Возвращение в город детства. Часть 3

№ 2026 / 38, 25.09.2026, автор: Вячеслав ОГРЫЗКО

Окончание.

Часть 1 в № 36 от 11 сентября 2026 г.

Часть 2 в № 37 от 18 сентября 2026 г.

 

---

 

Говорит Магадан… Или уже перестал говорить?

 

Я и не знал, что несколько лет назад приказал долго жить Дом магаданского радио на улице Коммуна (а он был построен ещё в 1965 году). Не могу сказать, что само здание представляло шедевр архитектурной мысли. Обыкновенная кирпичная коробка. Но как уютно было внутри здания! Там даже был свой зимний сад. А какие люди там работали! Многих я до сих пор помню: Тамара Смолина, Георгий Радченко, Валерий Кадцин, Нина Пугачёва… А с Надеждой Сусловой я до сих пор общаюсь.

Это вообще человек-легенда. В своё время она бросила вызов не кому-нибудь, а главному «пахану» Колымы Цветкову в бытность того губернатором. Цветков хотел, чтобы магаданское радио и телевидение стали карманными и обслуживали в первую очередь его, не смея давать никакой критики и закрывая глаза на все махинации. А Суслова отказалась пускать в эфир ложь. Когда же Цветков сломить непокорную журналистку не смог, последовали угрозы. Сусловой пришлось срочно уволиться и переехать в Москву. И её как профессионала высочайшего класса тут же взяли в команду Первого телеканала. Она потом порадовала всех фильмами о конструкторах космических кораблей и о наших космонавтах…

 

 

Кстати, я ведь в первой половине 80-х годов много общался в Москве с родоначальниками магаданского радио – Беллой Ефимовной Гехтман (она жила где-то на Бутырской, можно сказать, рядом с Белорусским вокзалом) и Алексеем Ивановичем Виноградовым (я не раз ездил к нему куда-то в район метро «Речной вокзал»). У меня и сейчас хранятся странички с воспоминаниями Гехтман о работе на магаданском радио с августа 1935 по май 1937 года. Приведу фрагмент:

«Примерно с Х 1935 г. радиоузел перешёл на местное вещание. Работа радиоузла начиналась в 6 час. утра и заканчивалась в 12 час. ночи. Утром давались «утренние известия» по материалам ТАСС и физзарядка. В обеденный перерыв шли передачи: «музыкальные, календарь знаменательных дат и т.д., местный материал из газ. «Сов. Колыма» и т.п.

Примерно с 6 час. вечера передавались:

1) лекции по истории партии,

2) лит. передачи по актуальным темам

3) фельетоны из газ. «Сов. Колыма» и сат. журнала «Осьминог»

4) тематические муз. концерты как классической, так и лёгкой музыки

5) монтажи классических опер.

День заканчивался передачей последних известий и «Интернационалом» с боем часов с Кремлёвской башни (пластинка)».

Белла Ефимовна рассказывала, где она брала для радиопередач пластинки – у самого начальника «Дальстроя» Берзина. А знаете, кто исполнял по радио много арий из опер? Заключённые. В основном из заключённых был набран в те годы на радио и первый состав джаз-оркестра.

Ещё Гехтман сообщила первый состав Магаданского радиоузла. Сама Белла Ефимовна выполняла функции главного редактора. Цитирую её воспоминания:

«Пом. по тех. части – Меликян

Дикторы – Грикис и Виноградов

Секретарь и редактор детского вещания – Евгеньева

Пианистка – Фишберг

Курс истории партии проводил пом. директора <«Дальстроя»> по политчасти Репин.

Моим пом. по муз. части был заключ. Коншин, бывший ученик Игумнова, окончивший Моск. консерваторию.

Для режиссёрской работы привлекался з/к Эленс, б. реж. Иваново-Вознесенского театра, и б. з. арт. респ. артисты з/к Голубовский, Нечкина, др.».

К слову, на магаданском радио, одном из немногих в нашей стране, регулярно делали радиопостановки по книгам местных авторов: сценарии писали поэт Александр Черевченко (он, помнится, подготовил радиоспектакль по повести Олега Куваева «Птица капитана Росса»), прозаик Альберт Мифтахутдинов, журналистка Нина Пугачёва…

Что ещё? Перед отлётом в Магадан я разговаривал с легендой магаданской электронной журналистики и издательского дела Надеждой Сусловой. Она мне призналась, что, продолжая дружить с нынешним председателем Магаданской областной думы Анатолием Широковым, как-то предложила ему переоборудовать это здание в музей магаданского радио, а саму улицу Коммуны переименовать в улицу одного из самых заслуженных-презаслуженных магаданских радийщиков Георгия Радченко. Однако всё сразу упёрлось в деньги. Денег нет ни в бюджете, ни у бизнесменов: бывший легендарный Дом радио уже какой год выставляется на торги, но никто его не покупает, а здание тем временем рушится.

 

 

 

Недоступные музейные фонды

 

Ближе к концу поездки в город своего детства я не раз вспомнил свою переписку с магаданским историком Максимом Третьяковым. Он меня предупреждал, что вряд ли мне удастся что-то интересное обнаружить в фондах краеведческого музея. По большому счёту, Третьяков оказался прав. Возможно, в фондах музея и есть много чрезвычайно важных материалов. Только вот как об этом узнать?!

Я вспомнил свои истории. Первый раз меня к фондам Магаданского краеведческого музея допустили в середине 80-х годов прошлого столетия. Мне тогда бесценную помощь оказала учёный секретарь этого музея Л.И. Комарова, которая до этого не один год проработала на местном телевидении. Я в то время писал свою первую книгу «Звуки языка родного» об участии писателей народов Севера в создании письменности и литературы на их родных языках и искал материалы о первых чукотских авторах Вукволе и Тынэтэгине, о эвенских подвижниках Бабцевых, о эскимосском поэте и лётчике Юрии Анко, о юкагире Тэки Одулоке… Комарова привела меня в фондохранилище, где неразобранными лежали сотни папок с бумагами первых советских североведов. И я в итоге много чего откопал, в том числе рукописи первых эвенских рассказов.

Вновь нужда поработать в фондах Магаданского музея у меня возникла в зиму 1993/1994 года. Но Комарова к тому времени из Магадана уже уехала. А оставшийся директор потребовал с меня ходатайство о допуске к фондам из разных инстанций (просто исследователей, пришедших, грубо говоря, с улицы, он не признавал). Ну сбегал я в местную писательскую организацию к Толе Пчёлкину, отпечатал у него в кабинете на бланке ходатайство. Но директору музея этого оказалось мало. Ему надо было вынуть и положить на стол бумажку ещё и с места моей работы. Вот такой мне попался самодур. Пришлось обратиться за помощью к заместителю губернатора Нине Щербак. Так что мне потом директор заявил? Якобы в фондах музея материалы на интересующие меня темы отсутствовали. Как же так? Я ведь не забыл, как раньше работал в Магадане с документами, переданными в разные годы музею отцом эскимосской письменности Георгием Меновщиковым. Я видел материалы, переданные в музей дочерью исследовательницы эвенского языка Клавдии Новиковой. И так далее. И что мне на это ответил директор? А привёз ли я от североведов и их потомков доверенности? Простите, а что, государственный музей – это ломбард, в который родственники передают на временное хранение материалы, никому не разрешая их изучать? Музей – это ведь не склад. Это, помимо всего, и место, в котором люди изучают историю. Разве не так?

Короче, в зиму 1993/94 года меня допустили только к тем делам, о существовании которых я имел из разных источников достоверную информацию и которые поэтому совсем утаить от меня было невозможно.

Но что изменилось с тех пор? За три, по сути, десятилетия? А похоже, что ничего. Я так и не понял, появились ли в музее описи письменных материалов или какие-то картотеки. Судя по всему – нет. Мне из документов по интересующим меня вопросам выдали для изучения лишь две бумаженции, и всё. И непонятно: то ли в фондах музея по указанным мною темам и впрямь больше ничего не имеется, то ли кто-то за меня решил, что моё внимание более ничего не привлечёт.

Дело доходило до курьёзов. Я нашёл ссылку на статью недавно умершего магаданского краеведа Сергея Павловича Ефимова «АЛСИБ в фондах Магаданского областного краеведческого музея» (её опубликовали в Якутске). Но странно: эта статья в самом музее почему-то отсутствует. Более того, в Магаданом музее о ней никто даже не знает. А ведь Ефимов писал её, будучи старшим научным сотрудником этого музея, и, согласно правилам, копии всех своих работ он передавал на хранение музею.

Про описи музейных фондов я уже говорил. Может, они где-то и есть, но посторонним исследователям их не выдают. А это ведь такое дело, когда на одной интуиции найти нужные сведения невозможно.

 

 

Что бы я тут добавил? Незадолго до поездки в Магадан я посетил Вологду. Меня очень интересовали судьбы двух великих «деревенщиков»: Виктора Астафьева и Василия Белова. В поисках материалов я обратился в Вологодский государственный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник. Так первое, что мне в этом музее посоветовали, изучить описи хранящихся у них фондов этих писателей, а потом заказать заинтересовавшие меня дела.

Дождусь ли я, когда нечто подобное будет и в Магаданском областном краеведческом музее?

 

 

Вместо библиотечных каталогов – профсоюзные пляски

 

Рядом с краеведческим музеем расположилась и Магаданская областная библиотека имени Пушкина. Кстати, я именно там и нашёл ссылку на статью Ефимова о материалах по АЛСИБу в фондах музея (но не саму статью).

 

 

Сразу скажу: в Магадане всегда работали очень сильные библиографы. Созданной ими за 70 лет краеведческой картотеке, в которой пятьдесят тысяч с лишним записей, цены нет. Не зря в начале лихих 90-х годов американцы настойчиво предлагали северянам её продать за валюту. А у нас эту картотеку до сих пор не могут полностью перевести в цифру. Ну не понимают местные чинуши от культуры, какое богатство находится у них и насколько в нём нуждаются не только колымчане, но и тысячи людей, проживающих в самых разных регионах страны.

А с другой стороны, чего я хочу? Ведь кто последние четверть века руководит Пушкинкой? Человек, весьма далёкий от книги, которой бы продолжать устраивать профсоюзные пляски, а не книжным делом заниматься. Я имею в виду бывшую начальницу одного из местных профсоюзов Валентину Ампилогову.

У неё года два криво работал электронный каталог. Люди ничего не могли по нему разыскать. Сошлюсь на собственный пример. Я в самом начале 2020 года занялся выверкой давно составленных мною списков литературы о Куваеве (я завершал работу над путеводителем об авторе культового романа «Территория»). И мне надо было уточнить, так выпустила ли одна из муз писателя – Алла Федотова – свои воспоминания или нет, и, если да, то в каком виде – первоначальном или переработанном (один из вариантов своих мемуаров Федотова в 2001 году давала мне на небольшое время для изучения; после прочтения я отослал рукопись назад со своими предложениями и замечаниями). В бывшей Ленинке нужных сведений я не нашёл. В Салтыковке мне тоже не повезло. Я обратился к бывшему золотопромышленнику Розенблюму, ибо знал, что один из экземпляров рукописи Федотова по старой дружбе посылала и ему. Он вспомнил: да, рукопись была и даже поручал её издать своему сыну, но поскольку материал оказался сырым, то все бумаги потом Федотовой вроде бы вернул. Писал я и в Вязьму, где Федотова жила все последние годы после отъезда из Магадана. Местные библиотекари рассказали, что Федотова к ним часто приходила и вела с ними речь в том числе о своём домашнем архиве, но что стало с этим архивом после её смерти, выяснить не смогли. Потом мне попалось одно из писем самой Федотовой, адресованное сестре Куваева – Галине Михайловне.

«Мемуары, – призналась она осенью 2002 года, – положила в стол для лучших времён (которые никогда не придут), расхотелось обременять людей. Пусть себе полежат».

И лишь недавно я узнал, что часть своих воспоминаний Федотова всё-таки издала. Случилось это в 2007 году. А помог ей в этом живший в Санкт-Петербурге сын Розенблюма, забыв об этом сообщить своему отцу. И что важно: один экземпляр этой книги – «Магия Севера» – попал в Магаданскую областную библиотеку имени Пушкина, но из-за кривой работы электронных каталогов эта книга, крайне нужная исследователям, живущим в других регионах страны, оказалась недоступной. И что – за это Ампилогову надо благодарить? Или всё-таки гнать из библиотеки?

Другой пример. В каждом регионе областные библиотеки много сил тратят на выявление и приобретение книг о своём родном крае. Когда-то так было и в Магадане. Но Ампилогова эту традицию порушила.

А сейчас в Магадане, в Пушкинке, уничтожается отдел искусств. А местные власти это, похоже, не волнует.

Представляете: Пушкинка до сих пор держится на авторитетах её первых руководителей: Елены Сергеевны Малаховской и Нины Львовны Кошелевой.

Я у себя в московской квартире продолжаю хранить почти все выпущенные или лично Кошелевой, или под её руководством десятки биобиблиографических справочников. Мне они и сегодня очень нужны. Это и «Что читать о Магаданской области», «Помни их имена» (все четыре выпуска), «Периодическая печать Магаданской области», «Художественная литература о Магаданской области»…

Понимаете, Кошелева умела находить авторов. Конкретно библиографией у неё занимались Нелли Сергеевна Златина, Рита Юрьевна Базай, Лия Павловна Спасская (Дорохова), Галина Михайловна Хрюкова, Дея Александровна Корепанова, Татьяна Михайловна Хворостенко, другие специалисты высочайшего уровня. Она всех их помнит и сейчас, в свои девяносто лет.

«Ну как не вспомнить Риточку Базай. Яркая, высокая блондинка со своей манерой речи, человек очень высокой культуры и европейского образования! А Нелли Златина! Это не я, а она начинала в Пушкинке краеведческую библиографию. Кстати, Спасская тоже начинала заниматься этим в Магадане ещё до меня. Я училась с ней в Ленинградском библиотечном институте, а когда мы выпускались, к нам из Магадана прилетела Потёмкина и сразу пять или шесть девочек уговорила попробовать себя в Пушкинке. Только я тогда не поддалась на эти уговоры и отправилась сначала в Иркутск. Кстати, знаете, как в Магадане звали наших девочек? Графинями. Да, в моё время библиографы были белой косточкой. А уже в конце 70-х годов к нам пришла Танечка Козловская. Очень талантливая девочка: всё схватывала буквально на лету. Она хорошо пела, играла на гитаре, сочиняла стихи… А всё оборвалось в году 94-м: её насмерть сбила машина».

Что я бы добавил? Кошелева в своё время к написанию подводок ко всем разделам библиографических указателей в 80-е годы привлекала писателей и журналистов. И лично мне особенно нравились материалы Татьяны Кушпель и Александра Бирюкова. Они не просто сообщали, кто, когда и где родился. Каждая их биографическая справка, предваряющая библиографические списки, представляла эссе.

А что сейчас? Хорошо, что в Пушкинке продолжает трудиться библиограф Светлана Симонова (кстати, на работу её в своё время брала легендарная Кошелева). К слову, когда я где-то назвал её имя, тут же откликнулась сестра моего лучшего школьного друга Олега Брусенцева – Марина. Она написала:

«Добрый день, Слава! В своём отчёте ты упомянул и о работнике библиотеки Светлане Симоновой. Это моя подруга со школы! Мы с ней переписываемся до сих пор! Она действительно прекрасный человек и специалист! Очень рада, что ты о ней упомянул».

Но Симонова ограничена в ресурсах. Ибо нынешняя директриса Пушкинки Ампилогова, повторю, страшно далека от книги.

 

 

По-хорошему, давно уже пора составить биобиблиографический справочник по магаданским историкам, археологам и этнографам. И начать его с материалов о бывшем сотруднике Наркомвнешторга Цезаре Кроне и о матери известного советского поэта Сергея Наровчатова – Лидии Яковлевне Наровчатовой, стоявших в 1934 году у истоков создания Магаданского краеведческого музея, и о многолетнем директоре музея Александре Хмелинине (он до Колымы работал заместителем хранителя усадьбы Льва Толстого в Ясной Поляне), а также о Фёдоре Симоненко. А может, всё-таки с Максима Левина, который в начале 30-х годов проводил раскопки на побережье Охотского моря… Кстати, сразу после Великой Отечественной войны в Нагаево, на берегу реки Марчекан и на острове Завьялова занимался раскопками и будущий академик Алексей Окладников (а помогали тогда ему Вера Запорожская и Иван Барашков).

Конечно, в этом справочнике должны быть представлены Николай Тупицын, Николай Жихарев, Иван Гарусов, Анна Беляева, Михаил Куликов, Борис Мухачёв, Эдуард Гунченко, Руслан Васильевский, Владилен Леонтьев, Светлана Нефедова, Гедиманас Бубнис, Владимир Хлыпалов, Георгий Рощупкин, Сергей Гунько, Александр Исаков, Валерий Мищенко, Тасьян Теин, Ульяна Попова, Маргарита Кирьяк, Александр Козлов, Сергей Ефимов, Игорь Бацаев, Давид Райзман… Ведь сейчас до чего дело доходит?! Люди берутся писать докторские диссертации об органах советской и партийной власти на Колыме, а не знают своих предшественников…

Конечно, мне бы очень хотелось, чтобы каждый из этих историков был бы представлен не традиционными биографическими справками с указанием дат жизни и альма матер. Повторю: я жду о всех них эссе. А кто бы это мог сделать? Может, ветеран магаданской журналистки Станислав Рыжов?

Подчеркну: я ещё надеюсь на возрождение магаданской школы краеведческой библиографии. Кстати, в этом году в Магадане издали капитальный справочник по Юрию Рытхэу. Правда, составила этот указатель не Пушкинка, а областная юношеская библиотека. В нём не всё равноценно. Лично меня, скажем, не устроила вводная статья, рассказывающая о жизненном и творческом пути Рытхэу. Я опечален отсутствием биографической хроники (она бы только украсила издание). Но в целом указатель по Рытхэу, надо признать, получился неплохим.

И было бы здорово, если б сейчас подвижники из юношеской библиотеки продолжили начатое дело и взялись бы теперь указатель о Владилене Леонтьеве, которого друзья за его доскональное знание народов Севера и за любовь к этим народам звали за глаза русским чукчей (тем более, что в 2028 году мы будем отмечать столетие этого легендарного человека).

 

 

Ты меня позови по имени

 

Итак, про магаданских историков. Наверное, и я тоже мог бы для будущего справочника про них подготовить несколько эссе. Скажем, о Маргарите Кирьяк. Я ведь хорошо её помню.

Она появилась в моей магаданской школе, кажется, в 1973 году (прилетела с Чукотки) и сразу организовала у нас краеведческий кружок. В круг её интересов тогда входили история геологии на Севере, и прежде всего её занимала фигура Алискерова и культура нашего края. А ещё она собирала материалы о советских воинах, державших в войну оборону в Крыму, в Аджимушкайских каменоломнях (отчасти это было связано с тем, что в Магадане какое-то время жила одна из близких родственниц руководителя обороны, бывшего командира 138-й стрелковой дивизии Павла Ягунова). Помню ещё, что после седьмого класса она нескольких моих одноклассников водила на археологические раскопки в зону затопления близ строившейся Колымской ГЭС.

Добавлю, что Маргарита Александровна в ту пору всячески поддерживала мои увлечения историей магаданской книги и магаданской литературы и прошлым Дальстроя и поощряла мои сборы материалов о деятельности бывших красных латышских стрелков на Колыме.

Сама же она впоследствии перешла на работу в общество охраны памятников. А уже в середине 80-х годов в один из своих приездов к родителям в Магадан я встретил её в СВКНИИ в лаборатории археологии.

Признаюсь: я тогда не совсем понял уход Маргариты Александровны в археологию. Я ждал от неё книги о первых геологах Колымы и Чукотки, подробного рассказа о судьбе Алискерова, но никак не отчёты об археологических раскопках. Мне вообще показалось очень странной смена ею в сорок с лишним лет профессии. А она вскоре сильно выбилась из общего ряда археологов.

А как это произошло? Кое-что мне однажды прояснил её бывший коллега Александр Лебединцев. Он подчеркнул, что Кирьяк очень повезло с учителем – Николаем Диковым.

«Николай Николаевич всех своих учеников и помощников изначально нацеливал на определённые районы, где можно было получить весомые результаты. Скажем, Пономаренко он сразу отправил копать на Камчатку, а меня и Орехова ориентировал главным образом на Берингоморье. Кирьяк же Диков определил плохо изученную с точки зрения археологии Западную Чукотку. Так она не побоялась тут же отправиться на Омолон, а это река очень своенравная, с необузданным характером, и в одиночку на лодке по ней сплавилась. Кирьяк сама выбирала места для остановок и сама всё раскапывала. И в Магадан она вернулась уже с весьма интересными находками времён неолита».

Вот из анализа собранных на Омолоне материалов уже в начале 90-х годов и выросла кандидатская диссертация Кирьяк «Археология Западной Чукотки в связи с юкагирской проблемой».

Кстати, параллельно с диссертацией Кирьяк занималась в каком-то драматическом кружке. Я об этом узнал случайно: уже в конце 1982 года в московском издательстве «Молодая гвардия» получил командировку в Синегорье, где строилась Колымская ГЭС. Путь в Синегорье лежал через Магадан. Я тогда зачем-то забежал в СВКНИИ и встретил Кирьяк. Узнав, куда я собрался дальше лететь, она посоветовала мне в Синегорье обязательно разыскать семью Якиманских. А зачем? «Ты даже не представляешь, как они играют!» Играют? Это где? В Синегорье, насколько я знал, даже нормального клуба тогда не было. Но я оказался не прав. Синегорье уже имело свой народный театр, и по своему уровню он был выше обычных самодеятельных коллективов.

Я поинтересовался у Лебединцева, а где Кирьяк в Магадане играла и что играла?

«Я про её увлечение театром ничего раньше не слышал. Когда мы стали с ней вместе работать в СВКНИИ, я знал только о её интересе к кино: она раз в месяц, а то и чаще выступала с рассказами перед кинопремьерами в одном из магаданских кинотеатров, то ли в «Октябре», то ли в «Звезде».

Но, видимо, Кирьяк увлекалась не только кино, но и в целом искусством. Когда она защитила кандидатскую, то вернулась к своей коллекции найденных на раскопках разных фигурок и стала её систематизировать и описывать. В итоге получилась книга «Древнее искусство Севера Дальнего Востока как исторический источник».

Часть тиража этой работы Кирьяк разослала по стране своим знакомым. И одной из первых откликнулась археолог из Владивостока Жанна Андреева. Впечатлённая рассказами магаданской исследовательницы, она поинтересовалась у неё, не хочет ли та по своей книге защитить уже докторскую диссертацию.

А вот в личной жизни у Кирьяк периодически возникали, скажем так, проблемы. Потом ещё случилась трагедия с первой внучкой. Она была инвалидом и не могла ходить. Маргарита Александровна билась за её жизнь с самого рождения. Но девочка очень рано умерла. Хоронить её Кирьяк возила в Пятигорск, где она сама выросла. А в начале 1996 года Кирьяк похоронила (в Санкт-Петербурге) своего второго мужа и учителя Николая Дикова.

В середине «нулевых» сильно ухудшилось здоровье самой Маргариты Александровна. А в Магадане ухаживать за ней оказалось некому. И она, продав хорошую квартиру в «академическом» доме на углу Коммуны и Портовой, переехала к дочери в Анадырь. А там её потом настиг новый удар: сгорел внук. Парень с друзьями вернулся с прогулки на лодках по Анадырскому лиману. Было холодно. Ребята решили на берегу согреться и развести костёр. Внук Кирьяк в какой-то момент неосторожно пролил на себя несколько капель бензина и этого, кажется, даже не заметил, поэтому и подошёл к костру поближе. А дальше – всё вспыхнуло. И Маргарита Александровна потом повезла хоронить в Пятигорск уже и внука.

Что в те годы утешало Кирьяк? Возможно, стихи. Я и не знал, что она с юности много сочиняла, но почти не печаталась. Маргарита Александровна писала:

Если осень нахмурится ливнями,

Если солнце надолго скроется,

Ты меня позови по имени,

Перекрыв все земные скорости.

Умерла Кирьяк в 2017 году. Родные решили похоронить её в Анадыре.

 

 

Не забудем про Бирюкова

 

Я уже несколько раз упоминал имя Александра Бирюкова.

Не скрою, у меня были с ним сложные отношения. В 80-е годы я не пропускал ни одной книги, выходившей в Магаданском издательстве, и на многие из них откликался рецензиями, а то и статьями, но не всегда положительными Что-то из моих материалов печаталось в «Магаданской правде», что-то – в журнале «Дальний Восток», что-то – в Москве.

Но далеко не всем магаданцам нравилось, что я писал. Находились даже такие литераторы, которые пытались мне навязать своё мнение.

Помню Михаила Эдидовича. В одном из писем он написал мне:

«Поскольку Вы почти монополизировали обзор творчества литераторов Северо-Востока, очевидно, планируете воссветить и моё слово».

А у Эдидовича тогда только вышел в Магадане дебютный поэтический сборник «Море пахнет льдом», с которым он планировал вступить в Союз писателей. Так вот, Эдидович, предвидя, что я наверняка захочу разобрать его книжечку, попытался заранее повлиять на мои оценки.

«Хотелось бы, – написал он мне, – не желая, естественно, склонить Вас в сторону дифирамбического чтения, тем не менее заметить, что в моём архиве лежит отзыв Евг. Евтушенко».

И тут же Эдидович приложил этот отзыв. Но этот «отзыв» содержал лишь три строчки. Самая главная: «Книга <Эдидовича> искренняя, проникнутая кровью патриота родного Севера».

Потом выяснилось, как Эдидович добыл этот «отзыв»: он сопровождал Евтушенко по части колымского маршрута поэта и в ходе поездки, мягко говоря, уболтал столичную знаменитость черкнуть пару слов о его рукописи, после чего магаданские издатели вынуждены были слабенькую книгу местного стихотворца принять к печати.

Бирюков, конечно, так цинично не действовал. Но он как-то прямо меня попросил о магаданских литераторах прекратить писать. Почему? «Мне твои разборы не нравятся. Правда, ты быстро читаешь, быстро пишешь и тут же всё печатаешь. Но я бы предпочёл почитать о наших магаданцах не тебя, а других авторов».

Так за чем же стало дело? Кто мешал Бирюкову наслаждаться статьями более близких ему критиков? Ну Бирюков и рубанул мне, что мешаю лично я. Мол, в редакциях не принято дважды обращаться к одной книге. «Я вот обращался в журнал «Дальний Восток», – признался Бирюков, – а мне там сказали, что они уже напечатали о такой-то книге твою статью. А второй раз им откликаться на ту же книгу уже было не резон».

Но я доводам Бирюкова не внял и продолжал делать то, что считал нужным.

Отчасти мы нашли с Бирюковым общий язык уже в конце 90-х годов. К тому времени он перестал писать романы и занимался уже в основном только историей колымских лагерей и знаменитых колымских сидельцев. Но в Магадане его уже мало кто понимал и принимал. Александр Михайлович почти со всеми переругался и ему даже некому было излить душу.

Окончательно местная элита отвернулась от него после одной из телепередач. Выступая в прямом эфире, он назвал «доносчиками» двух бывших зэков, которые, по его сведениям, когда сидели в колымских лагерях, регулярно «стучали» на других узников ГУЛАГа. А этих людей после краха Советского Союза многие в Магадане стали считать совестью Колымы. Ну а потом он ещё прошёлся по легендарному бывшему бригадиру старателей и приятелю Владимира Высоцкого – Туманову, которого кто-то предложил сделать почётным гражданином области. Этот Туманов подавал себя жертвой политических репрессий. А Бирюков выяснил, что в лагерь тот в своё время попал не как обличитель Сталина, а за уголовку. Ну после всего этого сливки так называемой общественности перестали с Бирюковым даже здороваться. Исключение составлял, кажется, один Александр Соколянский, преподававший литературу в местном университете. Он продолжал много писать о Бирюкове, особенно о повестях, в которых угадывался Магадан, и до последнего сохранял перед ним восторг. Но даже и Соколянский никак публично не отзывался об исследованиях старшего коллеги на «лагерные» темы.

Весной 2001 года я получил от Бирюкова большущее письмо. Он хотел, чтобы я помог издать ему книгу колымских документальных историй. Бирюков писал:

 

«Она может (будет) включать в себя очерки о важнейших событиях в долгой дальстроевской эпопее: заговоре в бухте Амбарчик (1932 год), восстании з/к на командировке «Зелёный мыс» (ноябрь 1937 года), «единственном случае» (так аттестовал его Шаламов) – удачном побеге с Колымы з/к Кривошея (1941 год), групповом вооружённом побеге з/к-каторжан с прииска имени М. Горького в 1948 году (у Шаламова эта история представлена в рассказе «Последний бой майора Пугачёва»).

Героями других очерков будут очень разные люди… Супруги А. и Л. Деренталь, ближайшие и последние друзья Бориса Савинкова, перешедшие с ним гос. границу в 1924 году и в 1937 году оказавшиеся на Колыме…

Немецкий коммунист, сотрудник Разведупра РККА, скрывавшийся на Колыме под чужим именем и расстрелянный здесь в 38-ом…

Югославская коммунистка журналистка Вернер-Диамант…

Уральский журналист Борис Грязных, явивший за свои более чем двадцать тюремно-лагерных лет невиданные примеры мужества…

Поскольку более всего в минувшие десять лет я занимался судьбами оказавшихся в колымской неволе писателей, большая часть моих опусов посвящена именно им, в том числе:

Магаданское «дело» Мандельштама,

День в истории (о судьбе В.И. Нарбута и его московских подельников, также оказавшихся на Колыме – Поступальского, Штеймана-Карабана, Зенкевича и Навроцкого),

«Горная загадка» Александра Шевцова,

Север. Любовь. Работа (о Португалове),

Камешки с Бутыгычага (о Гольдовской),

Как погиб писатель Прокопов,

Головой в сторону запада (о Николае Баршеве),

а также очерки о колымской судьбе одного из родоначальников белорусской советской поэзии Алесе Звонаке и замечательном абхазском поэте Шалве Цвижбе.

Открывать книгу должен очерк «Неизбежность страшного мира» – о деле Мортрана Дальстроя, фрагменте знаменитого дела № 17777, одним из обвиняемых по этому делу был мой отец, первый Начальник Марчеканского завода, а завершать – известная тебе вступительная статья из книги «За нами придут корабли…» (история колымских расстрелов).

Всего предполагается 22 очерка (хотя я мог бы дать и больше), около 30 уч.-изд. листов. Все очерки уже написаны и опубликованы (альманах «На Севере Дальнем», журналы «Дальний Восток», «Сибирские огни», «Полярная звезда», «Проза Сибири», газеты Магадана и пос. Ягодный).

Предисловие к книге, я думаю, мог бы написать самый авторитетный историк колымской неволи, канд. филол. наук К.Б. Николаев, живущий ныне в Воронеже.

Готов отдать рукопись без всяких видов на гонорар.

Надеюсь, что хоть это предложение не останется без ответа.

Всего доброго».

 

Но чем я мог Бирюкову помочь?

Начну с того, что меня сразу смутила ссылка на жившего в Воронеже Кирилла Николаева. Меня так и подмывало спросить у Бирюкова: это с какого времени Николаев стал самым авторитетным историком колымской неволи? Лично для меня Николаев оставался конъюнктурщиком. Кстати, именно этот Николаев в начале 60-х годов пытался перекрыть кислород Олегу Куваеву и нещадно рубил многие его рассказы. Однако, когда вся страна в середине 70-х годов заговорила о романе Куваева «Территория», Николаев стал бить себя в грудь и утверждать, что это он первым в Магадане заметил и оценил талант Куваева и подал в издательство заявку на хвалебную книгу о писателе. Таким же «перевёртышем» Николаев был и в истории.

Если чем я и мог в начале «нулевых» помочь Бирюкову, так это размещением его громадных по объёму материалов в придуманном и издаваемом мною с 1997 года журнале «Мир Севера». Чем я и занялся. А книга «Колымские истории» у Бирюкова всё-таки вышла. Но уже в 2003 году. И помог ему в этом магаданский историк Анатолий Широков. Правда, в тот сборник вошло далеко не всё писателем задуманное.

И ещё один важный момент: самого Бирюкова в ту пору уже вовсю съедал рак.

Умер Бирюков осенью 2005 года. Уже после его смерти в Новосибирске друзья выпустили двухтомник писателя. Но многое из написанного Бирюковым и в тот двухтомник не попало.

Кстати, а что стало с архивом Бирюкова (его вдова недавно скончалась, а сын их уже давно перебрался в Англию)? Мне сказали, будто Людмила Павловна Бирюкова перед смертью что-то передала в госархив Магаданской области. В следующую поездку в Магадан попытаюсь поработать с фондом Бирюкова. Не сомневаюсь: там меня ждёт немало открытий.

 

 

В Магадане уже скрещивали ужа с ежом. Ну и что?

 

С большой грустью я в один из дней прошёлся по Коммуне и потом по Портовой (в сторону моря) и посмотрел на корпуса Северо-Восточного госуниверситета и СВКНИИ.

 

 

Начну с университета. Моё мнение: университетом вуз на Портовой сегодня называется по какому-то недоразумению. Во времена моего школьного детства это был пединститут, состоявший из трёх факультетов: физмата, истфила и начальной школы. Всерьёз этот институт тогда никто не воспринимал. Подготовка кадров в нём была отвратительная. Хотя в нём начинал свой путь будущая звезда советско-российской социальной антропологии и будущий академик Валерий Тишков.

Вообще в Магаданском пединституте в разные годы много кто преподавал. Вспомним хотя бы философа Эдуарда Володина и историка-писателя Вольдемара Балязина. Но знаменитостями они стали уже после отъезда с Колымы. В Магадане они свои таланты раскрыть не смогли (или не захотели).

Ну а реформирован был пединститут в университет в начале бурных 90-х годов. Это была целиком заслуга Евгения Кокорева. Я плохо знаком с его научными трудами и не могу судить, насколько интересным он был философом. Но когда он в 1993 году избрался в Госдуму и быстро обзавёлся в Москве полезными связями, дела в Магадане с бывшим педвузом сразу пошли в гору. Кокорев открыл в университете кучу новых специальностей. Он привлёк в бывший пед мощную профессуру: это и врача Эдуарда Шуберта, и экономиста Галину Голобокову, и психологов Игоря и Снежану Кузнецовых. При нём на всю страну зазвучало имя большого специалиста по литературе Запада и по лингвопоэтике Романа Чайковского. Кокорев помог взрастить в Магадане также блестящего филолога Александра Соколянского и психолога Владимира Серкина…

Всё ли Кокореву доставалось легко? Нет, конечно. За всё была заплачена немалая цена. Скажем, пришлось организовать защиту докторской Чилингарову, который серьёзным учёным никогда не был (но тем не менее пролез в академики). Я даже знаю, кто ему по просьбе Кокорева писал диссертацию: бывший врач-нарколог Мирон Этлис, в разные годы входивший в ближние круги таких разных писателей, как Александр Солженицын и Олег Куваев.

После Кокорева бывшим педом рулили Людмила Бирюкова и Анатолий Широков. Они как могли удерживали заданную Кокоревым планку. Но после ухода Широкова в большую политику Магаданский университет стал превращаться в захолустный вуз. «Это ж надо было умудриться так быстро всё просрать!» – написал мне бывший выпускник педа, специалист по Куваеву Влад Иванов.

Иначе ситуация развивалась в СВКНИИ. Там с первых дней его существования практически всё определяла геология и лично академик Николай Шило. Но с начала 70-х годов стали очень сильно заявлять о себе и археологи, которые группировались вокруг Николая Дикова. А со временем в СВКНИИ сформировалась и серьёзная школа экономистов.

 

 

А что сейчас? В бывшем пединституте, именующем себя университетом, полный развал. Там уже какой год не могут даже набрать на бюджетные места нужное количество выпускников школ. Ну плохая теперь у вуза репутация. Сильных преподавателей там нынче с гулькин нос.

А что в СВКНИИ? Знаменитая на весь мир лаборатория истории, археологии и этнографии давно ликвидирована. Её неумные администраторы слили с отделом экономики. И сегодня СВКНИИ держится в основном только за счёт геологов.

 

 

Кстати, когда и почему начался упадок СВКНИИ? После распада Советского Союза. И смотрите, какой парадокс: в Магадане тогда стартовал взлёт бывшего пединститута и одновременно началось падение СВКНИИ! А как такое стало возможным? А очень просто. Кто тогда рулил бывшим педом? Правильно: действующий депутат Госдумы Кокорев, занимавший умеренные политические позиции и вовремя обзавёдшийся связями в правительстве России. А кто руководил СВКНИИ? С одной стороны, очень крупный геолог Анатолий Сидоров, имевший большой авторитет в академических кругах (его не случайно ещё в 1990 году избрали член-корреспондентом Академии наук СССР). А с другой стороны, Сидоров всегда придерживался социалистических взглядов и не скрывал своего отрицательного отношения к реформам Ельцина. Ему не раз в начале 90-х годов намекали: надо бы попридержать острый язычок. Но учёный подстраиваться под новые веяния не захотел. Именно поэтому тогдашний магаданский губернатор Михайлов все имевшиеся у него на науку средства щедро вливал в новоявленный университет Кокорева и последние забирал у СВКНИИ, провоцируя тем самым протестные настроения среди учёных (против, естественно, Сидорова). Сидоров в итоге сам уволился. Но сменивший его Владислав Гончаров, исповедуя нужные властям взгляды, организатором оказался никудышным.

Я тут поговорил о нынешнем печальном состоянии университета и СВКНИИ с Анатолием Широковым (а он до ухода в большую политику был последним вменяемым ректором Магаданского университета). Анатолий Иванович не стал скрывать, что ему самому очень грустно. Безусловно, надо что-то предпринимать. А что? Широков поделился со мной одной мыслью: создания на базе пединститута и СВКНИИ нового научно-образовательного кластера. Предварительно он эту идею уже обсуждал с академиком Николаем Горячевым и вроде нашёл у него понимание. Но удастся ли зажечь этим планом московские министерства?

Но что меня в идее Широкова настораживает? Я уже на своём веку насмотрелся на многие слияния и объединения, но редко когда видел от всех этих поглощений толк. Кстати, в Магадане в СВКНИИ уже скрещивали ужа с ежом, я имею в виду соединение двух лабораторий – истории и экономики. Но ничего путного из этого ведь так и не получилось. Ну сделают сейчас в Магадане новый кластер! А кто студентов в этом кластере будет учить уму-разуму? Где найдутся кадры высокого уровня?

 

 

Опасный берег от Нагаево до Марчекана

 

Ещё несколько слов про Советскую власть. Кода я приезжал в конце 80-х годов к родителям в Магадан, то от многих слышал разговор о том, что город вот-вот может перестать справляться с резко возросшими нагрузками. Население Магадана продолжало стремительно расти. Речь шла уже о том, что ещё несколько лет – и город будет отмечать появление 150-тысячного гражданина. А мест для строительства нового жилья было уже в обрез. Город не спасали даже новые кварталы, выросшие на левом берегу реки Магаданка. Архитекторы обсуждали возможности создания новых комфортабельных кварталов на 23-м километре Колымской трассы, по соседству со Снежной Долиной. И так далее. Тогда же вовсю велись разговоры об ускорении сноса всего Шанхая в районе бухты Нагаево и строительстве новых жилых кварталов с прекрасными видами на море.

Я уверен, просуществуй Советская власть ещё пять-десять лет, все эти планы стали бы реальностью. И кое-что в этом направлении ведь уже начиналось. В частности, была снесена треть, а то и больше частного сектора по правую сторону дороги от телевышки к бухте Нагаево и выстроены несколько новых улиц. Но потом Советская власть рухнула и всё замерло.

А сейчас что происходит? Я специально к морю пошёл по Нагаевской улице и далее мимо третьей школы. От самой школы уже мало что осталось: в центральном здании теперь лишь пустые окна. Частный сектор по правую сторону от дороги сократился до минимума. Но на освободившихся площадях пока никакого нового строительства не ведётся.

Перемены – да какие! – произошли уже возле самого моря. На участке от снесённого старого деревянного пирса, заменённого каменным пирсом, и почти до самой дороги в морпорт – теперь располагается парк. Плюс появились у пирса здание культурного центра с рестораном и на другом конце парка – уютное кафе.

 

 

А мне при виде этих перемен вновь вспомнилось детство. Папа летом чуть ли не каждый вечер после работы водил меня на море. У старого пирса мы спускались к воде и пешком шли по песку к рыбному порту. Если я сильно уставал, то уже в Марчекане мы садились в автобус и кружным путём – через Седьмой рабочий посёлок – возвращались в центр Магадана, к телевышке, рядом с которой стоял наш дом. Если же силы ещё были, то мы с отцом из Марчекана по берегу моря топали назад в Нагаево, а потом по Нагаевской поднимались вверх, всё к той же телевышке.

Теперь из Нагаево в Марчекан по берегу моря не пройти. Тут начались рассчитанные на три года берегоукрепляющие работы. По слухам, в перспективе здесь обустроят шикарную морскую набережную. Но я пока не разобрался: набережная пройдёт прямо по берегу моря или чуть выше.

 

 

Золотые слитки вместо молока и колбасы

 

В дни пребывания в Магадане у меня не раз и не два возникала потребность зайти в продуктовые магазины. Во-первых, я хотел что-то лёгкое купить себе на перекусы. Во-вторых, мне интересно было увидеть ценники на рыбу и красную икру и на фрукты. Но меня ждало разочарование. Во всей округе – а я жил в самом центре – продуктовых магазинов не оказалось. Гастроном № 2, носивший название «Центральный», сохранил название, но полностью поменял профиль: теперь в нём в основном бутики с модной, но очень дорогой одеждой, в которые никто даже не заглядывает. В старом доме с часами на углу Ленина и Карла Маркса раньше располагался гастроном № 3 с названием «Полярный». Нынче он на замке. «Маяк» на Комсомольской площади переоборудован в банк и ювелирный магазин. Но зато весь центр Магадана – да и не только центр – наводнён магазинами бриллиантов и золотых изделий (а в советское время бриллианты продавал только один магазин – «Алмаз»: он был прямо напротив обкома партии, и в нём директорствовала мама Лены Жмурко, которая училась в параллельном классе (я – в «А», а она – в «Г»).

 

 

 

 

А перекусить-то негде

 

Когда я бываю в других городах, то стараюсь обедать и ужинать не в какой-то одной общепитовской точке, а каждый раз в разных местах. Вот и в Магадане я решил устроить себе праздники: ходить в разные кафешки. В один из дней я побрёл на Портовую, в сторону бывшего книжного магазина «Луч». Там в середине 70-х годов построили хорошее здание «Магадангражданпроекта» и на первом этаже открыли очень уютное кафе. Но, как оказалось, уже давно нет ни «Магадангражданпроекта», ни кафе, а почти всё здание занимают десятки областных министерств и прочих контор. Тогда я повернул назад, на Ленина, спустился до Карла Маркса и пошёл в сторону Парковой. Там раньше был «Дальстройпроект», к которому ещё в конце моих школьных лет сделали, кажется, семиэтажную пристройку, и там тоже было шикарное кафе. Здание и пристройка к нему оказались на месте. Но в пристройке теперь размещены службы УВД: кажется, уголовный розыск и борцы с наркотиками, в основном здании ещё что-то, но кафе давно напрочь исчезло.

 

 

 

 

Магадан – прародина коряков,

или Всё для богатеньких буратин

 

А вот до острова Завьялова (он расположен у входа в Тауйскую губу) я в эту поездку так и не добрался. Жаль!

Правда, я тут встретился с археологом Александром Лебединцевым. И он мне порассказал о том, что сейчас на Завьялова творится. С одной стороны, туда приходит цивилизация: появляются избушки, сауны, какая-то инфраструктура. А с другой?! Заповедник превращается в элитную турбазу и в место для элитной охоты. А хорошо ли это?!

В начале 80-х годов Лебединцев проводил на Завьялова археологические раскопки и в бухте Рассвет обнаружил древнюю стоянку Маячная, которую отнёс к древнекорякской культуре (а это пятый–семнадцатый века). Кстати, знаете, почему археолог так назвал открытую им стоянку? Рядом с этой стоянкой, на склоне сопки стоял маяк, построенный из камня ещё до войны.

К слову, Лебединцев не первым из археологов работал на Завьялова. В конце 20-х годов прошлого века там копал руководитель одной из песцовых ферм некто В.П. Сторчак, и он нашёл несколько древних изделий из камня, кости, глины и дерева ещё токаревской культуры (его коллекцию потом описал Владимир Огородников, сильно пострадавший в 1933 году по сфальсифицированному делу «Автономная Камчатка»). В начале 30-х на Завьялова раскопками занимался Максим Левин (его коллекция и сейчас хранится в одном из московских музеев), ставший впоследствии очень крупным этнографом. А в 46-м году островом заинтересовался будущий академик Алексей Окладников (он, к слову, прибыл тогда в Магадан не с пустыми руками, а с ходатайством академика Бориса Грекова, благодаря чему всесильный начальник Дальстроя Никишов дал команду выделить археологу в помощь двух заключённых). Ну и обязательно вспомнить раскопки, проведённые в 1959 году Русланом Васильевским.

Конечно, Лебединцеву хотелось найти следы более раннего времени, нежели древнекорякская культура. У него была мечта обнаружить новые стоянки, относящиеся уже к токаревской культуре (а это 8 век до нашей эры – 5 век новой эры) – в дополнение к тем, что находил на этом острове в бухте Находка Левин.

 

 

Да, в 2009 году Лебединцев продолжил свои работы на Завьялова и открыл две новые стоянки: «Пресное» и «Мыс Северный». И ему, кажется, сильно повезло: он вроде бы наткнулся и на следы токаревской культуры.

Тут что ещё надо бы добавить? Давние и новые раскопки Лебединцева до сих пор дают много пищи историкам для дискуссий, когда человек впервые появился в районе нынешнего Магадана и кем он был. По одной из версий, Примагаданье – это прародина коряков, а тунгусские племена пришли на Охотское побережье много позже. А с другой стороны, кем считать носителей токаревской культуры? Разве они имели отношение к корякам? Есть мнение, что древние «токаревцы» имели немало общего с палеоэскимосами, которые в давние времена перешли Берингов пролив и далее одна группа расселилась в канадской Арктике, а другая ушла в Гренландию. Но удастся ли когда-нибудь узнать истину?

Что сейчас на Завьялова? Выявленные Лебединцевым и его предшественниками восемь стоянок древних людей находятся под угрозой разрушения.

Естественно, учёный удручён. Вот в 2018 году на Завьялова завезли первую партию овцебыков. Они сейчас размножаются. Вроде хорошо. Но достаточно ли на Завьялова кормовой базы для них? Не порушат ли овцебыки в поисках кормов все археологические памятники?

В 2020 году на Завьялова выпустили ещё и первых завезённых семь снежных баранов. Объясняли это так: надо восстановить древнюю фауну региона. Но у Лебединцева вопрос: а кто решил, что снежные бараны раньше обитали на Завьялова? Лично он во время своих раскопок костей этих баранов не находил. У него есть подозрение, что снежных баранов сейчас разводят на Завьялова исключительно ради элитной охоты.

Вообще Лебединцева очень пугает, что на Завьялова сейчас взят курс прежде всего на организацию охоты для богачей. А на что охотиться? Раньше на Завьялова водились медведи (но не в огромном количестве), лисицы и кое-что по мелочи. Но есть опасность, что, если охота будет тут развиваться интенсивными методами, мишки быстро переведутся.

Кстати, уже сейчас идут разговоры об организации масштабной охоты на завезённых сюда краснокнижных животных. Но это уже за гранью.

 

 

Моё маленькое научное открытие,

или Что стояло за идеями выделения в хрущёвское время Чукотки из состава Магаданской области

 

А теперь о приятном. В конце магаданской поездки мне очень и очень повезло: я сделал небольшое, но для меня важное открытие. Дело вот в чём. Как историк я много лет занимаюсь в том числе изучением вопросов становления на Колыме и Чукотке, скажу так, нормальных, а не полувоенизированных органов партийной и советской власти.

Кстати, одно время мне интерес к этой теме пытался привить Николай Жихарев. Он когда-то опубликовал несколько работ о секретаре Первого Ревкома Чукотки Августе Берзине (не путать этого Берзина с первым директором треста «Дальстрой» Эдуардом Берзиным). А я в институте писал курсовую работу об участии бывших красных латышей в освоении Северо-Востока СССР. А впервые я лично пересёкся с Жихаревым возле Зубовской площади на квартире одного из старых большевиков, который помогал устанавливать советскую власть на Дальнем Востоке. Так вот Жихарев чуть-чуть рассказал мне тогда о своей судьбе, в том числе и о том, как в 1954 году Москва направила его в Магадан и, по сути, назначила секретарём недавно созданного обкома КПСС по пропаганде, и он по прибытии в бухту Нагаево сразу стал добиваться допуска в секретные архивы Дальстроя… Но поскольку я тогда хотел выудить из Жихарева только то, что касалось Августа Берзина, то многому другому, что рассказывал Жихарев, большого значения не придал, и со временем это многое другое из моей памяти выветрилось.

Когда я об этом сильно пожалел? В 21-м или даже в 22-м году. Штудируя в очередной раз некоторые рассекреченные материалы фондов Российского госархива новейшей истории (РГАНИ), я вдруг наткнулся на дело 142 из 32-й описи 5-го фонда с итогами рассмотрения в 1959 году обращения первого секретаря Горно-Алтайского обкома КПСС Николая Киселёва о выделении Горно-Алтайской автономной области из состава Алтайского края и подчинением этой области непосредственно Москве.

Сейчас не буду касаться всех мотивов этого обращения и чем всё это закончилось – это тема большой статьи. Тут скажу только об итогах. В сентябре 1959 года своё заключение на записку Киселёва дал заместитель заведующего отделом партийных органов ЦК КПСС по РСФСР Михаил Савастьянов. Он оценил идеи первого секретаря Горно-Алтайского обкома как ошибочные и вредные. 18 сентября его заключение было доложено двум секретарям ЦК КПСС: Алексею Кириченко и Николаю Мухитдинову. А через несколько месяцев последовали и оргмеры: в январе 1960 года человека с партийной работы сняли, и его отправили в местный пединститут.

Пока я остановлюсь на другом моменте. Просматривая материалы так называемого Горно-Алтайского дела, я вдруг поймал себя на мысли о том, что нечто подобное вроде бы имело место и в каких-то других регионах, но в каких, и что-то когда-то я на эту тему, кажется, уже слышал. В частности, что-то в середине 80-х годов мне говорил работавший в аппарате Совета Министров РСФСР Василий Увачан. Вроде какие-то попытки в этом направлении предпринимались на Ямале и на Таймыре. Якобы были вбросы с идеями создания Тобольской области и выделении из состава Красноярского края Эвенского и Долгано-Ненецкого округов. Правда, когда стал перелистывать обобщающую монографию Увачана 1984 года «Годы, равные векам» о судьбах народов Севера, я ничего подобного в ней не нашёл.

Ещё мне вспомнились мои студенческие беседы с Жихаревым: вроде что-то похожее он рассказывал и о Чукотке. Но детали тех бесед, повторю, из моей памяти улетучились. Сам же Жихарев давно умер. И у кого уточнять ту давнюю информацию, я не знал.

Я стал пересматривать десятки архивных дел в РГАНИ. Но нужная информация мне долго не попадалась. Позже я сделал запрос в Магаданский архив. Мне ответили: никакие материалы по интересующей меня проблеме у них не выявлены.

И вот я сам прилетел в Магадан. И, будучи у председателя областной думы историка Широкова, поинтересовался: так ставились ли в конце 1950-х годов вопросы о выделении Чукотки в самостоятельный регион. Широкова мой вопрос поставил в тупик. Он ничего об этом не слышал, хотя за десятилетия своей исследовательской работы перелопатил столько архивов, что не сосчитать. Поразмыслив, Широков добавил, что даже постановка такой темы в конце 50-х годов была невозможна – хотя бы потому, что все местные руководители были здравомыслящими людьми и понимали, чем лично им могла угрожать уже одна такая идея.

Тем не менее я после встречи с Широковым пошёл в архив и поназаказал десятки дел. И в одном из них – а именно в деле 476 из 5-й описи фонда П-21 – я нашёл искомое: попытка выхода Чукотки из состава Магаданской области всё-таки предпринималась. Инициировал её весной 1957 года второй секретарь Чукотского окружкома КПСС Георгий Безруков. А он был человеком весьма неглупым, с интереснейшей судьбой и к тому же для Чукотки не случайным.

Безруков начинал на Чукотке учителем. Первым местом его работы была школа в селе Островское (а это село находилось чёрт те где – в Восточно-Тундровом районе). Потом его направили в Марково: он стал секретарём райисполкома. Так что жизнь народов Севера – прежде всего чукчей, эвенов и чуванцев ему была известна не по книгам. А в Чукотский окружком его перевели в 1956 году: он заменил переехавшего в Магадан на должность лектора обкома Михаила Куликова. Но перешёл Безруков не на первую, а на вторую позицию – второго секретаря окружкома (первым с 1954 года был выпускник Высшей партшколы Александр Грозин, а ранее – бывший первый секретарь Хабаровского крайкома комсомола Иван Петров, впоследствии сделавший большую карьеру в органах госбезопасности).

Теперь два слова о записке Безрукова. Она называлась «О некоторых постановочных вопросах в связи с дельнейшим развитием экономики и культуры Чукотского округа». Её объём – 16 машинописных страниц. Безруков, помимо выделения Чукотки из состава Магаданской области, поднимал темы организации геологоразведочного управления в округе, создания окружного строительного треста и другие проблемы. И особое внимание он обращал на состояние дел в традиционных отраслях коренных жителей – чукчей, эскимосов и эвенов.

Важный момент. Безруков предвидел некоторые упрёки Центра и Магадана, в том числе в некоем сепаратизме и разыгрывании национальной карты. Поэтому он заранее подготовил аргументы в пользу своих идей. Безруков писал:

«Выделение округа – назревший вопрос. Но когда заходит об этом речь, нас стремятся заподозрить в автономизме, в стремлении якобы изолироваться, отгородиться от всех и вся» (ГАМО, ф.п.-21, оп. 5, д. 476, л. 24).

Стремление выделить Чукотку в самостоятельную административную единицу с подчинением её непосредственно Москве Безруков объяснял необходимостью прежде всего повысить управляемость округом и, скажем так, раскочегарить экономику отдалённых районов. Но он не учитывал много разных факторов. На том этапе не столько Магадан нуждался в Чукотке, а как раз Чукотка очень нуждалась в Магадане.

Кстати, Безруков не исключал, что Москва ряд его инициатив могла забаллотировать. Поэтому он заранее подготовил запасной вариант. В случае не принятия его плана по созданию на Чукотке отдельного, не зависевшего от Магадана совнархоза, Безруков предлагал рассмотреть проект с отнесением Чукотки к Приморскому, а не к Магаданскому совнархозу. Ему казалось, что для экономики отдалённых районов Севера это будет полезней.

Что интересно?! Первый вариант своей записки Безруков 12 апреля 1957 года вынес на обсуждение бюро Чукотского окружкома, после чего с внесенными поправками он отправил её сразу в Москву, причём на имя первого лица – Хрущёва, а Магаданский обком лишь поставил в известность, но ничего с ним не согласовывал, что даже тогда было нонсенсом, ибо партийную иерархию в ту пору никто не отменял.

 

 

Повторю: я сейчас не разбираю, прав был Безруков или нет. Это – тема целого исследования. В данном конкретном случае важен сам факт, который ещё предстоит осмыслить (и всё-таки забегу вперёд: если вспомнить, что Чукотка из себя представляла в 1957 году, её выделение в самостоятельный регион ничего хорошего на тот момент бы не принесло, во всяком случае для экономики тех мест).

И как на инициативы Безрукова отреагировали Магадан и Москва? Я в архивах ответа на этот вопрос ещё не нашёл. Мне пока попалась лишь резолюция руководства Магаданского обкома: «т. Оглезнёву». А кто такой Оглезнёв? В 1957 году Григорий Оглезнёв занимал должность заместителя заведующего промышленно-транспортного отдела обкома КПСС и в этом качестве курировал по партийной линии горнодобывающую промышленность. Но он слабо разбирался в традиционных отраслях чукчей и был далёк от проблем культуры народов Севера.

К кому записка Безрукова попала в Москве, этого выяснить пока не удалось. Но можно предположить, что Кремль инициативы Безрукова в восторг не привели. Однако никаких оргмер тем не менее ЦК не принял. Почему?

У меня на этот счёт есть три версии. Первая: с идеями выделения национальных округов и автономных областей из состава регионов тогда носился не один Безруков. Их выдвигали также партаппаратчики Ямала, Таймыра и некоторых других территорий. Поэтому совсем отмахнуться от высказанных Безруковым предложений и уж тем более карать авторов разных планов тогда было нельзя. Москве проще было все эти идеи замотать.

Вторая версия. Поступления из северных регионов проектов по новому административно-территориальному устройству наложились на попытки свержения Хрущёва. И в той ситуации Кремлю оказалось не до прожектов партаппаратчиков Анадыря, Дудинки, Тобольска и других городов Сибири и Севера. Хрущёв был озабочен прежде всего удержанием власти.

И третья версия. Нельзя исключать, что тогдашние руководители Чукотки, в частности Грозин и Безруков, тем не менее очень устраивали тогдашнего хозяина Магаданской области Абабкова, который попробовал их защитить перед Москвой.

Другое дело, что Абабков уже сам висел на волоске. Он в какой-то момент рассорился с влиятельнейшим заведующим отделом партийных органов ЦК КПСС по РСФСР Чураевым, который, видимо, мог настроить против него сразу двух секретарей ЦК – Аверкия Аристова и Леонида Брежнева. Не случайно осенью 1957 года Чураев командировал в Магадан двух своих сотрудников: Севастьянова и Войтова с задачей накопать на Абабкова компромат. Одновременно встал вопрос и о смене руководства на Чукотке. Причём смотрите: если в Магадане Кремль Абабкова заменил на местного кадра – на Павла Афанасьева, то в Анадыре на первую роль был выдвинут не свой аппаратчик: Москва прислала человека со стороны – инструктора ЦК КПСС Василия Ботыгина. И только после кадровой революции у кадровиков дошли руки и до Безрукова: его по-тихому перевели с понижением в Магадан (он стал замзавом какого-то отдела в обкоме), а потом отправили в горняцкий посёлок Сусуман, лишив его какого-либо серьёзного влияния на экономику и культуру Магаданской области.

 

 

Так на кого работал Лаврентий Берия?!

 

Теперь о спорных вещах.

До сих пор среди историков – и не только среди них – не утихают споры о том, кем же считать Лаврентия Берия – палачом или созидателем.

Вспоминаю своих родителей. Они никогда не давили на меня в плане оценок на прошлое, и я очень долго судил обо всём так, как нам рассказывали школьные учебники и наши учителя. А в мою школьную пору 37–38-й годы подавались как пик незаконных репрессий, которые принято было связывать с именами прежде всего Ежова и Берии (хотя Сталин тоже задевался). Но я тогда не слышал, чтобы кто-то шёл дальше и доходил бы до Ленина: разговоры об этом пошли уже в горбачёвскую перестройку.

Но при чём тут мои родители? А вот при чём. Когда кто-то при моей маме вовсю расходился и начинал последними словами ругать Сталина, мама только горько вздыхала, а потом всем напоминала, что в войну-то люди поднимались в атаку, однако, с именем Сталина, а не кого-нибудь другого. И мама тут не повторяла чьи-то слова. А она всё это в войну сама не раз видела (хотя конкретно про войну и своё участие в ней рассказывать не любила).

А папа? Он вообще-то оберегал нас с сестрой от большой политики. Но иногда и у него вырывались ещё те характеристики. Помню, кто-то при нём стал хаять Берию. Я, от горшка два вершка, тоже влез в разговоры взрослых и поинтересовался у них, так на какую же разведку работал Берия – мусаватскую или английскую. Но отец вместо того, чтобы уточнить, сердито заметил, что он-то, может, уже и не застанет то время, а я-то точно стану свидетелем того, как Берию начнут поминать героем. Я, когда эту отцовскую реплику услышал, впал в ступор: как это – чтобы садист Берия – и вдруг оказался бы рыцарем.

Но вот пролетело несколько десятилетий. И сейчас я понимаю, что мой папа не так уж далёк был от истины.

В эту поездку в город своего детства я, работая в фондах Государственного архива Магаданской области по своим темам, неожиданно для себя наткнулся на десятки приказов за подписью Берия о, вы не поверите, развитии Колымы. Смотрите: не только по делам ГУЛАГа. Берия, как я убедился, много занимался ещё и вопросами развития Колымы.

Почему Берия с конца 30-х годов плотно занимался Колымой? Отчасти всё объяснимо. В начале 1938 года Сталин принял решение реформировать созданные в конце 1931 года особый трест с особыми полномочиями «Дальстрой» и подчинить его НКВД. А кто в конце 1938 года стал новым наркомом внутренних дел? Правильно: Берия. И он сразу стал вникать в проблемы Колымы.

Уже 27 февраля 1939 года Берия отдал два распоряжения начальнику Дальстроя комиссару госбезопасности 2 ранга Карпу Павлову.

Первое распоряжение за номером 838 касалось создания транспортной инфраструктуры. Берия поставил вопрос о необходимости прокладки на Крайнем Севере железной дороги и новых автомобильных трасс.

Приведу полностью текст его приказа Павлову. Читаем:

«Хозяйственно-политическое освоение Колымско-Индигирского края требует круглосуточной прочной дорожной связи с железнодорожной сетью Союза ССР.

Эта необходимость диктуется, как соображениями экономического порядка, так и политического. Такой формой связи может быть только железнодорожная связь, единственно способная обеспечить и политические задачи освоения края, и его богатейшие экономические возможности.

Поэтому при проектировании и постройке шоссейных дорог из района строительства в западном направлении на Якутск необходимо предусмотреть возможность укладки по полотну будущих шоссейных дорог и по их мостам железнодорожного пути с пропуском поезда с паровозом «Э», т.е. под нагрузку Н = 6,5.

От Якутска возможен выход железнодорожной линии на юг через Алдан на станцию Тында, где она присоединится к будущей Байкало-Амурской магистрали. Через Тынду по существующей уже линии Тында-Тахтамыгда будет осуществлён выход на двухпутную существующую магистраль.

Для возможности укладки железнодорожного пути необходимо радиусы кривых полотна шоссейной дороги делать не менее 600 мт., а в трудных горных условиях не менее 300 мт. Предельный уклон шоссе назначить не более 15 тысячных.

Там, где имеется лес, можно допустить постройку деревянных мостов.

Ваши соображения и все материалы, связанные с определением дорог с выходом их на запад, направьте мне» (ГАМО, ф. р.-23, оп. 1, д. 418-а, л. 26).

Во исполнение этого распоряжения Павлов вскоре дал команду ускорить введение в эксплуатацию Таскинской железной дороги, проработать вопрос о строительстве узкоколейки от морпорта в бухте Нагаево в глубь колымской тайги – для начала до посёлка Палатка, а это почти сто километров (само строительство началось весной 1940 года, но не от морпорта, а от механического завода, с сооружением семи станций).

 

 

Забегая вперёд, скажу: пока Берия был жив, железнодорожный транспорт на Колыме усиленно развивался. Однако после расстрела Берии многое стало сразу же пересматриваться, в том числе и в Дальстрое. Как утверждал один из первостроителей Колымы, власть тогда искусственно довела железную дорогу Магадан–Палатка до нерентабельности и в 1956 году её окончательно ликвидировала. И только сейчас в стране вновь появилось понимание необходимости создания на Колыме железнодорожной инфраструктуры.

Второе распоряжение Берия за номером 839 касалось уже разработки золотых россыпей и руд, добычи драгоценных металлов и создания новых промышленных производств. Читаем:

«Товарищ СТАЛИН и Правительство рассматривали итоги работ «Дальстроя» за 1938 год и наметили пути дальнейшего развития добычи золота и олова, и максимального использования всех минеральных ресурсов Колымского и Чукотского месторождений.

Установленный Правительством на 1939 год план добычи 79,9 тонн химически чистого золота и 500 тонн олова полностью обеспечивается отпущенными Дальстрою средствами, материалами и оборудованием.

Товарищ СТАЛИН придаёт огромнейшее значение дальнейшему развитию золото и олово-добычи и всему комплексу хозяйственного развития Колымского края и Чукотки.

Следствием его внимания и заботы является награждение работников «Дальстроя» и огромная материально-техническая помощь, направленная на обеспечение программы работ 1939 года и улучшение материального положения работников «Дальстроя».

Всё это обязывает Вас лично и всех работников Строительства Дальнего Севера полностью выполнить обязательства, вытекающие из решения ЦК ВКП(б) и Совнаркома Союза ССР и оправдать оказанное Вам товарищем СТАЛИНЫМ и Правительством высокое доверие.

Работникам «Дальстроя» необходимо сосредоточить внимание на следующих работах:

1. Развернуть в Колымско-Индигирском и Чукотском районах интенсивные геолого-поисковые и разведочные работы с тем, чтобы в течение 1939–41 г.г. создать разведанные запасы, обеспечивающие программу по добыче рассыпного золота и олова не менее чем на 2 года вперёд и по добыче рудного золота и олова не менее чем на 5 лет вперёд. Без такой перспективы невозможно строить план дальнейших капиталовложений.

В проведении геологоразведочных работ особое внимание уделите выявлению месторождения рудного золота и олова с расчётом повышения их удельного веса и общей добыче металл. Отдельные, наиболее трудоёмкие элементы разведок нужно максимально механизировать.

2. Форсировать геолого-поисковые, разведочные и эксплуатационные работы по углю, ставя перед собой задачу полного удовлетворения всех нужд «Дальстроя» по углю за счёт местных ресурсов и прекращения завоза угля на Колыму с 1941 года.
3. В целях сокращения завоза рабочей силы развивать механизацию трудоёмких работ особенно в следующих направлениях: при вскрытии торфов широко практиковать взрывные методы в соединении с экскаваторными работами и механической откаткой отвалов. При добыче золото и олово-содержащих песков применять экскаваторы с транспортерной доставкой песков к промывочным приборам. С 1939 года приступить к внедрению на Колыме новых более эффективных методов гидравлической разработки россыпей и развивать их в последующие годы. Приступить к разработке золото и олово-рудных месторождений, широко используя механическое бурение и механическую откатку руд.
4. Обратить серьёзное внимание на борьбу с потерями металла при разработке россыпей и руд. Для этой цели организовать систематический контроль за технологическим процессом. При извлечении золота и олова из россыпей применять, где это необходимо по характеру песка и металла, более совершенные промывные приборы, отсадные машины и концентрационные столы. Для более интенсивного и полного извлечения металла из руд применять современные обогатительные и золото-извлекательные фабрики американского типа, для чего в 1939 году приступить к проектированию и строительству этих фабрик.
5. В целях развития производства местных стройматериалов в 1939 году приступить к проектированию и строительству: цементного и известкового заводов; механизированных кирпичных заводов; заводов по ремонту горного оборудования; завода взрывчатых веществ; кислородного завода и других предприятий местной промышленности.

Мною дано указание ледовым рейсам в марте и апреле с.г. забросить Вам всё наиболее нужное оборудование, материалы и предметы снабжения.

Рабочая сила будет направляться в просимые Вами сроки.

Ваши мероприятия по выполнению плана 1939 года и подготовительных работ на 1940 год сообщите мне к 1-му мая с.г.» (ГАМО, ф. р.-23, оп. 1, д. 418-а, лл. 27-30).

К слову, в том 39-м году Кремль существенно расширил территорию Дальстроя, передав в его ведение Чаунский и Чукотский районы.

Но правда такова, что планы Кремля Дальстрой тогда не выполнил. Вместо 79,9 тонн химического золота было добыто всего 66,3 тонны. Но не потому, что все плохо работали. Летом 1939 года в регионе случилась серия сильнейших наводнений, которые затопили почти десять крупных приисков и размыла много дорог.

К слову: когда начался разгул стихии, одним из первых к стратегическому мосту через реку Колыма прибыл начальник Дальстроя Павлов. Он у этого моста провёл под проливными дождями практически двое суток. Мост удалось спасти. Но здоровье оказалось подорванным. Павлов потом вынужден был уехать на лечение в Москву. Позже Павлов хорошо проявил себя в качестве начальника двух главков НКВД: оборонительных работ и строительства шоссейных дорог. Но когда настали другие – хрущёвские – времена, Павлов пустил себе пулю. Почему? Он посчитал себя причастным к массовым репрессиям?

Ещё раз повторю: при Павлове Дальстрой добился немалых успехов. Но надо честно говорить и о цене достигнутого. Большая часть золота при Павлове была добыта силами заключённых (к концу 1939 года в лагерях Севвостлага находилось 163 175 человек, из них 70 492 завезли на Колыму именно в 1939 году). Вольнонаёмных же из числа завербованных в 1939 году в Магадан прибыло лишь 3654 человек.

Так что всё было, как теперь говорят, неоднозначно. Подвиги и подлости нередко соседствовали.

 

 

Мой друг уехал в Магадан…

 

Но шляпу, как предлагал Высоцкий в 1965 году, сегодня мы снимать не будем. Впрочем, начну не с этого.

В Магадан я прилетел в аэропорт «Сокол» имени Владимира Высоцкого, и из него же улетал. Уже после моего отлёта в новый аэровокзал на третий этаж перенесли из старого скульптуру Высоцкого, выполненную магаданским художником Юрием Руденко. Почти такая же скульптура работы Руденко уже несколько лет стоит в Магадане и в парке на берегу бухты Нагаево.

 

 

Как к этому относиться? А вот тут я бы разбил вопрос на две части. Я считаю, что в Нагаево скульптура вписалась очень органично. А в аэропорту «Сокол»? Не уверен. Но даже не это меня смущает.

Я не думаю, что власть в 2017 году поступила правильно, присвоив магаданскому аэропорту «Сокол» имя Высоцкого. Хотя бы потому, что Высоцкий был в Магадане всего сутки и за эти сутки на жизнь Колымы никак не повлиял и ничего на Севере не изменил. Кстати, в Магадан в разные годы на недолгий срок прилетали второй космонавт Герман Титов, олимпийский чемпион боксёр Попенченко, писатель Константин Симонов, президент Академии наук СССР Александров, председатель советского правительства Алексей Косыгин… Но это же не стало основанием в их честь называть значимые объекты столицы Колымского края.

Если кто и заслужил увековечения в Магадане, то это прежде всего один из первооткрывателей колымского золота геолог Юрий Билибин и писатель Олег Куваев, который придумал региону литературное имя – Территория.

Но вернусь к посещению Магадана Высоцким. Это было в марте 1968 года. Сейчас много копий сломано по поводу той поездки. Первый канал телевидения летом 2026 года в программе о Колыме утверждал, что Высоцкий провёл в Магадане три дня. Другие слышали только про одни сутки. А где правда?

Я по возвращении в Москву специально позвонил поэту Игорю Кохановскому, к которому, собственно, и прилетал Высоцкий: они приятельствовали с седьмого класса и потом вместе сдавали экзамены в Московский инженерно-строительный институт, и оба поступили, правда, Высоцкий после первого семестра оттуда ушёл, решив, что с выбором профессии ошибся (Кохановский свою ошибку с институтом осознал много позже). Он в разные годы появление Высоцкого в столице Колымского края подавал в разных вариациях. А как подал в этот раз?

Сначала преамбула от Кохановского. В его нынешнем изложении всё начиналось так. Высоцкий должен был лететь в Одессу, где снимался фильм «Интервенция», но в Одессе шла пурга, по радио дали объявление о задержке рейса, и в этот момент к выходу на лётное поле не спеша двигались четыре молоденькие красивые девушки в форме бортпроводниц. Высоцкий стал заигрывать: куда такие красивые собрались? «В Магадан». «А меня возьмёте с собой?» «Если командир разрешит, то почему бы и нет». А командир разрешил.

Маленькое отступление от разговора, который у меня состоялся с Кохановским после моего возвращения из Магадана.

После приземления в аэропорту «Сокол», который находился в пятидесяти шести километрах от Магадана, лётчики позвали Высоцкого в присланный за ними автобус, и все поехали в город. Сошёл столичный гость у автовокзала и сразу отправился на Пролетарскую, где тогда размещалась редакция «Магаданского комсомольца» и где с 1965 года работал друг его детства.

Тут на что следовало бы обратить внимание? Дело происходило в воскресенье, то есть в выходной день. К тому же уже вечерело. Но Высоцкий был уверен, что в этот неурочный для многих час он, тем не менее, своего приятеля обязательно в редакции застанет. На чём основывалась эта уверенность? Высоцкий судил о редакционных буднях по Москве. Ведь в столице во всех крупных изданиях всё начинало бурлить, как правило, как раз после шести вечера, когда по линии ТАСС начинали поступать последние новости из Кремля и нужно было перевёрстывать чуть ли не все уже готовые полосы. И суета продолжалась до полночи, а то и дольше – до тех пор, пока номер не запускали в печать. Но, как оказалось, в Магадане многое было устроено иначе: магаданские редакции жили в других ритмах. К тому же в воскресные дни все магаданские редакции замирали, ибо следующие номера выходили не в понедельник, а во вторник. Правда, Кохановский, спустя годы, не в устных, а в печатных воспоминаниях ошибочно утверждал, что в день приезда своего московского друга он дежурил по номеру и до ночи почти без отлучек находился в типографии.

Так вот, добравшись до «Магаданского комсомольца», Высоцкий, естественно, в редакции никого не застал. Все кабинеты пустовали. Но зато людно было в соседнем с редакцией «крыле» здания: там Эдуард Ахназаров принимал зачёты по политэкономии у студентов Заочного юридического института. Ахназаров впоследствии рассказывал, что когда Высоцкий зашёл в аудиторию, он принял его за студента и уже начал диктовать ему вопросы для зачёта, а тот вдруг перебил его и стал интересоваться, где найти Кохановского. Ахназаров посоветовал позвонить Виктору и Нине Кошелевым (Виктор работал вместе с Кохановским в газете). Однако Виктор воспринял звонок Высоцкого как розыгрыш и разговаривать с ним не стал, сразу бросив трубку. Высоцкий вынужден был снова набрать номер Кошелева. А во второй раз трубку взяла жена Виктора – Нина: она работала библиографом в областной библиотеке. Не дожидаясь ответа, Высоцкий сразу выпалил: «Ну ты-то меня узнаёшь? Это правда – я, Высоцкий». А Кошелева уже и сама поняла, что это был именно Высоцкий, а не кто-то другой: они встречались годом ранее в Москве, когда она прилетала в Москву в командировку и останавливалась у матери Кохановского, а Высоцкий, выполняя телефонную просьбу друга детства, устроил ей посещение в Театре на Таганке спектакля «Емельян Пугачёв».

Естественно, Высоцкий первым делом поинтересовался, где найти Кохановского. Виктор Кошелев растерялся: он о похождениях своего коллеги по редакции почти ничего не знал. Но в курсе всех муз Кохановского оказалась его супруга.

Звонок Высоцкого застал Кохановского врасплох. Он тут же вынужден был помахать ручкой одной подруге и вскоре уже с другой своей музой по имени Светлана, которой до этого, кстати, не раз предлагал пожениться (а Кошелева, к слову, вместе с ней работала в библиотеке), побежал на встречу с московским гостем, и потом они все вместе отправились к Кошелевым, поскольку собственного угла Кохановский в Магадане ещё не имел и ему негде было принимать столичного приятеля.

Что было дальше? Я об этом впервые узнал в начале двадцатых годов от Нины Львовны Кошелевой. По её словам, Высоцкий, Кохановский и Светлана завалились к ним в хрущёвку на Карла Маркса довольно-таки поздно, часов в одиннадцать вечера. Гостившая у Кошелевых мать Виктора – Зоя Афанасьевна – сразу бросилась на кухню готовить деликатес – оленью печень. Ну а мужики тут же взялись отмечать неожиданную встречу.

Одни утверждали, что Высоцкий явился к Кошелевым уже в разобранном состоянии. Другие говорили, что набрался московский гость позже, а поначалу он был трезв как стёклышко.

Понятно, что почти всё время в квартире Кошелевых рядом с Высоцким находился Кохановский. А кто ещё? И когда Высоцкий от Кошелевых стал звонить местным связисткам и просить его соединить то с Парижем и именно с Мариной Влади, то с Москвой, чтобы переговорить с тогдашней своей женой Людмилой Абрамовой? А когда Кохановский повёл бывшего однокашника гулять по городу и показывал ему бухту Нагаево? На рассвете или уже следующим днём?

Как сейчас выясняется, точная хронология пребывания Высоцкого весной 1968 года в Магадане до сих пор не составлена. Но сколько продолжает бытовать мифов!

В эту поездку в Магадан я вычитал в одном краеведческом сборнике «Свидетельствуем историю» о том, как Высоцкий будто бы 25 марта 1968 года выступал на обкомовской даче, на Снежной Долине, перед новым первым секретарём Магаданского обкома КПСС Сергеем Шайдуровым. Якобы дело было так. Шайдуров, когда ему доложили о прилёте Высоцкого, сначала по своим каналам разведал, к кому и зачем прибыл артист, а потом связался с комсомольским вожаком области Андреем Серединым и чуть ли не приказал тому срочно доставить гостя в его резиденцию. Боясь ослушаться партийного начальника, Середин явился к Кошелевым и попросил проводить его к Высоцкому. Так тот чуть не выматерил комсомольского функционера: мол, перед партбоссами не пою. Что делать? Сконфуженный Середин тогда вызвал в коридор Кохановского и стал объяснять тому, как Шайдуров за отказ Высоцкого попеть перед первым лицом области мог покарать всю редакцию «Магаданского комсомольца» и лично Кохановского. И в итоге Кохановский упросил бывшего однокашника отправиться на Снежку и выступить перед первым секретарём обкома.

Но что в этом мифе правда, а что ложь? Начну с того, что Середин был первым секретарём Магаданского обкома комсомола с 1972 по 1975 год. А какую должность он занимал в 1968 году, выяснить пока не удалось.

Кохановский изложил мне свою версию. По его словам, Шайдуров действительно звонил с дачи, но не Середину, а редактору «Магаданского комсомольца» Василию Яковлеву, и уточнял, действительно ли в Магадан прилетел Высоцкий, где или у кого он остановился и сможет ли дать в Магадане концерт. «Но ни о каком концерте, – заявил Кохановский, – и речи быть не могло, поскольку Володя находился в разобранном состоянии».

Кохановский ещё добавил, что все дни Высоцкий и он провели в квартире Кошелевых. «Я, правда, в понедельник с утра сбегал в редакцию, – сообщил он в этот раз, – и попросил своего редактора на пару дней меня отпустить, пообещав позже за эти два дня всё сполна отработать. И Яковлев пошёл мне навстречу. Да, ещё помню, что все эти дни нас очень вкусно кормила мать Кошелевой – она ведь была коком на кораблях. А потом дозвонился Золотухин и сообщил, что в Москве горел какой-то фильм, в котором Высоцкому что-то надо было озвучивать. И Володя срочно засобирался в аэропорт».

Но не спутал ли Кохановский что-то за давностью лет? Возьмём «Магаданский комсомолец». Яковлева весной 1968 года в Магадане уже не было: его ещё осенью отправили в Москву учиться в Высшую партийную школу. Другое дело, что, да, именно Василий Яковлев в 1965 году принимал Кохановского в газету. А во время приезда Высоцкого в Магадан за главного редактора в «Магаданском комсомольце» был двоюродный брат Кохановского – Александр Бирюков.

Я перезвонил в Санкт-Петербург Нине Львовне Кошелевой, в чьей квартире Высоцкий останавливался, когда прилетал в Магадан, и поинтересовался, можно ли Кохановскому сегодня верить. А она сразу категорически заявила: «Игорь, видимо, всё забыл. И Высоцкий перед Шайдуровым песни не пел». И тут же Кошелева пожаловалась, что устала в последние лет пятнадцать опровергать всякую чушь. «Тут до меня дошёл сюжет, который демонстрировали на магаданском телевидении. Показали Нагаево, какой-то барак, какие-то пьяные морды, стол, заставленный бутылками водки. Мол, вот где и в какой обстановке Высоцкий проводил время в Магадане. Но это – ложь».

Так сколько же дней Высоцкий в 1968 году находился в Магадане? Ответ Кошелевой последовал мгновенно: сутки. «Ну сами подумайте, – пояснила Нина Львовна. – А где Высоцкий спал в Магадане? У Кохановского? Но у Игоря тогда своего жилья не было. Он с рюкзаком и гитарой каждый вечер ходил от одних друзей к другим. Поэтому Игорь попросил меня и Виктора оставить Высоцкого на ночь в нашей хрущёвке».

Я попросил Нину Львовну уточнить: а кто же всё-таки в ту ночь у них был?

«Игорь встретился с Высоцким сразу после его звонка. Они вместе зашли за Светой – а Игорь незадолго до этого сделал ей предложение, но получил отказ – и затем отправились к нам на Карла Маркса. Следом за ними пришёл со своей женой Жанной Эдик Ахназаров. Он даже где-то раздобыл гитару. Сидели мы все долго: часов до четырёх утра. Потом Игорь повёл Высоцкого в бухту Нагаево. Они гуляли до самого рассвета. А утром и Игорю, и нам с Виктором надо было уже бежать на работу: начиналась новая рабочая неделя. Правда, я потом у Игоря в воспоминаниях вычитала, будто он после прогулок по Магадану повёл Высоцкого в баню. Я это подтвердить или опровергнуть не могу. Как и не могу сказать, водил ли Игорь потом Высоцкого к Вадиму Козину или нет (мне почему-то сейчас кажется, что у Козина их не было)».

Кошелева сочла нужным поправить сегодняшние устные воспоминания Кохановского и в рассказах о том, кто и кого в её доме кормил. «У нас, – уточнила она, – весной 1968 года гостила не моя мама (она никогда к нам с Виктором в Магадан не прилетала), а мама Виктора. А она, да, в те годы работала поваром на судах Дальневосточного морского пароходства, и её корабль в то время находился на ремонте в Магадане, и поэтому она была у нас. Я что-то хотела в тот вечер приготовить, но Витина мама сказала, что на кухне не может быть двух хозяек, и отправила меня к гостям».

Теперь перейдём к событиям понедельника. А это было 25 марта 1968 года. Утром Кохановский, по его словам, пошёл в редакцию отпрашиваться и захватил с собой Высоцкого. А Кошелева до сих пор жалеет, что никто в «Магаданском комсомольце» не догадался ни сфотографировать московского гостя, ни взять у него интервью.

Ездил ли Высоцкий на обкомовскую дачу и пел ли он перед первым секретарём обкома Шайдуровым? «Ничего такого не было», – отрезала Кошелева. А что было? «Это мы и все наши магаданские друзья, прибежавшие к нам домой, когда узнали о прилёте Высоцкого, очень хотели, чтобы Высоцкий дал в Магадане концерт. Тем более по понедельникам зал в театре всегда пустовал и поэтому площадку не надо было искать. Высоцкий сначала заколебался, а потом сказал, что если магаданское начальство разрешит, то он, пожалуй, в Магадане ради концерта задержится на один-два дня».

Вернусь к событиям понедельника. Днём Кошелева как обычно отправилась в библиотеку, а она тогда размещалась в здании театра (это для читателей по понедельникам библиотека отдыхала, а для сотрудников понедельник был обыкновенным рабочим днём). И к ней тут же бросилась её начальница Елена Сергеевна Малаховская. По её словам, все уже с ног сбились, разыскивая Высоцкого». А что случилось? Кошелева ещё подумала: неужели чиновники хотят уговорить Высоцкого дать в Магадане концерт? Нет, у чиновников таких планов не было. Оказалось, что в областное управление культуры, а оно тоже размещалось в здании театра, из Москвы пришла телеграмма: Высоцкого срочно вызывали на съемки.

Кошелева тут же перезвонила мужу в «Магаданский комсомолец». И вскоре Высоцкий в сопровождении Виктора Кошелева и Кохановского появились в театре. Они сразу прошли в приёмную начальника управления культуры, а тот даже не вышел к гостям, побоялся, и телеграмму Высоцкому вручила секретарша.

Кстати, а кто тогда в Магаданской области руководил культурой? Геннадий Каиров? «Что вы?!» – поправила меня Кошелева. – Каиров был замечательным начальником. С ним почти обо всём можно было договориться. А тогда культурой управлял Григорий Слюзко. Мужик он был видный, высокий, красивый, постоянно засматривался на всех наших молодых библиотекарш. А его жена считалась в нашем театре примой. Но и трусом этот Слюзко был порядочным. Он очень боялся встретиться с Высоцким и разрешить провести в Магадане его концерт (а вдруг обкому партии это бы не понравилось)».

Да, ещё одна деталь. В тот понедельник к Высоцкому очень рвалась с магаданского телевидения Галина Орлова. Она буквально умоляла Кохановского познакомить её с магаданским гостем. Кошелева ещё понадеялась, что Орлова сделает сюжет для местного телевидения. Но когда теледива пришла к Кошелевым, уставший Высоцкий уже лежал на тахте и спал, а разбудить его никто не решился.

Да, в тот понедельник Кошелева отпросилась с работы пораньше. Когда она пришла домой, Высоцкий ещё отдыхал. Позже мать её мужа – Виктора, призналась, что чуть ли не полдня она проговорила с Высоцким на кухне. Но о чём были их разговоры, это так никто и не узнал.

Потом к Кошелевым подтянулось и несколько гостей. Так, Кохановский позвал из Магаданского издательства Семёна Лившица и Людмилу Юрченко (последняя редактировала дебютный сборничек стихов Кохановского «Звуковой барьер»). Понятно, что Лившиц и Юрченко пришли послушать прежде всего Высоцкого. Но он прочитал лишь монолог из спектакля «Емельян Пугачёв», а играть на гитаре и петь заставил Кохановского.

Ну а вечером в понедельник Высоцкий уже улетел назад, в Москву. В аэропорту его провожали Кохановский и тогдашняя его муза Светлана Русанова, работавшая вместе с Кошелевой в библиотеке. К слову, после той поездки Высоцкий сочинил песню «Я расскажу тебе про Магадан».

Другие подробности. Вскоре после отъезда Высоцкого Виктор Кошелев из «Магаданского комсомольца» уволился. Но не только потому, что он уже перерос газету и хотел больше заниматься не фотографией, а прежде всего своими картинами. В редакции ему сказали, что пора вступать в партию. «Предложение поступило от зама редактора Сергея Белявого, – вспомнила Нина Львовна Кошелева. – Виктор съёрничал: а в какую, Серёжа, ты меня приглашаешь партию. Этого ему не простили».

Тут, видимо, надо добавить: в истории «Магаданского комсомольца» было только два человека, занимавших немалые должности, но так и отказавшиеся вступать в партию: Виктор Кошелев и Станислав Рыжов. Не вступила в КПСС и Нина Кошелева. И многие были удивлены: как в 1974 году её, беспартийную, могли назначить директором областной библиотеки.

А теперь ещё раз о Высоцком. Я не спорю: все детали короткого пребывания Высоцкого в Магадане интересны (хотя многое продолжает нуждаться в уточнении). Но это точно то, ради чего стоило магаданский аэропорт «Сокол» назвать его именем?

Напомню: в бухте Нагаево установили скульптуру Высоцкого. Вот это – правильное решение.

 

P.S. Наверное, надо бы ещё кое-что уточнить и добавить, но уже не сейчас: и так эта главка разрослась. Сделаю вставки позднее.

 

 

Татьяна Исаева продолжает дело своего деда – Ивана Калиты русской литературы

 

Ближе к концу магаданской поездки встретившийся мне на куваевском празднике писатель из Новосибирска Сергей Петунин (а его детство прошло в колымском посёлке Ола) предложил мне заглянуть в книжный магазин, где, по его словам, в продажу поступила огромная коллекция старых книг о Магаданской области. А я до этого уже был в книжном магазине «Одна история» у её владелицы Дарьи Чернявской (Абрамовой), но никакой букинистики там не заметил. Выяснилось, что мы с Сергеем имели в виду разные магазины. А как же так получилось? Меня ведь перед поездкой в Магадан уверяли, что книжная торговля в городе рухнула (хотя в конце советской власти там имелось шесть (!) магазинов). Неужели это были происки конкурентов?

Кстати, тот магазин, о котором вёл речь Петунин, находится в трёх шагах от моей гостиницы: тоже на улице Ленина, но на другой стороне, возле старого здания политехникума (там одно время размещался, кстати, штаб погранотряда). А хозяйничают в нём сёстры Екатерина и Наталья Моисеенко. И у этих сестричек действительно сейчас главную выручку делает букинистика и прежде всего старые книги первых магаданских писателей.

 

 

 

 

 

И знаете, кого мы с Сергеем встретили у сестёр Моисеенко?! Татьяну Ивановну Исаеву: она последнее десятилетие летает в Магадан каждое лето. Она первый раз приходила ко мне в объединённую редакцию еженедельника «Литературная Россия» и журнала «Мир Севера» лет двадцать пять назад, приносила фрагменты воспоминаний своих родителей, которые одно время сидели в колымских лагерях. И мы в первые наши встречи вели беседы в основном о двух тесно связанных с Колымой писателях – Варламе Шаламове и Валентине Португалове (они оба долго приятельствовали с матерью и отцом Исаевой).

Так вот: вдова Португалова – Любовь Васильевна (она жила в старой хрущёвке на Рублёвском шоссе, я несколько раз был у неё в гостях) в середине «нулевых» годов незадолго до своей смерти весь архив мужа передала Татьяне Ивановне. А она, став разбирать десятки папок, обнаружила, помимо всего прочего, тетрадки с переводами стихом Владимира Тымнетувге. Эти тетрадки во многом переворачивали наши представления о чукотской литературе. Ведь многие историки литературы отсчёт письменной чукотской поэзии на профессиональном, а не на любительском уровне долгое время вели со стихов Виктора Кеулькута и Антонины Кымытваль. Да, было известно, что в 1956-1958 годах стихами баловались ещё и несколько чукотских ребят, учившихся в Анадырском педучилище и принимавших участие в выпусках рукописного журнала «Юность». В эту группу входил и Тымнетувге. Но опубликованные на рубеже 50–60-х годов образцы его творчества литературоведами всерьёз не воспринимались. И вообще считалось, что Тымнетувге был в чукотской поэзии случайным человеком. Но это оказалось ошибочным мнением.

Из сохранившихся в архиве Португалова тетрадей видно, что Тымнетувге как поэт был, пожалуй, поярче и посильнее Кеулькута. Но почему Португалов в 60-е годы так и не отдал свои переводы в печать? После возвращения в Москву забыл про них? Или сосредоточился на других проектах?

Возвращаясь к Исаевой, скажу, что она поступила очень и очень благородно: не пожалела свои накопления и издала стихи Тымнетувге за свой счёт.

 

 

В архиве Португалова Исаева обнаружила и стихи некоторых сокурсников поэта, учившихся с ним в середине 30-х годов в Литинституте. В частности, ей попались стихи Александра Шевцова. Она и из них составила сборничек. Правда, что-то из вошедшего в этот сборник печаталось и ранее. Ну так что! В данном случае всё это пошло на пользу: читающий мир ещё раз вспомнил человека, который мог бы перед войной стать первым поэтом страны.

Жаль только, что Исаева не снабжает выпускаемые ею сборники подробными рассказами о поэтах и не делает обширных комментариев.

Кстати, весь ли архив Португалова уже разобран? Нет. Не весь. По словам Исаевой, она пока отложила в сторону стихи целого ряда поэтов, которые ей кажутся слабыми. Но как фамилии этих авторов? Ведь тут важны любые мелочи. У Португалова могли отложиться стихи кого-то из сокурсников, а значит, что-то может проясниться о том, чем жили и дышали студенты Литинститута из первого и второго наборов. Но в последнее время Исаевой уже не до Португалова: его архив она пока куда-то задвинула и, возможно, надолго. А по-хорошему этот архив давно уже следовало бы описать и выложить все описи в интернет.

В этот раз я ещё в Магадане завёл с Исаевой речь о её знаменитом деде – создателе первого «толстого» журнала в советской России «Красная новь» Александре Воронском, которого Вячеслав Полонский называл Иваном Калитой русской литературы (а продолжил этот разговор уже в Москве). Сейчас о Воронском уже многое известно. В частности, большущую работу провела Нина Малыгина, выпустившая недавно объёмную и очень насыщенную фактами монографию «Литературное окружение А.К. Воронского. Единомышленники и последователи».

Вообще об этой книге надо будет как-нибудь написать более подробно. Она стоит того. Малыгина перелопатила десятки архивных дел. Правда, она почему-то проигнорировала РГАНИ, в котором отложилось немало уникальных документов о Воронском. Я бы тут обратил внимание на письмо 25 писателей, поступившие в Кремль 20 февраля 1925 года. Это была реакция группы литераторов на решения Политбюро о замене в редколлегии «Красной Нови» Фёдора Раскольникова на Емельяна Ярославского и об обязании «т. Воронского работать в редакции». Партийное постановление эта группа расценила как «серьёзную политическую ошибку». А почему? Читаем письмо:

 

«Тов. Воронский в политике – троцкист. Когда началась внутрипартийная дискуссия, редактируемая Воронским «Красная Новь» не только не помогала партии, но являлась трибуной для проповеди троцкизма (пресловутая статья Даяна и др.) Когда открытая защита троцкизма оказалась невозможной, Воронский стал добиваться «нейтральности» «Красной Нови».

Отсюда, из политической линии Воронского, вытекает его литературная линия. Здесь ещё более грубо, чем в общей политике, Воронский является проводником мелко-буржуазного влияния на пролетариат. По нашему глубокому убеждению, ни один подлинный большевик не решится принять на себя защиту литературной позиции Воронского. Мы заявляем категорически: с большевизмом эта позиция несовместима.

Воронский – непримиримый враг пролетарской литературы, т.е. того молодого, на основе политического и экономического роста пролетариата, выросшего массового движения, которое является одним из показателей несомненности исторической победы рабочего класса.

Воронский – открытый представитель буржуазной и мелко-буржуазной литературы в советском государстве. Он сам на майском (1924 г.) совещании в ЦК партии выступал от имени попутчиков, он организатор попутчиков, он целиком находится под влиянием попутчиков (РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 163, лл. 34, 35).

 

Кто же тогда защитил Воронского от этих нападок? Я склоняюсь к тому, что прежде всего Фрунзе.

Кстати, я до последнего надеялся услышать от Исаевой какие-то неизвестные подробности о Фрунзе.

Почему меня это занимает? Дело в том, что в круг моих интересов давно входит и такая тема, как модели и механизмы управления советской культурой и литературой. Понятно, что Главные установки принимались в Кремле, а конкретно – на уровне Политбюро. Понятно и то, что значительная часть решений готовилась непосредственно партийными идеологами, к коим на разных этапах советской истории относились Жданов, Щербаков, Суслов и ещё несколько человек. Но ведь и другие члены Политбюро тоже регулярно вмешивались в вопросы искусства. От них тоже в культуре немало зависело. А что об этом известно? Скажем, о роли Фрунзе в выработке партийного курса в сфере литературы? Она была существенной или символической?

Напомню: в начале 1925 года Кремль включил Фрунзе в, скажем так, литературную комиссию Политбюро, хотя Фрунзе по должности тогда занимался в первую очередь военными делами. Это была случайность? Или именно военачальник каким-то образом должен был консолидировать разные писательские группы? Как бы это выяснить?

Что я пока точно знаю? Это то, что Фрунзе много лет приятельствовал с Воронским. А значит, по идее, он должен был не раз и не два беседовать с Воронским о литературе. Но что и где осталось от этих разговоров? Увы, Татьяна Исаева тут не в курсе. «Ведь ни моим родителям, ни мне, – призналась она, – большую часть архива деда, забранного у него во время второго ареста, так и не вернули. Сказали, будто всё пропало».

Но если участие Фрунзе в литературных делах пока просматривается весьма смутно, то наметились подвижки в изучении влияния на писательские сообщества другого члена Политбюро и тоже хорошего знакомого Воронского – Серго Орджоникидзе. Во всяком случае, становится более понятно, в каких направлениях следует сейчас повести поиски.

Ещё один вопрос у меня был к Исаевой: что родители рассказывали ей о своей учёбе в середине 30-х годов в Литинституте (а может, родители даже сами что-то успели написать о своём студенчестве), ибо в архивах пока мало что на эту тему находится. Я, к примеру, перелопатил в РГАЛИ сотни дел о Литинституте 30-х годов. Но о матери Исаевой пока обнаружил лишь всего четыре упоминания. Одно упоминание относится к июню 1937 года. Тогдашний директор Литинститута Матвей Борский, выступая на одном из собраний, коснулся изгнания неблагонадёжных студентов, в том числе и Галины Воронской.

 

«Её исключили из комсомола, – пояснил он, – мы её обрабатывали, она не поддавалась, взяли её в работу по комсомольской линии, потребовали её отношение к делам отца [Воронского обвинили в контрреволюционной агитации и арестовали в начале 1937 года. – В.О.]. Она начала вилять и виляла очень откровенно, поддерживая полностью отца, заявляя, что отец её самый честнейший человек в Советском Союзе. Её исключили из комсомола, а потом она была арестована» (РГАЛИ, ф. 632, оп. 2, д. 857, л. 18).

 

Но Исаева мне ни в чём тут не помогла. Тут меня ждал полный облом. По словам Исаевой, чаще всего она с родителями при их жизни говорила о Колыме и о деде. Мама ей много рассказывала также о Бабеле, Пильняке, Шаламове. А вот про Литинститут Исаева расспросить маму не успела. А теперь время уже не вернуть.

 

 

Борьба Константина Симонова за колымские стихи Португалова

 

Надо бы вернуться к фигуре Валентина Португалова. Я его упоминаю во многих своих публикациях лет, наверное, тридцать, если не больше. У меня собралось большое количество материалов о нём. Но пора бы уже подготовить основательную статью: Португалов того стоил.

Сейчас я хочу коснутся только одной темы: кто помог вытащить Португалова из забвения. Это был Константин Симонов. Они вместе в середине 30-х годов учились в Литинституте, только в разных семинарах: Португалов занимался у Юрия Добранова.

Нельзя сказать, что в студенчестве Симонова и Португалова сильно тянуло друг к другу. Да, у них было какое-то общение, иногда оба оказывались в одних и тех же компаниях, но это ещё не дружба. А потом за Португаловым пришли люди в штатском.

«Был арестован, – вспоминал на склоне своих лет Симонов, – и поэт с нашего курса Валентин Португалов, поклонник Багрицкого, ездивший к нему, ещё когда тот жил в Кунцеве, совсем мальчик – изящный, тонкий, красивый юноша, писавший тогда довольно вычурные, не нравившиеся мне стихи».

Надо сказать: среди тех, кто сыграл неблаговидную роль в судьбе молодого поэта, были и три других студента: поэты Екатерина Шевелёва и Михаил Матусовский и критик Александр Макаров.

Уже в Магадане Португалов получил второй срок. Позже он написал:

 

Я кайлом в мерзлоту вгрызался,

Вековые деревья валил,

Никакого труда не гнушался,

Чистый спирт словно воду пил…

 

Вспомнили Португалов и Симонов друг друга уже в 1960 году.

 

«Дорогой Костя! – написал Португалов своему бывшему сокурснику из Магадана 27 декабря. – Трижды пытался в Москве разыскать тебя и безрезультатно: то ты – в Аргентине, то в Сухуме, то в Америке. Очень жаль, что не повидались.

Живу в Магадане, работаю в Доме народного творчества, добрую половину года провожу на Чукотке, занимаюсь с чукчами, эскимосами, эвенами и коряками.

Посылаю тебе несколько наших работ: книжечку стихов молодых чукотских и эскимосских поэтов, записи песен и танцев. Думаю, что тебе это будет небезынтересно.

Вышла моя первая книга стихов, я её также посылаю тебе. Если сочтёшь возможным – отрецензируй, – буду тебе весьма благодарен.

Крепко жму руку и очень хочу увидеть тебя» (РГАЛИ, ф. 1814, оп. 9, д. 2076, л. 1).

 

Симонов откликнулся не сразу – лишь через месяц с небольшим. 1 февраля 1961 года он написал в Магадан:

 

«Дорогой Валя! Прости, пожалуйста, что отвечаю тебе с некоторым запозданием – немножко приболел. Спасибо за всё присланное, а в особенности за твою книгу. Как-то последние годы залез я целиком в роман, сейчас начал писать новый, и совсем отбился от стихотворной стихии, настолько, что иногда, читаю стихи и смотрю на них, как баран на новые ворота, а на читательских конференциях совершенно искренне отвечаю, что по моему сегодняшнему самоощущению вряд ли ещё когда буду писать стихи.

Так что судья из меня, как видишь, плохой. Но мне лично больше всего в твоей книге понравилась поэма «Человеку не спится». Понравилась и по существу, и по форме, и по ассоциациям, которые рождаются в голове, да и в сердце, если сердце способно на ассоциации. По-моему, это хорошая вещь. Чисто-поэтически, по-моему, многое хорошо сделано и в «Встречь солнца». Но внутренне это меня не особенно задевает. В молодости, наверное, понравилось бы больше всего это, а сейчас нет.

Чиркни мне, пожалуйста, не печаталась ли «Человеку не спится» где-нибудь в московских или ленинградских журналах, если нет, то я попробую это сделать задним числом и с удовольствием. Хотя я сейчас не редактор, а в таких случаях иногда бывает – руки коротки.

Осенью, возможно, приеду на Дальний Восток, тогда побываю в Магадане. Если же ты до этого времени окажешься в Москве, буду рад увидеться. На всякий случай мой телефон – не знаю знаешь ли ты его: Д7-27-21.

Крепко жму руку» (РГАЛИ, ф. 1814, оп. 9, д. 681, лл. 1, 1 об.).

 

Португалов был очень рад полученному письму. 10 апреля 1961 года он сообщил Симонову:

 

«Дорогой Костя!

Спасибо за письмо. Правда, получил я его только недавно, т.к. всё время ездил по сёлам Северо-Эвенского, Марковского и Анадырского районов. Вернулся в Магадан и по уши завяз в деле подготовки и проведения областного смотра художественной самодеятельности. На этом смотре Чукотка завоевала первое место, и я этому рад, потому что и я вложил туда много сил и времени.

Воспользовавшись твоим предложением, посылаю тебе «Человеку не спится». Ни в одном из московских и ленинградских журналов эта вещь не печаталась, была она только в книге, да в газете «Советская Чукотка».

Сергей Дмитриевич Раковский – один из первооткрывателей золотой Колымы, лауреат сталинской премии, Герой социалистического труда, тридцать лет отдал работе на Колыме, а сейчас живёт в Москве, болеет и хандрит. Очень хороший мужик, умница большой, много видел в жизни.

Письмо это тебе передаст моя жена и от всего нашего семейства «всучит» тебе маленький подарок. Считай это мелкой взяткой, ибо она непременно будет с тобой толковать о наших квартирных делах и просить, если у тебя есть такая возможность, помочь нам. Суть дела она тебе изложит обстоятельно и, может быть, ты действительно сможешь что-то сделать в смысле ускорения нашего переезда на тёплую московскую землю. Очень хочется, чтобы ребята росли в тепле, могли бегать летом без пальто, загорать и купаться.

Если будешь на Дальнем Востоке, то грех тебе будет не заехать к нам. А если выберешься к нам недельки на две, то можно будет слетать на Чукотку к уэленским или камчаланским чукчам и к нунямским эскимосам. На мой взгляд, это очень интересно.

Ну, желаю тебе здоровья и удачи!

Крепко жму руку» (РГАЛИ, ф. 1814, оп. 9, д. 2076, лл. 2, 2 об.).

 

Но перед Португаловым тогда стоял ещё один вопрос – приёма в Союз писателей. В Магадане поэту на словах всё в этом деле помогали. А в реальности?.. Не совсем понятную позицию заняла и Москва. В дело вынужден был вмешаться Симонов. Осенью 1961 года он обратился к рабочему секретарю Союза писателей России Сергею Сартакову.

 

«Дорогой Сергей Венедиктович! Звонил Вам несколько раз, но не дозвонился, – написал Симонов этому литфункционеру. – Посылаю Вам заявление и книги, живущего сейчас в Магадане, поэта Валентина Португалова, моего старого товарища ещё по литературному институту, много лет после 37 года пробывшего поневоле в отсутствии. Посылаю также свою рекомендацию к принятию его в члены Союза писателей, а также и другие рекомендации, в том числе и письмо из магаданской писательской организации, написанное в приёмную комиссию, насколько я понимаю, на имя Карцева.

К Вам большая просьба – учитывая некоторые обстоятельства жизни этого человека – поставить вопрос о его приёме так скоро, как это практически можно будет сделать» (РГАЛИ, ф. 2938, оп. 1, д. 773, л. 11).

 

Ну а вскоре Португалов наконец перебрался из Магадана в Москву, правда, поселили его почти у самой кольцевой дороги.

Вернувшись в столицу, Португалов собрал новую книжку и отправил рукопись бывшему однокурснику. 29 апреля 1963 года Симонов сообщил ему:

 

«Дорогой Валя! Извини, что немножко задержал с чтением твоей рукописи. Прочёл её самым внимательным образом. Думаю, что основа для книги есть, и книгу эту может, при наличии желания, выпустить издательство «Советский писатель».

Очевидно, некоторые из стихов раздела «Стихи давних лет», когда книжка уже образуется и у тебя у самого появится желание, <нужно> убрать. Они, как правило, много слабее всего остального. Я бы на твоём месте оставил только лучшие из них, больше, пожалуй, как знак работы того времени, чем как существенную часть книги.

Подумай над этим. Но может быть даже тебе и не нужно думать над этим сейчас, а надо думать тогда, кода ты сделаешь дополнение к книге. Очевидно, ты добавишь какие-то стихи в раздел, связанный с «Так было…» Во всяком случае я так тебя понял, когда мы говорили, и это будет, очевидно, верно.

Название книги – «Человеку не спится», по-моему, очень хорошее. Быть может, даже пренебрегая хронологией, стоит и начать всю книгу с этой прекрасной вещи. Впрочем, я в этом не уверен.

Это соображение все для тебя, а официальный отзыв в издательство, которым ты пользуйся по своему усмотрению, прилагаю. Может быть, тебе есть смысл, чтобы написал ещё отзывы, скажем, Виктор Тельпугов и кто-то ещё из поэтов, и потом сразу с тремя отзывами дать вещь в издательство. А в общем, делай, как тебе виднее.

Крепко жму руку. Я уезжаю сейчас, буду в Москве в первых числах июня. Звони, пожалуйста» (РГАЛИ, ф. 1814, оп. 9, д. 681, л. 2).

 

А что же Симонов написал издателям? Читаем:

 

«Я прошу издательство «Советский писатель» рассмотреть вопрос об издании книги стихов Валентина Португалова «Человеку не спится». Эта рукопись охватывает поэтическую работу автора за тридцать лет. Недавно, два или три года назад, у него вышла в Магадане его первая книжка стихов. Эта рукопись в какой-то мере является повторением той книжки, но она гораздо шире, объёмистее и даёт представление о всём пути поэта.

Считаю необходимым сказать здесь о том, что путь этот был очень трудный, трагический, что этот человек, поэт нашего поколения, наш товарищ по Литературному институту, в силу известных всем трагических обстоятельств и вопиющей несправедливости, допущенной по отношению к нему, совсем юношей уехал – не по своей воле – очень далеко и провёл там больше четверти века.

Книга в какой-то мере отражает его судьбу от юношеских стихов, которые мы помним по Литературному институту, и до зрелых, сегодняшних стихов и поэм. Были многие годы, когда он вообще не писал и не мог писать стихов, и некоторые из стихов, написанных впоследствии, в какой-то мере затрагивают именно эти годы. И это вполне закономерно для книги.

Книга неровная, в ней есть и более сильные и более слабые стихи, но в целом она отражает тридцатилетний путь поэта и тридцатилетний путь человека. И это отражение – отражение талантливое, темпераментное, истинно поэтическое.

Помимо многочисленных стихов в книгу входят три поэмы. Одна из них – современная, её названием названа и вся книга: «Человеку не спится». Эта вещь мне кажется очень сильной и проникновенной. Две поэмы связаны с историей завоевания Сибири, с историей научных открытий. Это поэма «Встречь солнца» и поэма «Витус Беринг», которая названа автором отрывком из поэмы, но, в сущности, это не отрывок, а конечно – поэма.

Это вещи, написанные очень крепко, густо, сочным языком и с большим своеобразием. Мне они кажутся очень существенным разделом в этой книге, в основном посвящённой всё-таки современности, нашему времени в широком смысле этого слова.

Я думаю, что такая книга Валентина Португалова, подводящая итог его тридцатилетней работы, имеет все права на издание в «Советском писателе».

Если у издательства впоследствии, при наличии общего положительного решения, возникнет желание, чтобы я участвовал в дальнейшей работе над этой рукописью, то я готов быть её редактором» (РГАЛИ, ф. 1234, оп. 20, д. 1640, лл. 1, 2).

 

Однако издатели стали волокитить. Симонов 17 апреля 1965 года вынужден был руководству «Советского писателя» напомнить о Португалове. Он сообщил им:

 

«После моего письма-отзыва, в котором я кстати сказать предлагал, если издательство этого захочет, себя в качестве редактора книги, на рукопись дали отзывы Александр Макаров, Сергей Наровчатов и Евгений Винокуров. Два первых отзыва так же как и мой – положительные, третий отзыв более суровый, но не отрицающий ряда достоинств книги.

После этого автору было направлено редакционное заключение с предложением пересоставить сборник, и письмо Егора Исаева, от 14 августа 1964 г., в котором указывалось, что рукопись не может быть включена в издательский план, но включается в план редакционной подготовки 1965 года.

На решение этого вопроса ушло, таким образом 16 месяцев – с апреля 1963 по август 1964 года.

В рецензиях на рукопись содержался ряд правильных замечаний, и я с своей стороны посоветовал Португалову пересоставить книгу – кое-что изъять из неё, кое-что добавить. Сейчас я прочёл эту рукопись заново. Она дополнена рядом новых стихов, в том числе интересной и очень своеобразно написанной поэмой «Две тетради»; ряд слабых стихов, а также ряд переводов с языков северных народов, которые не являлись сильной стороной книги, изъяты из неё.

Учитывая и нелёгкий путь автора и довольно длительную историю прохождения рукописи в издательстве, очень прошу Вас, Валентина Михайловна, лично взять над этой книгой шефство, чтобы она действительно оказалась включённой в редакционный план 1965 года и издательский план 1966 года» (РГАЛИ, ф. 1234, оп. 20, д. 1640, л. 21).

 

Только после этого издатели наконец заключили с Португаловым договор. Но книгу они выпустили лишь в 1968 году. Уверен, издай москвичи её раньше, поэтическая судьба Португалова могла бы сложиться несколько иначе.

 

 

Почему Арсеньеву не попался эвенский Дерсу Узала на Гижиге

 

В начале своего пребывания в Магадане я очень плотно общался с Павлом Ждановым, который лет двадцать тому назад основал своё издательство «Охотник». Правда, чуть ли не каждый вечер он меня предупреждал, что, если утром распорядится, то со знакомыми вертолётчиками улетит в сторону Гижиги или ещё дальше – ближе к Эвенску. А зачем?

Павел поделился своей мечтой: выпустить дневники великого Арсеньева за лето 1922 года. Но, прошу прощения, разве записи великого путешественника того времени – это редкость? Всё ведь не так давно вошло в первое полное собрание сочинений Арсеньева, которое выпустил большой подвижник из Владивостока Саша Колесов. «А у меня, – признался Жданов, – будет своя фишка». Какая? «Я сопровожу все дневниковые записи Арсеньева своими фотографиями тех мест, которые Арсеньев посетил в двадцать втором году». Но это уже совсем другое дело.

Интереснейшие фотосъёмки нынешней Колымы – это действительно изюминка большинства книг Пашиного издательства «Охотник». Хотя не могу удержаться от реплики. Фотографии – это здорово. Но мне во многих выпущенных Павлом изданиях не хватает подробных биографий авторов книг и обстоятельных комментариев к их дневникам.

Вот и путешествие Арсеньева летом 1922 года на Охотское побережье. Оно ведь до сих пор толком не изучено. А что говорить про мои школьные годы?! Хоть у нас и были очень интересные занятия по краеведению, но в рассказах про 22-й год наши наставники делали акцент на походы Чубарова и Вострецова и на разгром на Охотском побережье остатков, как тогда говорили, белогвардейских банд. Кстати, одна из наших наставниц тогда жила в Магадане в доме по проезду Вострецова. Про пребывание же в здешних краях автора легендарной книги о Дерсу Узала нам вообще ничего не говорилось. Да что вспоминать наше детство в середине 70-х годов? Я в Магадане этим августом встретился со своим ровесником большим интеллектуалом Виктором Леонтьевым – сыном известного этнографа Владилена Леонтьева. Мы с ним обсуждали планы подготовки к столетию его отца и в связи с этим вспомнили Жданова, но когда я сказал, что Жданов полетел снимать места путешествия Арсеньева, то Виктор удивился («А разве Арсеньев был в магаданских местах?»)

Конечно, я перечитал дневники Арсеньева за лето 1922 года. Но в них как бы поточнее сказать: много тумана. О причинах этого тумана я потом много что вычитал у Василия Авченко. Арсеньев во время своего путешествия на Охотское побережье как минимум дважды сталкивался с хозяйничавшими в округе людьми Валериана Бочкарёва, и оба раза находился на волоске от гибели. (Я надеюсь, что Василий ещё напишет о путешествии Арсеньева целую книгу. У него это может получиться очень здорово.)

Пора хоть что-то сказать об этом Бочкарёве. На нём как минимум гибель легендарного Сергея Лазо. Этого ни в коем случае забывать и прощать нельзя.

Вообще о последних днях Лазо надо бы написать отдельно. Мы ведь до сих пор не всё о нём знаем. Кстати, в 1967 году его судьба очень заинтересовала Андрея Тарковского: он даже в фильме о нём, снятом мужем его сестры – Александром Гордоном, сыграл маленькую роль, правда, попросив не указывать свою фамилию в титрах картины. А спустя почти шесть десятилетий на Колыму отправился племянник Андрея Тарковского – писатель Михаил Тарковский. И я не исключаю, что уже он попробует что-то написать про одного из убийц Лазо, жизнь которого трагически закончилась на Охотском побережье.

Напомню: когда летом 1920 года Бочкарёв после израсходования боеприпасов сдался в плен красным отрядам, то первое, о чём он попросил, – сохранить ему жизнь и отправить на польский фронт. И Дальбюро ЦК РКП(б) уже было готово пойти ему навстречу, но ловкий Бочкарёв сбежал и переметнулся к Временному Приамурскому правительству Спиридона Меркулова, который потом и направил его на Охотское побережье. А случилось это в 1921 году. Бочкарёв должен был помочь корнету Василию Коробейникову, который поднял восстание в Якутской области (через Охотск планировалось наладить снабжение отрядов Коробейникова). Так вот: к 1922 году Бочкарёв со своим отрядом занял почти всё Охотское побережье и чуть ли не всю Камчатку, а свой центр разместил не в Охотске, а в Гижиге. По некоторым данным, в его планы входило даже создание на Северо-Востоке самостоятельного государства. Но однажды часть отряда Бочкарёва организовала против своего командира мятеж. По одной версии: одни бочкарёвцы возмутились зверствами своего начальника. По другой: окружение Бочкарёва не могло поделить попавшую в их руки пушнину.

Не буду сейчас подробно рассказывать о всех причинах и последствиях мятежа. Лично для Бочкарёва всё в итоге окончилось плохо: он погиб весной 1923 года. Кстати, убили Бочкарёва не свои. Его после захвата Гижиги, во время дальнейшего наступления в районе Наяхана подстрелили красные.

Сейчас важно бы отметить другое. Бочкарёв при всех своих бандитских замашках предсказывал Охотскому побережью большую роль в экономике. Посетив бухту Нагаево, он собирался устроить там угольный склад и стоянки для морских судов. При ином раскладе именно Бочкарёв, наверное, мог бы стать основателем Магадана.

К слову, Арсеньев тоже видел у Охотского побережья большие перспективы. Правда, он считал, что в будущем транзит всех грузов в Колымский край будет осуществляться через Гижигу. А время на эту роль выбрало Магадан.

Да, а Павел Жданов полетел по Арсеньевским местам уже в середине августа. Он прислал мне по Максу сообщение: «На Вилиге гонял медведей». В Магадан Павел вернулся уже в день моего отлёта в Москву. Буду теперь ждать выхода в издательстве Павла «Охотник» дневников Арсеньева с его фотографиями.

 

 

 

 

И напоследок…

 

А напоследок вот что скажу. В году девяносто пятом я после поездки в Магадан написал три статьи: «Мёртвый город», «Брошенный на выживание отряд» и «Агония». Признаюсь: на тот момент я не видел у Магадана никаких перспектив.

В 99-м году я опубликовал ещё одну о городе своего детства статью: «Чуда не будет». О, как тогда на меня обозлились магаданский губернатор Валентин Цветков и его первый заместитель Вячеслав Кобец. А за что? За то, что я честно написал о том, как они занимались профанациями.

Самое печальное заключалось тогда в том, что первые лица Колымы больше думали о своих карманах, а не о развитии региона. Помню свои беседы с крупным золотопромышленником Ильёй Розенблюмом. Я не собираюсь сейчас идеализировать Илью Семёновича. Он, конечно, не был святым человеком и про свои интересы тоже никогда не забывал. И всё-таки Розенблюм по своей натуре был созидателем. А тогдашний губернатор? Все же в Магадане знали, кому люди с каждого бизнеса должны были отдать/перечислить семь процентов прибыли… О каком развитии после этого можно было вести речь?!

А что сейчас? Я увидел, что Магадан потихоньку оживает, а может, даже уже и ожил. У дорогого мне города, похоже, вновь появилось будущее. И это меня очень и очень радует.