в РГАЛИ в ковидный год нашёл на эту тему документы, в частности, о том, как проходила в театре читка пьесы. Она произвела сильное впечатление на Валентина Гафта.

«Потрясающие судьбы, потрясающие люди, – заявил артист на сборе группы и худсовета. – Хорошо, что мы расскажем об этих людях. У нас, по-моему, много общего. Для них в работе – вся жизнь, для нас тоже. Замечательный последний монолог Чинкова: работа – это их, и наша религия. Прекрасно! Надо сделать отличный спектакль».

Правда, и у Гуркина – он в итоге свою пьесу назвал «Риск» – далеко не всё получилось (хотя его пьеса не шла ни в какое сравнение с той ерундой, что настряпал Токарев). Поэтому если уж и публиковать в наши дни фрагмент пьесы именно Токарева, то обязательно с подробным историко-литературным комментарием. А Сущанский за четверть века делать качественные комментарии так и не научился.

Второе выступление, которое меня смутило, – это местного литначальника Петра Цыбулькина. Он продолжает путать божий дар с яичницей. Ему везде мерещится поклёп на наши славные органы. Но Куваев действительно с конца 50-х и вплоть до 1965 года не раз попадал в поле зрения органов и неоднократно получал несправедливо от них по полной программе. Другое дело, что Куваеву нередко в те годы доставалось и от партийных комитетов, в том числе и от обкома партии. Это первое. И второе. Зачем раздувать роль и значение Бориса Некрасова в судьбе Олега Куваева?

Кстати, знает ли Цыбулькин что именно Некрасов в начале 60-х годов не раз отвергал рукописи Куваева, которые молодой автор предлагал магаданскому альманаху «На Севере Дальнем»?! В частности, одну из ранних повестей Куваева – «В то обычное лето» Некрасов предложил завернуть, потому что увидел в ней всего лишь «погоню за красивостями». А лучший рассказ раннего Куваева «Берег принцессы Люськи» Некрасова возмутил идейной незрелостью и крамольным содержанием. Он возмущался: мол, как Куваев далеко зашёл «в идейном отношении». А Цыбулькин продолжает утверждать, будто служивший в «СМЕРШе» Некрасов всегда защищал Куваева перед инстанциями.

К слову: никто не отрицает заслуг Некрасова как бывшего сотрудника «СМЕРШа». Но надо прямо говорить и о другом, что поэтом Некрасов был очень и очень слабеньким. К тому же Куваев его как поэта никогда не признавал.

Мне не нравится и то, что из всех пишущих приятелей Куваева уже много лет на щит поднимается один Альберт Мифтахутдинов. Я бы считал очень полезным составить и издать сборник с условным названием «Магаданский круг Куваева». А кого бы и что я в этот сборник бы включил? Наверное, стихи Альберта Адамова и Владилена Кожемякина, повести «Ветер в твои паруса» Юрия Васильева, «Ищу страну Синегорию» Ольги Гуссаковской, «Гибель Синего Орла» Виктора Болдырева, несколько рассказов Николая Балаева и Бориса Ильинского и кое-что из наследия Мифтахутдинова. Может, кое-что ещё отобрал бы из Галины Остапенко, Валентина Португалова и Толи Пчёлкина. Правда, понадобятся ко всем материалам подробные комментарии историко-литературного характера. А оформил бы я этот сборник гравюрами художника из Сеймчана Ивана Гриценко.

Но к кому пойти с этой идеей? В Магадане соответствующими ресурсами обладает директор областной библиотеки некая Ампилогова. Но она хорошо умеет устраивать профсоюзные пляски и посиделки женсоветов. А в книге и в литературе за четверть века руководства библиотекой разбираться так и не научилась. Ну отсутствует у главного библиотекаря Колымы хороший художественный вкус!

 

 

 

Ох, эти лукавые музы

 

К куваевскому полднику сотрудники Магаданской городской библиотеки приготовили выставку книг Куваева и о Куваеве. Я эту экспозицию посмотрел: все выставленные издания мне хорошо известны. И вдруг я увидел большущий незнакомый мне том. Посмотрел обложку: Ба, так это же книга Светланы Гринь – последней музы Куваева – «Хоть пиши с тебя роман». Её выпустило московское издательство «Престиж Бук». Правда, я тут же и растерялся: радоваться мне появлению этого фолианта или нет?

Я вспоминаю, как мы впервые встретились. Куваевым, точнее его прозой, я загорелся ещё в девятом классе. А после школы у меня появилась идея пройтись хотя бы по столичным и подмосковным адресам писателя. Отец дал мне телефоны переехавшей в подмосковный Калининград бывшего главного редактора Магаданского издательства Людмилы Никифоровны Стебаковой, которая с конца 60-х годов занималась некоторыми рукописями Куваева. Ну а Людмила Никифоровна в свою очередь привезла меня в Болшево – в коммуналку, где Куваев жил после Магадана (аж с 1965 года). В той коммуналке я впервые и встретил сестру писателя – Галину Михайловну, приехавшую в Болшево ненадолго из Терскола (она там работала в высокогорном институте) и Светлану Афанасьевну Гринь (она подъехала из Переславля-Залесского).

Я увидел двух энергичных женщин, которые, как мне показалось, решили дальнейшие судьбы посвятить изучению и пропаганде наследия близкого им человека – Олег Куваева. Это потом я узнал, что Галина Михайловна показывала издателям и историкам литературы далеко не всё. Она опасалась, что какие-то бумаги могли дать неправильное представление о её брате. Помню, как в самом конце 90-х годов Галина Михайловна приоткрыла дверцу одного из шкафов, показала на десятки папок и призналась, что много лет никак не решалась подпустить к ним исследователей. А потом разбор всех бумаг Галина Михайловна доверила Гринь. И в середине «нулевых» годов я получил от Гринь для журнала «Мир Севера» расшифрованные записные книжки Куваева за 1958-1959 годы. Естественно, я без промедления все присланные материалы опубликовал и стал ждать новые порции дневниковых и иных записей любимого писателя. А ещё я подумал: какая же Светлана Афанасьевна молодец! Правда, немало людей меня уверяли в обратном. И, кстати, первые упрёки в адрес Гринь я услышал задолго до получения перепечатанных ею записных книжек Куваева. Но я этому долго серьёзного значения не придавал.

Что что-то не так, я почувствовал лишь в начале 2017 года на премьере фильма Светланы Быченко «Территория Куваева». Я вдруг увидел, что Гринь и племянники Куваева, которые в прошлом на всех мероприятиях в память Куваева держались вместе, избегали друг друга. А почему? А потом ко мне перестали поступить от Гринь и новые перепечатки из записных книжек Куваева. Всё это выглядело более чем странно.

Тем временем я взялся за свои книги о Куваеве. Естественно, мне понадобилось много чего заново выяснить и уточнить, особенно по окружению писателя, по его старым приятелям и разным знакомым. Я, конечно, рассчитывал на Гринь. И вдруг выяснилось, что она нужной мне информацией не владела. Меня это очень удивило. Она ведь сама ещё в начале 80-х годов знакомила меня со своими обращениями во всякие инстанции и всех просила поделиться воспоминаниями о любимом ею человеке. А я у неё поинтересовался не случайными людьми, а теми, с кем Куваев успел её познакомить. Мне хотелось побольше узнать о геологах и литераторах Борисе Ильинском и Игоре Шабарине, географе Альберте Калинине, сценаристе Алексее Леонтьеве… А что Гринь мне ответила? Что она почти никого из них толком и не запомнила и про их дружбу с Куваевым не расспрашивала.

Но зато Гринь стала меня заваливать материалами о себе, а также на разные темы, не имевшие отношения к Куваеву. Правда, иногда от неё приходили и разрозненные воспоминания, в которых фигурировал и Куваев. Гринь не скрывала, что хотела бы подготовить свою книгу и искала издателей. Я все присланные ею тексты добросовестно читал, но цельной книги не видел.

Что я предлагал? Во-первых, определиться, о чём всё-таки должна была быть книга: о ней самой, о Куваеве или о чём-то другом. Я не понимал, зачем перегружать повествование переписками со случайными людьми, в которых кроме охов и ахов по разным поводам ничего не содержалось. Во-вторых, жёстко структурировать весь материал, подумать о композиции книги. Ну и, конечно, всё следовало отредактировать, а местами – заново переписать.

Моё мнение: в рукописи надо было оставить историю знакомства Куваева с Гринь, описания их встреч и расставаний, фрагменты их переписки. Плюс включить те факты из жизни Куваева, которые Гринь узнала уже после смерти писателя.

И ещё. Я считал, что такая книга должна или от начала и до конца быть во всём честной (рассказывать – так всё без утайки), или очень выверенной (или сдержанной) в оценках – без крайностей. А Светлана Афанасьевна всё смешала в одну кучу. Ну зачем она решила всех шокировать подробностями о своей личной жизни, той, которая была до Куваева?! Но при этом почему умолчала всю правду о последнем дне жизни Куваева в Переславле-Залесском и о том, как его тело перевозилось в Болшево? А зачем ей понадобилось в книге задним числом сводить счёты с прежними музами Куваева?

По мере знакомства с очередными порциями текстов Гринь я узнал, из-за чего произошло охлаждение в её отношениях с племянниками Куваева. Они случайно обнаружили в опубликованных ею записных книжках дяди, как бы помягче сказать, пропуски и исправления. Гринь своё вмешательство в рукописи Куваева объяснила тем, что, с одной стороны, ей хотелось придать материалу большей занимательности, а с другой – убрать места, которые, по её мнению, могли бы компрометировать писателя. Но она хотя бы до публикации посоветовалась с племянниками Куваева и предупредила бы редакцию о «подчистках». Ведь можно было бы записные книжки сопроводить обстоятельными комментариями специалистов.

Должен признать: после чтения рукописей Гринь я сильно в ней разочаровался. И я, кажется, понял, почему Куваев за три года общения не повёл её в ЗАГС. Мне стало очевидно, что из всех муз, которые у него были, по-настоящему он любил только Аллу Федотову. Кстати, в какой-то момент это уловила и Гринь. Когда она узнала, что Куваев возобновил с Федотовой переписку, то испугалась, что Куваев её бросит и вернётся к Федотовой. Федотова, конечно, в своей жизни много ошибок совершила. Но надо признать: Куваеву было с ней интересно. Она лучше других его понимала. А понимала ли Куваева Гринь? Сомневаюсь.

Но дело, однако, сделано. Книга Гринь вышла. А на пользу или во вред литературе и памяти Куваева – это уже другой вопрос.

 

 

Всё ли о Куваеве уже известно

 

Никак не могу поставить точку в куваевской теме. Вот только один вопрос: всё ли мы уже знаем о писателе? В общих чертах – да. Но какие-то вещи нуждаются в уточнениях. Необходимы подробности.

Обозначу одну из тем. Это факт: часть геологов Севера встретили роман Куваева «Территория» не просто прохладно, они приняли эту книгу в штыки. Это всё происходило в том числе и на глазах нынешнего главного хранителя Госархива Магаданской области Татьяны Миненковой (она тогда работала как раз в геологии). Я с ней в августе встречался в архиве и услышал от неё массу интересного. Надеюсь, что Татьяна Егоровна выполнит мою просьбу и вскоре напишет свои воспоминания о тех баталиях.

Но я знаю, что в конце 90-х годов многих ветеранов колымской и чукотской геологии обошёл Влад Иванов, писавший тогда в Магадане по «Территории» кандидатскую диссертацию. У него остались десятки магнитофонных лент с записями рассказов разведчиков недр и ещё больше исписанных блокнотов. В диссертацию Влада эти материалы не вошли. Я был уверен, что Влад впоследствии включит их в свою книгу о судьбе писателя. К сожалению, после защиты диссертации планы Влада изменились, и он Куваевым перестал заниматься, а все старые бумаги передал куда-то под Орёл, к родителям, где они неразобранными лежат то ли на чердаке, то ли в подвале. Я ещё не теряю надежды, что у Влада дойдут до них руки (хотя плёнки уже дряхлеют и скоро ничего с них услышать будет невозможно). Но когда это произойдёт? Сам Влад сейчас занимает такую позицию: надо читать «Территорию», а что было вокруг и около этого романа – знать необязательно. А прав ли он?

Другая тема. Мне кажется, что Куваева нельзя полностью понять без всех его муз. А одной из первых муз писателя была журналистка Бэлла Куркова, которая на закате горбачёвской перестройки ринулась в большую политику. Она в 2020 году (или даже чуть раньше) задумала сделать фильм о Куваеве. Я потом её не раз звонил. Бэлла Алексеевна рассказывала мне свою версию о том, как развивались её отношения с Куваевым. При этом её поначалу абсолютно не волновало, кто я и почему занимаюсь Куваевым (хотя я и пытался ей что-то об этом сказать). Она слушала лишь саму себя. Но когда до неё дошло, что мой интерес к Куваеву не случаен и что я пишу книгу о писателе, она тут же телефонное общение со мной свела до минимума. «Я не хочу, – заявила она, – ни с кем работать в параллель. Вот выпущу свой фильм о Куваеве, тогда и вернёмся к подробностям, я, может, даже познакомлю вас и со своей перепиской с Куваевым». Фильм вышел в конце 2021 года на телеканале «Культура». Но он получился больше о самой Курковой, чем о Куваеве. Правда, Бэлла Алексеевна сказала, что готовит продолжение – уже в основном о писателе. Но вскоре она скончалась.

Я попробовал выяснить, что стало с материалами ко второму фильму о Куваеве у подруги Курковой – бывшего магаданского библиографа Кошелевой (кстати, Куркова в 2021 году сняла рассказ Кошелевой о встречах с Куваевым в Магадане, который должен был войти в её второй фильм о писателе). Но она ничего не знает.

«Мне Бэлла Алексеевна, – призналась Нина Львовна, – в одну из наших последних встреч передала лишь экземпляр расшифрованных и перепечатанных писем Куваева к ней конца 50-х – начала 60-х годов. Но я пока не знаю, имею ли я право где-либо опубликовать эти письма».

А насчёт судьбы материалов ко второму фильму Кошелева посоветовала мне разыскать сестру Курковой.

Да, много кого бы надо сейчас разыскать. Я знаю, что после смерти Куваева очень долго работал над книгой о писателе один из его приятелей – Борис Ильинский. Но куда делась эта рукопись?

Есть вопросы и по той части архива Куваева, которая сейчас хранится у одного из его племянников. Я-то считаю, что эту часть давно бы следовало если не оцифровать, то хотя бы описать и затем выложить опись в интернет. Но мало, что я считаю…

 

 

Пишем историю магаданской книги

 

На куваевском полднике я наконец лично познакомился с сотрудником Магаданской городской библиотеки Русланом Фирсовым. Почему для меня это знакомство не просто интересно, но и важно? Руслан пишет диссертацию по истории магаданской книги, а мне эта тема очень и очень близка.

Я начинал ею заниматься ещё в школе. А подвигла меня тогда на это переехавшая из Билибино в Магадан краевед Маргарита Александровна Кирьяк. Она хотела создать в нашей седьмой магаданской школе небольшой музей на магаданских материалах, но у неё на руках в ту пору имелись в основном материалы о геологах. И тут ей рассказали, что я вроде через отца что-то собираю о писателях и издателях Колымы.

Это было и так, и не совсем так. Действительно, я любил слушать рассказы отца о людях, которые стояли у истоков магаданской книги – а мой папа со многими из них или работал вместе ещё в 50-е годы, или в своё время часто общался. Я благодаря отцу уже тогда запомнил часть имён: Баринов, Лев Шахнарович, Пётр Нефёдов, Семён Лившиц, Людмила Юрченко… Ещё на тот момент не уехали из Магадана Людмила Никифоровна Стебакова и Павел Григорьевич Морозов. Ну Маргарита Александровна Кирьяк и попросила меня, кого реально из папиных сослуживцев порасспрашивать и по возможности зафиксировать их воспоминания, а также узнать адреса родни тех, кто когда-то работал над первыми магаданскими книгами. Потом Станислав Павлович Рыжов даже каждую неделю давал в «Магаданском комсомольце» мои колонки о магаданских издателях.

Интерес к истории магаданской книге у меня сохранился и после школы. Правда, на последних курсах института этот мой интерес как бы раздвоился. С одной стороны, меня продолжала занимать Колыма 30–40-х годов. Но, с другой стороны, диплом я писал конкретно о создании и развитии книгоиздания на языках народов Севера, в том числе и на чукотском языке, а в Магадане с середины 50-х годов существовала редакция литературы на чукотском языке. Готовя диплом, я, естественно, попытался подробно на примере Магаданского издательства отразить успехи и проблемы в книгоиздании на языке чукчей и в связи с этим особо остановился на деятельности чукотских просветителей Виктора Кеулькута, Мая Легкова и Лины Тынель и посвятил этим фигурам несколько статей.

Как потом выяснилось, какие-то мои материалы попались на глаза Маю Павловичу Легкову. Его к тому времени большое начальство выпроводило из издательства на пенсию, но дома ему было скучно, и он устроился вахтёром на магаданское телевидение (а мои родители как раз жили возле телевышки). Так вот, Май Павлович в какой-то момент зачастил к моему отцу в гости. Предварительно приняв грамм триста, он приходил уже хорошеньким и начинал моему отцу выговаривать за то, что я какие-то эпизоды, по его мнению, не так осветил.

«Я ведь уже история! – подчёркивал Май Павлович. – И о чукотской редакции издательства надо писать всё точно. А твой сын часть моих заслуг приписал Лине Григорьевне Тынель».

Я, когда узнал об упрёках Легкова, стал думать, как же мне доказать свою правоту. И осенью 1986 года, приехав к родителям в Магадан в отпуск, отправился в областной архив (он тогда размещался в подвале одного из старых домов на Портовой улице).

Вообще-то архивисты тогда не любили, когда к ним приходили посторонние, да ещё без отношений из инстанций. Но одна из сотрудниц сжалилась надо мной и допустила меня до дел, в которых имелись материалы по истории магаданской книги.

Однако в тот 86-й год до фонда Магаданского издательства я добрался не сразу. Сначала мне в областном архиве попались материалы о том, как ещё в 1934 году готовилась первая магаданская книга и какую роль в её создании сыграла мама будущего известного поэта Сергея Наровчатова – Лидия Яковлевна. А потом уже в фондах краеведческого музея я обнаружил и саму эту первую книгу. Она называлась «Колыма» (её инвентарный номер в фонде 6474). Книжечка вышла под редакцией В.Репина, Л.Эпштейна и Л.Наровчатовой и состояла из 17 небольших статей. На титуле было указано, что сборник вышел «при участии Гассельблата В., Грунвальда П., Давыдова Ю., Казачкова П., Крона Ц., Ментова Д., Наровчатова С. [отца будущего поэта и тоже Сергея Наровчатова. – В.О.], Новского В., Пуллерица Я., Ульянова П., Фербей В., Юрьевича А., Субботина П.».

На что ещё тут следовало бы обратить внимание? На задней стороне обложки сборника стояла предостерегающая запись: «Вне района ДС [Дальстроя. – В.О.] распространению не подлежит». Поэтому эта книга не попала даже в Ленинскую библиотеку.

К концу своего отпуска я накропал в Магадане несколько статей. Одну из них – «О крае далёком, о крае суровом», посвящённую первой магаданской книге – 6 декабря 1986 года «тиснула» в «Магаданской правде» Вера Кочкина (Тихменёва). Другая – «Из истории магаданской книги» – вышла в магаданском альманахе «На Севере Дальнем».

Мне самому был же более интересен другой мой материал на полтора печатных листа, подробно прослеживавший историю магаданской книги с 1934-го по 1954 год, т.е. до того времени, когда было создано Магаданское книжное издательство, и полностью построенный на моих архивных изысканиях. Чтобы легче было пробить этот материал в печать, я приурочил его к очередному юбилею издательства и отправил его в редакцию альманаха «На Севере Дальнем». Но мне не повезло. Тогдашний главред Магаданского издательства Яковлев (не помню, как его звали: Василий или Владимир) дал мне понять, что в альманахе мне дорогу перебежал Кирилл Николаев, предложивший свои воспоминания о работе в издательстве. Но чтобы я не отчаивался, Яковлев, уже прощавшийся с Магаданом и собиравшийся в Москву, сообщил, что в принципе у меня могла бы получиться целая книга об истории магаданского книгоиздания, но нужен «толкач». Яковлев посоветовал мне обратиться к новому начальнику Магаданского облполиграфиздата Борису Журавлёву. По его словам, если Журавлёв зажигался какой-либо идеей, то он пёр как танк и всего добивался, в том числе включения в издательские планы заинтересовавших его заявок.

Но мне очень долго было не до Журавлёва. Мне пошло какое-то везение. Вдруг мне попался приказ руководства «Дальстроя» о создании летом 1940 года издательства «Колыма». В комиссию, которая должна была определить штаты нового учреждения и самое главное – наметить его политику, вошли редактор журнала «Колыма» Ерашов, директор картографической фабрики Геологоразведочного управления Дальстроя Баринов, редактор газеты «Советская Колыма» Павлов, директор типографии Дальстроя Горшков и начальник административно-гражданского отдела Дальстроя Расторгуев. Ну а в ноябре 1940 года у издательства появился свой главный редактор – Симоненко. К слову: новое издательство в том 40-м году выпустило две книги нового литературно-художественного и краеведческого сборника «Колымский альманах». А я увлёкся поисками хоть каких-то сведений о магаданских издателях предвоенных лет. И пока я эти сведения искал, Журавлёв получил повышение: он стал заместителем главного начальника Магаданской области по сельскому хозяйству, и ему уже было не до истории магаданской книги.

В итоге я потом подал заявку сменившему Яковлева на посту главреда Магаданского издательства Владимиру Першину. Но в тот момент начала разваливаться страна, а издательство уже на всех парах летело в пропасть.

Я пока не знаю, что именно Руслан Фирсов собирается включить в свою диссертацию. Мне, конечно, хочется, чтобы он не ограничился выделением и описанием основных этапов истории магаданской книги, но и вкрапил бы в своё исследование материалы хотя бы о самых главных действующих лицах магаданского книгоиздания. Ведь любую историю всегда творят прежде всего люди. Дай Бог, чтобы всё у него получилось.

 

 

 

История издательства – это и истории издателей

 

Я уже подчёркивал, что история – это не только факты, но и люди. И та же история магаданской книги лично для меня – это не только сотни выпушенных томов и несколько феноменальных книжных серий, таких, как «Дальневосточная историческая библиотека» и «Первопроходцы». Это, конечно, и сами издатели. А это, конечно же, Майя Фролова, Ольга Гуссаковская, Виктория Геллерштейн, Людмила Юрченко, Лидия Ягунова, Людмила Савельева… Все они заслуживают целых очерков.

А я бы сейчас вспомнил трагическую судьбу Владимира Першина. Это был удивительный мужик. Понимаете: есть добросовестные исполнители, есть ещё люди-моторы, а есть ещё и те, кто каждый божий день рождают необычные идеи. Так вот Першин в издательском деле умел всё. Плюс он был интереснейшим лириком, хотя некоторые его стихи большому начальству сильно не нравились.

По большому счёту, именно Першину и следовало ещё в конце 60-х годов поручить руководство творческой частью Магаданского издательства. Но главредом он стал лишь на излёте 80-х годов. Сначала его не утверждали главредом, потому что считали слишком молодым. Потом нашли крамолу в его стихах. Затем кому-то не понравилось, что он развёлся с первой женой. Ну а дальше кто-то стал подсчитывать, сколько Першин начал принимать на грудь граммов. А годы летели… Вместе с ними улетучивался и запал.

Идеальным ли Першин был редактором? Как сказать. Я знаю, что, если б не он, вряд ли бы в Магадане вышли первая книга очень сильных рассказов Виктора Кузнецова, сборники хороших стихов Александра Черевченко и гидростроителя Олега Когодовского… Но он же не хотел ссориться с влиятельными людьми. Помню жалобы магаданского краеведа Германа Волкова. Першин в 84-м году выкинул из рукописи его повести «Золотая Колыма» почти всё, что касалось критики одного из бывших начальников геологии Дальстроя Валентина Цареградского. А почему? В 80-е годы Цареградский ещё продолжал считаться легендой, а его подлости в отношении первооткрывателя многих золотых месторождений Юрия Билибина замалчивались. А уже в конце 80-х годов Першин прошёлся по колымским рассказам ранее у нас замалчивавшегося Варлама Шаламова: он выкинул из них все эпизоды, в которых критически упоминались некоторые колымчане, а какие-то куски даже переписал. А кто ему на это дал право?!

Однако самые страшные времена настали для Першина в начале 90-х годов. Издательство, которое ещё недавно процветало за счёт переиздания «ширпотреба», вдруг почему-то оказалось на бобах. Много лет директорствовавший Борис Черемных – чтобы избежать позора – срочно надумал переехать из Магадана в Приморье, а на своё место пролоббировал Валерия Фатеева: мол, тот и сам что-то пишет, и личный бизнес как-то смог выстроить. Но при Фирсове в издательстве вообще всё пошло под откос.

Першин сильно по этому поводу переживал. Но все переживают по-разному. Першин предпочёл все беды глушить старым русским способом. Но не в одиночку, а в компаниях.

Как-то очередную рабочую неделю он решил закончить не в издательстве, а в местной писательской организации. Кто кому и сколько наливал – история умалчивает. А чем всё закончилось? Страшной ценой.

В нормальных компаниях существует неписанный закон. Если кто-то перепил, другой – недопивший – обязательно проследит, чтобы компаньон добрался до дома (а то и сам проводит). Першину с компаньоном не повезло. Тот бросил товарища и первым ушёл домой, а в выходные даже не позвонил, чтобы узнать, как Першин добрался.

Хватились его очень поздно. И обнаружили в писорганизации. Ему было очень и очень плохо. Как потом выяснилось, он, оставшись после совместной вечерней выпивки в одиночестве, почувствовал себя неважно и потянулся к телефону, но трубка у него выпала…

Приедь сразу врачи, инсульта бы скорее удалось избежать. А тут…

После той драматической истории Першин надолго был уложен в больницу. Но совсем выкарабкаться он уже так и не смог.

После той истории, я знаю, бывшие сотрудники Магаданского издательства перестали даже заглядывать в писательскую организацию. Они объявили бойкот компаньону Першина. И тот потом был вынужден покинуть Магадан.

Что же касается Фатеева… Он, став директором издательства, стал тут же избавляться от сильных профессионалов издательского дела и в первую очередь отправил на пенсию Ягунову. Его позиция сводилась к следующему: найти талантливых авторов и отредактировать их тексты – это очень просто, а старые кадры – это для издательства балласт. Ну Ягунова-то не пропала. Её тут же взяла к себе в Пушкинскую библиотеку Кошелева. А Фатеев очень быстро показал себя во всей красе: то он организовал привод в Магадан несколько тонн бумаги, которая, однако, оказалась непригодной для печати альбомов подготовленных форматов, то доставил бумажные рулоны, пошедшие на обои… И всё в итоге закончилось крахом. А сам Фатеев заработал себе репутацию могильщика Магаданского издательства.

Всё усугубило ещё и то, что, уходя из издательства, Фатеев поленился сдать все дела в архив, а отдал приказ выбросить их на помойку. И если б образовавшуюся на улице свалку не заметил занимавшийся в литстудии у поэта Станислава Бахвалова молодняк, навсегда б пропали многие материалы о Рытхэу, Куваеве, Леонтьеве, других магаданских авторов.

 

 

 

Есть ли в Магадане у литературы будущее

 

Очень больная для меня тема – современная литература Колымы. Я ведь застал расцвет писательской жизни в Магадане. В городе тогда гремели Альберт Адамов, Александр Бирюков, Владилен Леонтьев, Анатолий Пчёлкин, Альберт Мифтахутдинов, другие имена.

На мой взгляд, последним сильным руководителем Магаданской писательской организации был Станислав Бахвалов. Он сам был очень хорошим поэтом. Но он ещё умел объединять вокруг себя талантливую молодёжь. Это Бахвалов в своё время подбил магаданских ребятишек на создание, кажется, ежеквартального альманаха «Светотени». Так в этом альманахе жизнь била ключом. Но в середине нулевых Стас перебрался в Сочи, и я даже не знаю, продолжает ли он сейчас что-либо писать. А после его отъезда тихо в Магадане скончались и «Светотени».

Мне помнится, что раньше этот альманах крутился вокруг Валеры по фамилии, кажется, Воробей. Но, как мне сказали, этот Валера давно уже от литературы отошёл и живёт теперь в основном одной рыбалкой (в прямом и переносном значениях).

А что местная писательская организация? После Бахвалова ею руководили случайные люди. Личностей уже не было. А пару лет назад её и вовсе по решению налоговиков ликвидировали. Хотя Цыбулькин до сих пор везде и всюду представляется именно как председатель Магаданской писательской организации. Ну прямо-таки какая-то чичиковщина!

Кстати, а что Цыбулькин смыслит в литературе?! Тут мне попался один из номеров альманаха «Колымские просторы» со статьёй Цыбулькина. И что я прочитал в этой статье? Что один из крупнейших русских писателей ХХ века Варлам Шаламов – всего лишь троцкист. Как-то очень нехорошим запахло. Мы же знаем, когда и в каких обстоятельствах родились эти ярлыки и чем они обернулись для многих людей. Если следовать логике Цыбулькина, то тогда из русской литературы надо немедленно вычеркнуть Евгения Замятина, Исаака Бабеля, Ивана Катаева, Бориса Пильняка и много кого ещё, ибо их всех власти в разные времена считали неблагонадёжными: кого-то теми же троцкистами, кого-то бухаринцами, кого-то эсерами, кого-то кулаками… При этом Цыбулькин хоть что-то бы написал такое, что по художественному уровню можно было бы поставить в один ряд с Шаламовым. Ну не дан Цыбулькину дар художника. А он этого не понимает.

Лично для меня в литературном плане Магадан последние годы олицетворялся только с одним именем – Владимиром Серкиным. Но Володя никогда ни к каким тусовкам на Колыме не принадлежал. Местные элиты уже много лет делают вид, что такого писателя не знают. Хотя его весьма охотно печатает Москва. И главное – в стране-то Володю ведь читают (об этом говорят и тиражи его изданных в столице книг).

Но вроде бы что-то и в плане литературы в Магадане начинает меняться. В эту поездку я в самых разных местах то и дело слышал два имени: Дарья Чернявская (Абрамова) и Игорь Кощеев. А это уже что-то. Может, им и удастся сказать в литературе новое слово.

 

 

Из разговоров с создателем частного магаданского издательства «Охотник» Павлом Ждановым я понял, что есть идея в этом или уже в следующем, 27-м году подготовить сборник с названием «Новая колымская проза». Но моё мнение: и Дарья, и Игорь переросли коллективные сборники. Им не нужны и, более того, вредны «братские могилы». Каждый из них заслуживает по отдельной книге. Но у Павла своё мнение. Он хочет пробным тиражом тиснуть «братскую могилу» и пойти с нею по влиятельным и по богатым людям Магадана. Расчёт на то, что уж какому-то богачу точно что-то в этой «братской могиле» глянется и он на издание чьей-нибудь книги и выложит кругленькую сумму. А на чью конкретно, это уж кому как повезёт. Может, богатенький буратино поддержит Дарью, а может – Игоря… Но правильную ли Павел выбрал тактику? Не знаю…

Что тут ещё надо бы добавить?! Будучи в Магадане, я, когда заходил разговор о местных писателях, несколько раз задавал своим собеседникам вопросы про Семёна Губичана. Но никто толком ничего мне о нём рассказать не мог. Одни говорили, что он вернулся в тайгу и пасёт оленей. Другие утверждали: нет, его надо искать в Оле, мол, он там преподаёт то ли математику, то ли эвенский язык. А продолжает ли Губичан писать? Все мне в Магадане говорили: нет.

Но я тут больше доверяю бывшему редактору книг на эвенском языке Магаданского издательства Анне Иннокентьевне Хардани (она сейчас живёт в подмосковном Видном). Перед моей поездкой в Магадан она сообщила мне, что у Губичана есть много новых рассказов. А последнее время печатается он в основном в Якутске в газете народов Севера «Илкан», и печатается там на родном, эвенском языке. Кстати, Губичан этим летом был в отпуске «на материке», но буквально перед моим прилётом в Магадан он вернулся на Олу и сразу улетел к оленеводам в Северо-Эвенский район. Мне было жаль, что я с ним разминулся.

«Ничего, – утешила меня Хардани, ещё увидитесь. Он – очень приятный, добрый и честный молодой человек! В Магадане в театре ставили спектакль на эвенском языке «Нам Бок» в переводе Губичана. Там все эвены играли, а Губичан исполнял главную роль».

Попрошу помощи у Анны Иннокентьевны. Может, ей удастся заполучить переводы новых рассказов Губичана.

Пока я наблюдаю другое: из эвенских авторов последние годы в Магадане поднимали на щит Чину Моторову (Зинаиду Самсоненко), Константина Ханькана, Улиту Котельникову, Анатолия Бударина… Но это что-то другое, а не художественная литература. Местами любопытно, но… Пока в эвенской литературе для меня остаются маяками давно ушедшие от нас Платон Ламутский, Василий Лебедев и Баргачан.

 

 

Начало литературной Колымы

 

Я только что попытался поразмышлять о том, есть ли в Магадане у литературы будущее. Но и прошлое колымской литературы нельзя забывать. Правда, тут до сих пор много неясного. Ну хотя бы такой вопрос: кого считать первыми магаданскими писателями?

Я бы выстроил такой ряд: Роберт Апин, Карл Калнынь, Исаак Гехтман, может быть, Алексей Костерин… Наверное, тут надо ещё назвать Ивана Кратта и Кесаря Ванина. Плюс эвенские авторы: братья Бабцевы, Хабаров…

Но всё это требует уточнений. И тут ещё надо бы определиться, что брать за точку отсчёта. Возьмём, к примеру, Апина. Он на Колыму прибыл в 1935 году, но уже тогда в узких кругах ценился как драматург (в московском латышском театре «Скатуве» на Страстном бульваре уже шла написанная им в соавторстве с К.Йокумом пьеса «Авантюра»). Известно, что Апин собирался взяться за роман. Но что-то успел он написать?

Другое дело Калнынь, прибывший в Магадан ещё в феврале 1932 года. Первые его художественные материалы появились как раз не в московской печати, а в созданном в 1936 году в Магадане журнале «Колыма». Там, в первом номере этого издания была напечатана его зарисовка «Хасын».

В журнале «Колыма» прямо с момента его создания печатал свою позу и Исаак Гехтман (а он прибыл в Магадан, как и Апин, только в 1935 году – вскоре после смерти в Москве сына и жены). Кстати, он появился в Магадане уже с корочкой члена Союза советских писателей. В 37-м году он объединил семнадцать своих магаданских материалов в книгу «Золотая Колыма», которая вышла в Хабаровске в Дальгизе. В том же 37-м году несколько его рассказов были напечатаны и в журнале «Новый мир». И самое главное: весь 37-й год Гехтман работал над романом «Золото». Сестра писателя – Белла Ефимовна – в начале 80-х годов мне рассказывала, что весной 38-го года роман её брата ушёл в Москве в типографию, даже вышло несколько сигнальных экземпляров, но 19 апреля Гехтмана арестовали, а печатание книги было остановлено. Но мне пока не удалось выяснить, сохранился ли хоть один «сигнал» романа Гехтмана.

Да, в 1982 году Белла Ефимовна Гехтман передала мне одну из сочинённых ею справок. Читаю:

«К 1935 году Гехтман был уже журналистом с большим стажем и членом Союза советских писателей. В 1934 году у него умер сын и вскоре – молодая, красивая жена. Это побудило нас уговорить его переменить обстановку и поехать в нами на Колыму, так как там необходимо было заново и всерьёз организовать газетную работу.

Гехтман, как творческий работник, не был связан ни с какой службой и поехал на Колыму на должность заместителя редактора газеты, предварительно набрав штат для организации дел.

По приезде на Колыму весной 1935 года он с головой ушёл в организаторскую работу и только по приезде тов. Апина уже смог заняться творческой работой. Он много разъезжал по трассе. Побывал во всех посёлках Колымы. Писал рассказы, очерки, часть которых вошла в книгу «Золотая Колыма», дважды изданную.

В августе 1937 года он вернулся в Москву, где написал ещё одну книгу.

Его арестовали дома в апреле 1938 года. Книга уже была в наборе и вышел контрольный экземпляр. Но после ареста книга уже не вышла и от неё не оказалось ни малейшего следа.

Внешность: Среднего роста, с наклонностью к полноте. Высокий лоб, глубоко сидящие тёмные глаза, удлинённый нос, крупный рот, слегка отвисающий нижней губой, редкие зубы.

Характер: быстр в движениях, темпераментен, ходил быстро, слегка подпрыгивающей походкой, работал быстро. Фельетоны, очерки диктовал прямо на машинку, дома писал на машинке сам, быстро, не отрываясь, не выпуская изо рта трубки. Писал несколько небрежно и редко отделывал свои вещи. Был очень остроумен и часто наделял окружающих его людей очень меткими прозвищами.

Любил жизнь: женщин, танцы, был гурманом.

Писать начал с 1917 году, работая во Владивостоке в газете. Там же написал и издал комедию-памфлет «Временное правительство», которая была в 1934 году переиздана «Художественной литературой» и рекомендована к постановке жюри конкурса СНК СССР. В 1924-27 годах работал фельетонистом по псевдонимом Бен-гали в Тбилиси в газете «Заря Востока», где пользовался большой популярностью. В «Заре Востока» работал одновременно с С.Есениным, которого хорошо знал и любил. (Бен-гали упомянут в одном из шуточных стихотворений Есенина, вошедшее в его последнее издание произведений). Об этом же упоминает Н.Вержбицкий в журнале «Звезда» № 2 за 1958 год, стр. 159, в статье «Встречи с Сергеем Есениным».

Теперь о Костерине. Его одно время знали по дневнику дочери Нины (девочка вела записи с 1936 по 1941 год, а когда началась война, ушла к партизанам и вскоре погибла). Сам дневник был опубликован в 1962 году в «Новом мире». По нему Марк Розовский потом поставил спектакль. Но и сам Костерин оказался интересной личностью.

Он прибыл в Магадан в 1936 году, кстати, как и Гехтман, с корочкой члена Союза советских писателей, и успел недолго поработать в газете «Советская Колыма». В конце 1964 года его разыскала вдова Роберта Апина – Зелма Драудынь. Она попросила Костерина написать воспоминания. Костерин честно признался:

«Какие-либо интересные данные о жизни Роберта на Колыме я, к сожалению, едва ли смогу сообщить. Роберта очень уважали все колымчане. Как пример, могу сообщить такой факт. Во время ареста у него на квартире был произведён очень тщательный, буквально варварский обыск, – не только перетрясли все вещи, но взламывали полы и стены. Оперуполномоченный очень добросовестно выполнил приказ. А потом, составив протокол обыска и сдав Роберта в тюрьму, пришёл домой и… застрелился. Никто, даже работники НКВД и мысли не могли допустить, что Апин мог в какой-либо степени изменить партии и Советской стране.

Жил Апин в Магадане очень скромно. Мы, его товарищи, частенько подшучивали над его «монашеским» образом жизни. Он не позволял себе никакого излишества ни в одежде, ни в продовольственном снабжении. Все его сотрудники по редакции, конечно, вели себя значительно более легкомысленно, жили более легко… Это относится и ко мне. Однако никогда он не делал замечаний, не укорял нас, например, за излишне вольное потребление спиртного. Когда меня исключили из партии, он встал на мою сторону, тотчас же поняв, что и в моём деле проявляются те мрачные веяния, которыми нас оглушили и задурили. После его ареста, арестовали и меня. В Магадане Роберта не допрашивали, – его тотчас после ареста отправили на «материк». Надо полагать, что истязали его в одно время с Берзиным.

Фотографий Роберта у меня нет, а если бы и были, – я не смог бы их сохранить: я же был арестован и приговорён к заключению.

Значительно больше о Роберте мог бы рассказать наш общий товарищ журналист Слуцкий Борис, но он год назад умер. Умер и другой товарищ Фишберг, который с Робертом работал несколько лет».

Копию этого письма Костерина вместе со многими другими материалами мне в 82-м или 83-м году передала Зелма Драудинь. Я печатаю его впервые.

В этом письме упоминается Борис Слуцкий. Встречается имя этого журналиста и в воспоминаниях некоторых других дальстроевцев. Уже в 80-е годы магаданский краевед Тамара Смолина решила, что этот Слуцкий – знаменитый поэт. Но она ошибалась. Магаданский Слуцкий и Слуцкий-поэт – всего лишь однофамильцы.

Тут ещё следовало бы добавить: Костерин провёл в колымских лагерях пять лет. После Севера куда только судьба его ни забрасывала! В 1964 году им в Москве была издана книга рассказов о Колыме «По таёжным тропам». Но известность ему принесла не его проза, а правозащитная деятельность.

Теперь о Кратте и Ванине. Кратт был в Магадане в 1936 году – когда путешествовал по Колыме. Увиденное на Колыме его сильно впечатлило, он написал цикл рассказов, который сложился в сборник «Моя земля», выпущенный в Магадане в 1938 году. Но после 1936 года Кратт в Магадане вроде уже не бывал. Так что магаданским писателем вряд ли его можно считать.

Ванин? По некоторым данным, он недолго работал в Магадане в газете «Советская Колыма». Я в самом начале 80-х годов не раз пытался с ним связаться – чтоб расспросить его о колымском прошлом. Но ни одного ответа на свои многочисленные обращения не получил. А потом узнал о смерти писателя.

Что ещё? Перед войной в Магадане было задумано новое издание – «Колымский альманах». В 1940 году вышли первые два выпуска. То я смог в библиотеках разыскать только второй номер. В нём редактором указан А.А. Ерашов, а ответсекретарём – Д.В. Зверев. Из литературных материалов в нём были опубликованы:

Леонид Северный. Возвращение. Стихотворение.

Л.Львов. Эпизод. Рассказ.

И.Зелинский. Иван Ерастов. Поэма.

Н.Михайлов. Атарган. Очерк.

И несколько сказок юкагиров и коряков.

Однако материалов ни по одному русскому автору второго номера «Колымского альманаха» я пока не нашёл. Все эти имена мне продолжают оставаться неизвестными.

 

 

Ещё о прошлом Магаданской писательской организации

 

В 90-е годы ею руководил Толя Пчёлкин. К нему у многих отношение было очень сложным. Он писал неплохие стихи. Ему мы обязаны переводами Михаила Вальгиргина, Владимира Тынескина, Сергея Тиркыгина и некоторых других чукотских поэтов. Но при этом Толя очень часто вёл себя, скажу так, не совсем порядочно.

Сейчас уже всеми подзабылись скандалы, которые он устраивал в 60-е годы в Литинституте как студент-заочник. Устраивал не один, а обычно в компании с другим магаданцем – поэтом Альбертом Адамовым. И в одной из пьянок двух магаданцев чуть не пострадал ещё один студент, но уже не с Колымы, а из Вологды – Николай Рубцов. Ректорат вынужден был провести расследование и строго наказать и Адамова, и Пчёлкина. По этой причине этим двум магаданцам завернули приёмные дела в Союзе писателей. Но Пчёлкин потом всё уладил: он и в Союз писателей вступил, и пробил свой сборник в Москве, а Адамову московские литгенералы так ничего и не простили и в столице все двери перед ним захлопнули. Хотя Адамов как поэт был намного сильнее Пчёлкина.

В середине или ближе к концу 80-х годов Пчёлкин возглавил Магаданскую писательскую организацию. Почему именно он, а не кто-то другой? Да потому, что особого выбора на тот момент не было. Мифтахутдинов? Так он в 70-е годы уже руководил организацией. И что? При нём та организация из шести или восьми человек разделилась на три или четыре враждебных группы. Кымытваль? Так она никем и ничем была способна управлять. Бирюков? Но его терпеть не могли в обкоме КПСС.

Сразу после избрания/назначения литначальником власти организовали его переезд из посёлка с названием Палатка в Магадан. Ему дали хорошую квартиру в новом доме на набережной Магадана. Но потом настали другие времена. В Москве писательский колхоз разбился на несколько лагерей. Пчёлкину ближе оказались демократы, но и с патриотами он порывать не собирался. В итоге он остался числиться руководителем Магаданского отделения Союза писателей России, но что-либо делать перестал.

В общем, Магаданская писательская организация оказалась на грани распада. Только после этого Пчёлкин засуетился: пошёл к чиновникам клянчить деньги, но не на издательскую программу, а всего-навсего на один сборник, ну и задумался о том, кем бы пополнить Союз писателей. Но к тому времени от него уже многие отвернулись и в Магадане, и в Москве. И только мне и ещё нескольким людям Пчёлкина было жаль.

Я понимал, что Толю уже не переделать. Характер есть характер. Но я по-прежнему считал, что у него есть божья искра, и поэтому ему, несмотря ни на что, надо было помогать. Ну и потом: я не видел, кто ещё, кроме Толи, мог продолжать переводить национальных поэтов Колымы и Чукотки. Я надеялся, что он возьмётся за переложения новых стихов Зои Ненлюмкиной, а заодно разберёт наконец свои архивы с материалами о Тынескине.

В начале 97-го года Толя мне написал:

«Вот – перепечатал наконец все тетрадки Бахвалова, отобрал два цикла – один для «ЛитРоссии» (с твоей помощью), второй – для журнала Солнцева, он обещал не задерживать и дать по возможности полнее. Кое-что осталось, но на полноценный цикл, по-моему, не хватает, а то бы отправил В.Петрову в ж. «ДОН». Под Новый год получил от него письмо, предлагает напечатать «Достаток», который вычитал в «Л.Р.», а заодно войти в редсовет их журнала. И то, и другое мне, как ни странно, понравилось, я согласился, но «Достаток» отправил в первозданном его варианте. Теперь вот послал бы и Станислава, но это если он подошлёт что-либо новенькое, или ты вернёшь (или, хотя бы, перечислишь в письме или по телефону список стихов, которые не пригодятся для «Лит.России»). Конечно, хотелось бы видеть не просто цикл, а полоску, но это уж как там у вас получится. Главное, чтобы помнили, что нам его по этим двум-трём публикациям принимать в Союз. Понятно: с рекомендациями и в его случае возникнут заминки, поэтому, ежели кто добром откликнется на публикацию, сразу бери за шиворот и сажай писать рекомендацию. Сам Стас заниматься этим не будет, а у нас тут, кроме меня, сам понимаешь, это никто не сделает. Подписала бы Тоня, но два разных текста на одного человека мне сочинить будет трудно. Или напиши сам (если стихи понравятся).

Козловский с рекомендациями тоже до сих пор палец о палец не ударил, наверно ждёт результатов твоего разговора с Шуртаковым.

Как прошла конференция в Салехарде? Не замотал ли вас Олефир со своей деловой и сексуальной активностью? Что-то долго «ЛР» не даёт подробного отчёта, кроме твоей статьи, которая (как я понимаю) – твоё выступление на этом форуме. Спасибо за упоминание и моей грешной фамилии! Тоня <Кымытваль> собирается в апреле в Испанию, но до отъезда обещала что-то из новых подстрочников. Может и переведу, а что не получится – переправлю Дорохову. У Стаса несчастье: 28 декабря похоронили мы его младшего сына, Алика. Он служил тут в Магаданском танковом, носили уголь из огромной кучи в котельную, в куче уже прокопана была большая дыра, козырёк обвалился… Из-за пург и нерегулярности нынешней авиации Стас даже на похороны прилететь не смог…

К «новому правительству» [имелись в виду губернатор Цветков и его администрация. – В.О.] ещё не ходил – не с чем. Жду «Снегозор», а его нету и нету. Да и не до нас им пока, пусть с кадрами утрясаются. Других новостей, вроде, и нет. Пиши, присылать ли и когда стихи И.Соловьёвой.

Обнимаю! До связи! Пчёлкин.

16.01.97 г., г. Магадан».

 

В том же 97-м году Пчёлкин наконец сподобился издать хотя бы «братскую могилу» местных авторов под названием «Снегозор» (деньги ему дал золотопромышленник Илья Розенблюм, который в доисторическую эпоху жил с ним по соседству на Чукотке, в Анадыре).

После выхода «Снегозора» Пчёлкин написал мне:

«Здравствуй, Слава!

Шлю тебе второй экземпляр Снегозора. Может, хоть на него ты сыщешь щадящего рецензента, обидно ведь: книга не из самых плохих, а ни строки в центральной прессе не заслужила (кроме титула «Лучшего спонсора» Илье Розенблюму). Но его благородный вклад не превышает нашего, пардон, добросовестного.

Статьёй Христофорова в «Мире Севера» по Чукотским литдням был возмущён до глубины чего хочешь. Трёп, зубоскальство, словоблядие, – называй, как угодно. Не удивлюсь, если Назаров [тогдашний губернатор Чукотки. – В.О.] прикроет это «событие», получившее именно такую оценку на твоей колокольне. А ведь пили мы не больше, чем раньше, чем вообще на подобных мероприятиях, а кое-кто, между тем, всё равно работал, из-за трибуны не выпадал и чушь при этом с неё в люди не нёс.

У нас тут пока ничего нового. В октябре отметим 60 Бирюкову. Денег, конечно, никто не даст. Будем крутиться… Олефир на свой юбилей не появился и никак не откликнулся, но в газетах мы его пропечатали.

В ноябре хочу провести с ребятами отчётно-информационное собрание (медленно переходящее в отчётно-выборное). Т.е., выступлю с отчётом и предложу мужикам самим решать, как нам быть дальше, но я уже семь лет как не переизбирался и не хочу переносить это в свой (пардон, юбилейный) год. Дату уточняем. Рожков просится, чтоб его пригласили, я уточнил у него: так одна мы организация или, всё-таки, Союз писателей Чукотки от нас отделился? Женя уверяет, что нет. А значит и вам в своих материалах не стоит подчёркивать разделение, пока оно в самом деле не состоялось.

«Кубаку» закрывают на консервацию, народ сокращают и вывозят. Из-за невозможности продать (при условии, если и <губернатор> Цветков войдёт в долю), но теперь особых надежд питать не приходится. Других спонсоров, естественно, нет. Все, более-менее, платёжеспособные фирмы подключены к спонсированию 60-летия Магадана.

Цены взлетели по-страшному. «Бонд» [сигареты. – В.О.], скажем, в четыре раза: стоил 3, теперь стоит 10-12, для меня же он – основной продукт, к сожалению. Пока перешёл на «Приму». Хорошо, что тебя эта статья расходов не интересует!

А.Лукина – зам губ-ра, предложила мне составлять альманах «НСД» к 60-летию города, ручается, что финансирование будет. Не верю, но составляю. Не желаешь ли принять участие? Если нет чего-то готового, мы могли бы предложить тебе интервью с Цветковым. И что ж из того, что возьмёшь его ты, а не кто-то из Магаданки? Со стороны, м.б., даже виднее и интересней. К тому же, такой материал и твоему журналу бы мог пригодиться. Как считаешь? Приезжай. Обнимаю! Пчёлкин».

 

Но просить меня взять интервью у губернатора, имевшего прозвище «пахан», – это было уже слишком. Я ответил: Толя, свои новые стихи присылай, но от сочинения песен во славу прожжённых бандитов меня уволь.

60-летие Магадана прошло, с одной стороны, громко, но в литературном плане – однобоко. Звездой литературной части праздника стал приглашённый из Виталий Шенталинский, который как поэт так и не состоялся. А местных авторов никто и не вспомнил. Не был позван на праздник жизни даже Станислав Бахвалов.

После юбилея творческий Магадан вновь погрузился в безденежье и вообще – в уныние. Пчёлкин написал мне:

«Здравствуй, Слава!

Спасибо за стихи в «Лит. России». А как тебе удалось не совпасть с теми, что тиснул у себя «ДиН»? Ты и его просматриваешь?.. Получил от тебя и № 3-4 «Мира Севера», но 1-2-го так-таки нет. А на дальнейшие номера мы уже подписались. Но вот ещё одно обещанье ты покамест не выполнил: имея первый том твоего библиосправочника, обидно не иметь на своей полке второго, для прочтения брал у Вл. Иванова, но, согласись, это не выход.

Шлю тебе кой-какие накопившиеся вырезки и полоски, – вдруг что-то заинтересует? По приглашению Субботина взялся вести литстраничку в «Колымском тракте», но готовлю и Новогодний выпуск «Магадана творческого» – мэр обещал профинансировать. Не подошлёшь ли что? Хотя… у вас там на носу съезд…

Мы избрали делегатом на него Славу Бахвалова, но в телеграмме Ганичеву я спросил неспроста: «Кто оплаКивает проезд?» – вряд ли Цветков расколется на командировочные, тем более что самолёт до столицы отныне стоит семь с половиной тысяч в один конец. Я на свой сборник к 60-летию просил у Кобеца всего десять, но он и о них просил не мечтать: прошли, – говорит, – те времена, когда можно было безнаказанно сосать из бюджета… А сами сосут (в подтверждение посылаю полоску из «В.М.», за публикацию которой Валере Свистунову крепко влетело).

Я накануне своего юбилея «потерял» верхнюю челюсть, сейчас ремонтируюсь, но весь ноябрь на это, пожалуй, ещё уйдёт.

В остальном всё тут пока по-прежнему.

Я тебя обнимаю!»

 

Ну а ближе к концу года в Магадане наконец вышла и книга стихов самого Пчёлкина «Непогодь». Он написал мне:

«Издал наконец-то свою многострадальную «Непогодь». Ясное дело, от губернаторства (от всех этих «скобцов») помощи не дождался, пошёл к Илье <Розенблюму>, он в течение часа вопрос решил.

Я весь в сборах. Новый год, возможно, встречу уже во Владимире. Вместо меня, кажется, изберём Славу Бахвалова – хороший русский поэт, совестливый человек. Кроме Задорина, никто не возражает.

Будет время – полистай Непогодь до нашей личной встречи (когда-то я ещё обустроюсь во Вл<адими>ре, тем паче, что ни родных, ни знакомых у меня там нет, жилья пока тоже – не считать же родным Кузнецова Витю, от которого, кроме пакостей никто, никогда, ни черта не имел…)

Об остальном – при встрече.

На всякий случай (до Нового Года) мой адрес в электронке: plfmag…

(plf – это Пчёлкина Людмила Фёдоровна, – удобно пристроился, сукин сын!)

Я тебя обнимаю! Анатолий

P.S.! Дай почитать «Непогодь» Аршаку<Тер-Маркарьяну>. Привет ему!»

 

Правильно ли Пчёлкин сделал, что уехал из Магадана? А кто его знает. Помню, он сильно обижался на владимирских пиитов. Когда он только появился во Владимирской писательской организации, его сразу местная братия послала за бутылкой: надо «прописаться». Но за бутылкой бывшего магаданца стали посылать и во второй, и в третий, и в последующие разы. Пчёлкин такого не ожидал. Он привык в Магадане за бутылкой других посылать, а сам бегал в магазин только тогда, когда рядом никого не оказывалось. В общем, во Владимире Пчёлкин чувствовал себя никому не нужным.

 

 

Летать или не летать Аэрофлотом: вот в чём вопрос

 

Почти все магаданцы старших поколений очень хорошо помнят пятиэтажку на углу Карла Маркса и Горького. Там раньше размещалось агентство Аэрофлота: на первом этаже продавали авиабилеты, а в подвале одно время даже проходила регистрация на часть авиарейсов. Помню эту пятиэтажку и я: теперь на месте авиакасс – ЗАГС.

Теперь надо пояснить, почему всё так запомнилось. Дело в том, что раньше улететь летом из Магадана – это была огромнейшая проблема. Полгорода плюс люди из трассовых посёлков собирались в отпуска и хотели отдохнуть на Чёрном море или в других тёплых краях.

Уже в апреле возле авиакасс активисты начинали записывать желающих вылететь летом из Магадана в толстенные гроссбухи. Надо было назвать, куда ты хотел вылететь и дату, и потом каждый вечер ходить на переклички и отмечаться.

Весной 1977 года мои родители записались на Москву с датой вылета то ли 26, то ли 27 июня (чтоб сразу после выпускного вечера посадить меня в самолёт). А я тайком от них записался на те же числа на Владивосток. Я-то после приезда в Магадан вербовщиков с журфака Дальневосточного университета поначалу собирался повторить путь их лучшего выпускника Сунгоркина. Но долго скрывать свои желания у меня не получилось. Родители, когда узнали о моих намерениях, сразу включились в мою обработку. Мама пыталась уговорить меня на поступление в московский медицинский институт, причём на сангиг, а папа – в московский инженерно-физический институт. Но ни медицина, ни инженерство в мои планы не входили. Когда родители поняли, что меня не переубедить – а я на тот момент пытался выбирать свой дальнейший путь между журналистикой и историей, они тогда поставили другое условие: чёрт с тобой, выбирай любую специальность, но поедешь только в Москву, а ни в какой Владивосток. А почему? В Москве у мамы была квартира и бронь, а я как сын имел право сразу получить московскую прописку. Мама с папой не хотели, чтобы я мыкался по каким-то общагам. И они в этом плане победили. Сразу после выпускного вечера я вылетел именно в Москву.

Впоследствии кассы Аэрофлота переехали в новый, специально для них построенный дом возле Набережной Магаданки.

Но что печально? Аэрофлот с каждым годом работает всё хуже и хуже. Я это почувствовал на себе. В этом году он продал на мои рейсы в оба направления лишние билеты. Первый раз мне сообщили об этом в Шереметьеве при регистрации. Меня спросили: что я выбираю – перенос своего вылета на другие дни, возврат стоимости билета или какое-то место без удобств (а лететь, между прочим, предстояло семь с лишним часов), чуть ли не на приставном стульчике. Я вынужден был согласиться на последний вариант. Подобная история повторилась на обратном пути. Во время регистрации уже в магаданском аэропорту мне предложили с часик где-либо погулять, пока авиакомпания собиралась поискать мне свободное местечко по заранее купленному авиабилету – а в тот момент уже вовсю на мой рейс шла посадка.

Естественно, если б у меня имелась возможность выбора, я б ни за что не воспользовался услугами «Аэрофлота» и предпочёл бы лететь самолётом другой авиакомпании. Но «Аэрофлот» давно уже выбора нам не оставляет.

Не сильно обрадовало меня и качество обслуживания в новом аэровокзальном комплексе на 56-м километре имени Владимира Высоцкого. Но это тема уже другого разговора.

 

 

 

По пути к телевышке

 

Очень рад, что на углу Ленина и Портовой по-прежнему красуется четырёхэтажный дом с башенкой и шпилем. Его построили ещё в 1947 году японские военнопленные. Но меня опечалило другое. Я не увидел на этом доме мемориальной таблички, посвящённой писателю и этнографу Владилену Леонтьеву, а он в нём жил с 1957 года и до самой смерти в 1988 году.

 

 

Владилена Вячеславовича ещё при жизни называли русским чукчей. Во-первых, он вырос среди чукчей в посёлке Уэлен. Во-вторых, в совершенстве владел как разговорной речью чукчей, так и литературным чукотским языком (и многое сделал для развития чукотской письменности). В-третьих, он много десятилетий изучал историю, этнографию и культуру чукчей (им была даже защищена кандидатская диссертация). Плюс фундаментально описал кереков (не путать с коряками). Это он меня в своё время познакомил с единственной писательницей из кереков Верой Иунеут (из села Мейныпильгино). И, в-четвёртых, Леонтьев подарил нам очень хороший роман «Антымавле – торговый человек» и трогательную автобиографическую повесть «Мальчишка из Увэлена» (в повести – Увэлен, а в жизни – Уэлен).

 

 

Ночь в поисках яиц

 

Я думал, что именно в доме с башенкой встречусь с сыном Владилена Вячеславовича – Виктором Леонтьевым. Кстати, мы ведь учились с ним в одной школе № 7. Правда, убей бог, не помню: он на два года старше меня или младше. Впрочем, сейчас это абсолютно не важно, хотя во времена нашего детства это имело немалое значение. В общем из-за разницы в возрасте мы в школьное время не приятельствовали, хотя друг друга неплохо знали.

Но Виктор повёз меня не в дом с башенкой, а в новый магаданский парк «Маяк». Нам, естественно, было что обсудить. Ведь в 2028 году будет отмечаться столетие его отца. А как будет отмечаться?

Но разговор у нас оказался более широким. Мы стали вспоминать Магадан 70–80-х годов.

Вот сейчас во многих кругах принято хаять советское прошлое и коммунистическую партию. Но что стало бы с Колымой, если б не советская власть?..

 

 

Виктор рассказал, как уже в «нулевые» годы он по выходным дням ходил к своим соседям по даче (на 23-м километре Колымской трассы, у «Орбиты»). А сосед у него в конце 70-х годов работал в горкоме партии. Я имею в виду Вихлянцева.

Тут что для начала сказать? Большая часть Магаданской элиты тогда жила не в особых номенклатурных домах, а вместе с обычными работягами. Элитными в моё время был всего лишь один дом на Горького, по соседству с обкомом партии, и один подъезд на углу Ленина и Карла Маркса. Плюс в 76-м году возле театра построили люксовый дом для номенклатуры, который в народе прозвали почему-то домом двадцати шести комиссаров». Большинство же партаппаратчиков жили в самых разных домах. Помню, завсектором отдела пропаганды обкома Мартыненко (он в конце 71-го года подарил моему отцу щенка) жил в обычной пятиэтажке, по соседству с нашей учительницей литературы, а семья помощника зампредоблисполкома Никитина (их старший сын Саша учился со мной в одном классе, а теперь он живёт, как я слышал, в Канаде) жила по соседству с работягами Василенко (их сын Андрей тоже учился вместе с нами). Так вот в домах поблизости с нашими в ту пору жили секретарь обкома КПСС Богданов, секретари горкома партии Осина и Аксёнов, редактор «Магаданской правды» Сорокоумов, уже упомянутый Вихлянцев.

И вот что вспомнил Вихлянцев. В какой-то вечер ему в квартиру позвонила первый секретарь горкома партии Осина. Такого ещё не случалось. Все рабочие дела Осина с Вихлянцевым решала в ежедневном режиме в горкоме. Ну а друзьями – чтобы ещё вместе в домашней обстановке по вечерам гонять чаи, они не были. Значит, что-то произошло. Так оно и оказалось. Осина начала с того, что во всех магазинах Магадана неожиданно пропали яйца. Вихлянцев взял под козырёк и сказал, что прямо с утра займётся этим делом, узнает, куда делись яйца. «Нет, вы меня не поняли, – перебила его Осина. –. Надо, чтобы уже завтра к открытию магазинов яйца появились на прилавках».

Что делать? Вихлянцев спустился во двор, выгнал из гаража свой «Жигулёнок» и отправился на 11-й километр трассы в совхоз «Дукча». Директор совхоза уже укладывался спать. Вихлянцев поднял его с постели. Тот стал ссылаться на отсутствие транспорта для вывоза яиц со складов совхоза. Вихлянцева это не убедило, он усадил директора совхоза в свой «Жигулёнок» и поехал с ним назад в город, но не к себе домой, а на квартиру начальника какого-то автотранспортного предприятия. Тот сказал, что у него свободные грузовики отсутствовали. Вихлянцев приказал обзвонить все автобазы в течение часа и найти не занятые машины. В общем, цепочка завертелась. А главное: утром яйца появились в продаже во всех продуктовых магазинах Магадана. Вот так тогда работала советско-партийная машина.

 

 

 

Переезд кардиологии продолжает откладываться

 

Оказавшись в очередной раз возле телевышки, я наконец решил дойти и до маминой бывшей работы, а она, кажется, с конца 50-х годов и практически до самой смерти трудилась медсестрой в областной больнице. И пошёл я не в обход бывшего «Детского мира», а напрямую, как в детстве, через узкий проход меж двух домов, только у одного официальный адрес – Комсомольская площадь, а у другого – улица Нагаевская. Я всегда к маме на работу пробирался за ключами от дома дворами и заходил на 2-й этаж в её кардиологическое отделение с чёрного входа, рядом с которым был пункт раздачи больным еды. Кстати, так поступал не только я, но и мой школьный товарищ Валера Манджиев (а у него мама в этом отделении работала санитаркой).

 

 

О!.. А двор больницы уже и не узнать. Всё перестроено. Всё стало по-другому. Надеюсь, что реконструкция этого корпуса областной больницы была сделана в интересах больных и медперсонала.

Что мне ещё вспомнилось? В мои школьные годы взрослые часто говорили, что областная больница перестала справляться со своими функциями, что её надо расширять, но нам говорили, что новое строительство будет вестись у чёрта на куличках – в микрорайоне Солнечный. Я ещё постоянно у мамы интересовался: будет ли она туда ездить на работу или перейдёт в расположенные в центре города поликлиники – первую или вторую. Но маме мои вопросы не нравились. Во-первых, она не очень-то жаловала поликлиники и считала, что в этих поликлиниках большинство медсестёр теряли квалификацию. Она очень любила свою больницу. Но выходить она предпочитала не в дневные, а в ночные смены. Когда я пытался выяснить – почему, мама ссылалась на то, что днём в отделении слишком много народа: куча врачей, много разных администраторов, обилие суеты и так далее. То ли дело ночные смены: тишь да гладь. Это так говорили мама. А потом-то я узнал, что стояло за этой тишью. Сколько людей поступало в кардиологию именно ночью! У одних прихватило сердце, у других – инфаркт. Тому срочно нужен укол, другого надо откачать… Времени для раздумий – ни минуты. И вся ответственность – на тебе. Но мама привыкла работать именно в таком режиме. И вот тут второй момент. Но если новые корпуса появились в Солнечном, маме бы пришлось на работу ездить час, а то и больше. Но мама уже много пожила и многое видела. Она не верила, что наполеоновские планы будут скоро реализованы, а если б всё задуманное и осуществилось, то, как она говорила, ушла бы на пенсию.

 

 

И ещё. Мама очень ценила коллектив кардиологического отделения, и не только свою подругу – такую же медсестру Валентину Кузнецову. Она преклонялась перед врачами. Помню, с какой теплотой она называла их имена: Владимир Викторович Сергеев, Виктор Иванович Шуляк, Пётр Петрович Шукан, Игорь Анатольевиц Пустовой… А ещё мама очень выделяла семью уролога Николая Кондратьевича Минакова и детского хирурга Александра Майевича Легкова…

Помню такой эпизод. Прилетев в очередной раз в Магадан, я услышал от тогдашнего руководителя местной писательской организации Толи Пчёлкина резкую критику нового зама губернатора по социалке Шукана. «Представляешь, – негодовал Толя, – он нам сказал, что культуру пока кладёт на сохранение. Мы ему что – роддом? Не надо нас класть на сохранение. Мы хотим издаваться».

Я пересказал все гневные филиппики Толи родителям. Мама сразу завелась: мол, не Пчёлкину ругать Шукана. Мама рассказала, с чем столкнулась тогда её больница и конкретно её кардиологическое отделение. Возникли перебои с постельным бельём для больничных палат, с питанием больных, даже с медикаментами. А всё почему? Больнице в несколько раз урезали финансирование. Тот же Шукан нередко заносил в больничные отделения свои личные деньги – лишь бы повара приготовили больным хоть какой-то ужин. А так практически каждый день перед ним стояли вопросы: на что потратить скуднейший бюджет – на ремонт театра, закупку книг для библиотек или на лекарства для кардиологии… Он приоритет отдавал медицине. И можно ли было за это его ругать?

Я ещё спросил у мамы: а зачем тогда Шукан перешёл из больницы в областную администрацию, раз ему не дали финансов? Мама ответила, что Шукан хоть как-то спасал положение, а любой другой на его месте давно бы всё окончательно угробил.

 

 

И ещё я запомнил, как мама плакала, когда узнала о гибели Сергеева: его убили какие-то бандиты, и то преступление до сих пор не раскрыто. Мама не понимала, кому мог помешать Сергеев. Ведь он стольких людей вылечил. Половина Магадана молилась на этого врача. Это был кардиолог высочайшего уровня. И человеком он был просто замечательным.

Немного личного. Моя мама умерла в конце 2001 года. Когда это случилось, к моему папе тут же пришли девочки-медсёстры, раньше работавшие с мамой. Они не отходили от него, пока я не прилетел. Потом девочки привели меня в кардиологическое отделение. На самом видном месте они установили мамин портрет и рядом поставили большую вазу с мамиными любимыми лилиями. И я увидел, как из этих лилий текли слёзы: цветы тоже оплакивали мою мамочку. Затем потребовалось оформлять какие-то документы. Девочки повезли меня в местный собес. Женщина, сидевшая на справках, подняла мамино дело и всплеснула руками: моя мама ведь работала почти до самых последних дней (она окончательно уволилась из больницы за несколько месяцев до смерти). «Надо же! Пока работаем – живём». Да, моя мама работала всю жизнь… И спасибо медсестричкам и завотделением кардиологии Игорю Пустовому, которые помогли мне собрать и перевезти маму в Москву. Да, мне предлагали похоронить маму на уже закрывавшемся для новых захоронений Марчеканском кладбище на центральной аллее ветеранов. Но кто бы маму на этой аллее навещал? Ещё раз спасибо медсестричкам и Игорю Пустовому, что поняли меня.

 

 

Брошенное старое кладбище

 

Что я очень хотел посетить в Магадане? Это старое, закрытое ещё, кажется, в 60-м году кладбище. Я помню его ещё мальчишкой. Два моих одноклассника – Олег Приходько (он после 8-го класса ушёл от нас уже не помню то ли в техникум, то ли в какое-то ПТУ) и Саша Прудников (он потом поступил в Уссурийское военное автомобильное училище) жили в старых двухэтажных «деревяшках» по Марчеканскому шоссе как раз напротив этого кладбища. А ещё несколько моих одноклассников, в том числе Боря Васильев и Серёжа Гулин, жили в 7-м рабочем посёлке, и в школу из дома они каждый день ходили по Марчеканскому шоссе, огибая это кладбище. Не раз и я, когда бегал к ним в гости, огибал это кладбище. Помню, ближе к улице Якутская на территории кладбища стояли несколько деревянных домиков, видимо, в них размещалась контора кладбища, и рядом была цветочная оранжерея, в которой выращивались очень красивые и необыкновенные для Магадана цветы.

 

 

У меня с этим кладбищем связано несколько очень личных историй, поэтому мне и хотелось побывать на нём. Но что я увидел? Та часть, которая примыкала к оранжерее, теперь представляет заросшее травой поле. В другой части сильно разрослись деревья, а от могил остались осколки надгробных плит.

Мне в своё время говорили, что с 1932 по 1959 год на этом кладбище похоронили от 10 до 12 тысяч человек. Но в более-менее нормальном состоянии я обнаружил только десятка два захоронений и прежде всего геологов Болдырева и Алискерова и могилу разбившихся в 1943 году советских перегонщиков американских самолётов по трассе АЛСИБ.

Что-либо спросить, навести справки – не у кого. Кладбищенской конторы давно тут нет. Но рядом я увидел небольшую церквушку – Храм Святого Духа. Я подумал, что, может, в нём что-то узнаю. Но бабушки, торговавшие церковной литературой, только покачали головами. «Мы поздно стали воцерковлёнными, поэтому о прошлом знаем мало», – признались они. Я спросил, когда сам храм тут построили. Вошедший в это время в храм купить свечку какой-то мужчина, услышав этот вопрос, ответил первым: в 1977-м году. Бабушки сразу возразили: нет. А я в 77-м как раз заканчивал в Магадане школу и хорошо помню, что в городе никаких храмов ещё не было.

Выйдя из храма, я какое-то время стал озираться и смотреть по окрестностям. Домов по Марчеканскому шоссе, где жили мои одноклассники, уже и в помине не было: их давно снесли, и на том месте пока ничего нового не построили. Само шоссе, которое там раньше проходило, заброшено. Но появилась другая, объездная дорога с другой стороны кладбища – как бы продолжающая Полярную улицу.

Пока я разглядывал, вышел из храма тот мужчина, который назвал ошибочный год открытия храма. Он, перед тем как сесть в свою машину, спросил, куда меня подвезти, и уже в дороге уточнил, какую именно школу я заканчивал. Седьмую. А Клара Павловна Бугакова у вас преподавала? А как же! Она вели уроки физики. Замечательный был человек. «А вы знаете, что её отец долго был первым секретарём обкома партии?» Конечно, знаю. Но Клара Павловна никогда этим не кичилась. «А я с её сыном учился в первой школе». «Значит, вы должны помнить и её супруга, он был лучшим на Колыме травматологом». «Николай Макарович Бугаков?! Ну а как же! Светлый был человек».

 

 

Раз уж почти ничего не осталось от Старого кладбища, будем хотя бы мы помнить прекрасные имена ушедших магаданцев.

 

 

Приветы из прошлого

 

Маленькое отступление. Уже возвратившись в Москву, я достал папки с вырезками из старых магаданских газет: мне надо было уточнить кое-какие вещи. И вдруг из одной папки выскочил конвертик с письмом. На конвертике я заметил почтовый штампик: июль 1982 года. Письмо было из Магадана от моей одноклассницы Лены Ипатьевой (на тот момент ходившей уже как Шарина). Леночка писала:

«Славочка! Здравствуй!

Прости нас таких-сяких, что совсем забыли тебя. Текучка заела – то сдавала сессию, вернее, сразу 2 – зимнюю и летнюю. Теперь уже 3 месяца занимаюсь обменом квартиры, столько требовали справок, помотали по всем комиссиям, что я думала, что я преступник какой-то. Но теперь осталось только выписаться и прописаться, а ордера уже на руках. Нужно ещё делать ремонт, но это уже с Серёжкой, когда у него будет пересменка, он сейчас – старшим физруком в «Северном Артеке».

Зимой у меня были Гулин, Никитин, Парфенюк. Гулин отслужил армию под Хабаровском, сейчас уехал опять в Одессу. Никитин мне не понравился – всё хвастается, всё с таким превосходством. Парфенюк работает водителем здесь на нефтебазе, отслужил 1,5 года в Афганистане, полгода лежал в госпитале, подорвавшись на мине.

Пастаноговы всё так же, всё там же. Гусева замужем, вся в кольцах и мехах. Ольга Кухта-Нестер работает продавцом в «Восходе», у неё дочка Оксанка. Приходил Л.Лахович, всё также увлекается фотографией, но его не найдёшь – он где-то работает и подрабатывает. Видела на улице Тордина, Фирсову, но только перекинулись несколькими фразами – было некогда.

Прислала открытку наша Людмила Петровна, она работает в Ворошиловграде, у неё сейчас сын Витя – 3 года. Передаёт всем привет.

Девочки видели Ж.Малец, он приезжал в гости со своей женой.

Приезжала Борисова в отпуск, у неё без изменений, работает в п. Дальнегорске. Робиньш работает здесь во ВНИИ, хочет поступать в Иркут. политех. инст.

У Лены Дьяконовой-Уваровой родился сын Егор 10 марта 1982 года.

У Бори Починина родилась дочка.

Вот пока и все наши новости.

Пиши, не забывай.

Привет всем нашим.

5/VII-82 г.

Лена».

 

Лена, Леночка… Где теперь все наши?

 

 

Рында

 

Обойдя в один из дней в очередной раз свою родную школу № 7 на Билибина, я свернул на улицу Коммуна и побрёл к Портовой – хотел увидеть, что стало с бывшим книжным магазином «Луч». (Мои родители одно время ходили к этому магазину каждую пятницу, отмечались в очередях на готовившиеся в Москве собрания сочинений классиков да и некоторых современных авторов. Они надеялись, что таким образом смогли бы подписаться на Лермонтова, Гоголя и главное – на Достоевского и Толстого. Да, отмечаться надо было в любую погоду: и в дождь, и в снег. Пропустишь одну неделю – и тут же из очереди вылетишь). Но, пройдя здание центральной аптеки, я вдруг заметил в следующей четырёхэтажке зазывающую витрину с кофе, а я как раз проголодался и был не прочь слегка перекусить.

В мои школьные годы в этой четырёхэтажке на первом этаже сначала размещался «Детский мир», а после переезда «Детского мира» на Комсомольскую площадь, первый этаж был переоборудован под «Дом обуви» (туда сразу после школы устроилась продавцом моя одноклассница Лена Пастоногова). Я думал, что теперь, следуя моде, покупателям обуви в этом же магазинчике предлагают и по чашечке кофе. Но я ошибся. Я попал в первую частную в Магадане галерею современного искусства «Рында», основанную пару лет назад здешними рыбными олигархами Котовыми.

Конечно, я тут же обследовал все помещения этой галереи: и подвал, и первый этаж.

 

 

Не буду сейчас передавать все эмоции от новой встречи с давно известными мне полотнами Валерия Цирценса, Александра Пилипенко и отца и сына Мягковых. Тут у меня только одно слово: восхитительно! Меня заинтересовала и другая экспозиция –  наложения старых и новых фотографий знаковых для Магадана зданий и пояснений к ним. А ещё меня поразила работа из дерева Анастасии Свечниковой «Дальстройпроект» и пояснительные материалы к ней. Свечниковой дорого здание бывшего «Дальстойпроекта» не только тем, что в нём с недавних пор находится её мастерская, но и своей историей. Всё ведь началось ещё в 1935 году. Уже тогда перед властями Территории стояла задача проектирования для Магадана и Колымы административных зданий, школ, стадионов и даже аэропортов. Сначала власти в районе Транзитки построили для проектировщиков двухэтажное здание. В 1959 году, когда уже от Транзитки на Парковой в точке её пересечения с улицей Карла Маркса мало что осталось, они надстроили третий этаж. Спустя восемь лет появился уже и четвёртый этаж. Но город продолжал расти. Проектировщики не поспевали за темпом жизни, в том числе и потому, что им было тесно. И в 1975 году к старой четырёхэтажке пристроили семиэтажку. «Дальстройпроект» к тому времени превратился в конвейер по созданию объектов городской инфраструктуры. А потом всё оборвалось. И ныне здание с необычной историей превратилось в какую-то заурядную контору, где можно купить посуду, но, кажется, невозможно заказать проект даже какого-нибудь захудалого офиса. Во всяком случае, семиэтажная пристройка уже давно проектировщиками не используется: её занимают местные силовики.

 

 

Вот такой же стенд я бы хотел увидеть в «Рынде», но уже об истории дома, в котором разместилась эта галерея. По моим сведениям, этот дом был построен в 1959 году. В нём, к слову, одно время жил учившийся со мной в школе № 7 (но в параллельном классе) один из будущих серьёзных бандитов города (или он всё-таки жил не в этом, а в соседнем доме?). Когда Котовы выкупили первый этаж под галерею и стали очищать его от разных многолетних наслоений, то на потолках обнаружилась очень красивая лепнина. И даже полы после уборки линолеума приобрели первоначальный интересный вид.

Олигархи Котовы оказались большими молодцами. Они нашли для своей галереи замечательную энтузиастку – Наталью Гончарову, которая придумала концепцию «Рынды» и темы для первых выставок. Смотрите, что Наташа сделала. Она попросила магаданцев сделать этюды и показать, за что они ценят родной город, и одновременно обратилась к художникам из других уголков страны и изобразить Магадан таким, каким город представляется именно им. В итоге получилась сногсшибательная выставка «Магадан за гранью мифов». Вся интеллигенция до сих пор в Магадане обсуждает бывшую магаданку Маргариту Чистову, которая изобразила тянущих сети сегодняшних рыбаков, а за ними показала тени рыбаков прошлого, и москвичку Викторию Рязлову, которая привозила на Колыму композицию из трёх частей (отголоски давно рассказанных историй: играющий на гитаре мужик, танцующий конвой и заключённые у костра).

 

 

Мы долго с Наташей говорили. Я-то был уверен, что она дипломированный искусствовед. А оказалось, что вообще-то она начинала как судомеханик, но нашла себя в современной живописи.

Кстати, Наташа поначалу предлагала Котовым назвать галерею «Соль». Но Котовы настояли на своём – на «Рынде». Раз регион суровый, то и название должно быть звонким, грубо-рычащим, брутальным.

Но что хотелось бы Наташе посоветовать? Она делает потрясающие выставки. А где следы этих выставок? Обязательно нужны красочные каталоги. Вот на что олигархи Котовы не должны поскупиться.

 

 

 

Окончание следует