Капсула времени

№ 2026 / 22, 05.06.2026, автор: Мария РЯХОВСКАЯ

 

В последние годы мы то и дело открываем капсулы времени: в годы юбилеев Комсомола, СССР, различных предприятий и заводов, восьмидесятилетия окончания ВОВ. Не все послания ещё открыты. Вот текст одного из них:

«… В годы войны, в лютую стужу, впроголодь, обжигая руки о раскалённый на морозе металл, работники Алтайского машиностроительного завода возводили корпуса и монтировали оборудование… Не забудем и их товарищей, пришедших в нетронутые степи Алтая и призвавших их к жизни!»

Роман Карпова (строго говоря, это не роман, а мемуары, хотя автор ведёт повествование от третьего лица), – та же капсула времени. Только исполненная в лирическом ключе. И повествует она о тех же алтайских тружениках, работавших до седьмого пота в колхозе или на заводе, клавших ли печи, как отец героя, или надорвавшихся, таская тяжеленные баки с похлёбкой, как его мать. В столовой города Бийска она кормила шоферов-дальнобойщиков, уходивших вниз, к Монголии по Чуйскому тракту – самой красивой дороге России… Как вспоминает автор, девушкам тех времён не пришло бы в голову искать жениха «богатого», искали «работящего». Сутью этих простых жизней был труд, отрадой – любовь семейная. У матери героя Валерия, – или Валё, – было 10 братьев и сестёр, – и у каждого из них не многим меньше сыновей и дочерей. Без обильной многоступенчатой родни выжить в суровых условиях довоенной, а потом и послевоенной Сибири было нельзя.

В своей «капсуле времени» Карпов подробно описывает «труды и дни» конца 50-х – начала 60-х: как перегнать табун лошадей, как делать саманные кирпичи, как правильно есть пельмени, – ведь только на реке Каже, в Красногорском районе Алтайского края умеют это правильно делать!.. И, несмотря на все тяготы здешней жизни, бедность, другого удела искать странно: ведь нет на свете лучше «предгорий Алтая, …зелёных холмов, по низинам которых цветут медуницы». Не зря двести лет назад предки героя, – Карповы и Ладкины, – пришли именно сюда в поисках Беловодья. Вот и мечта мальчика – бродить по взгорьям вслед за стадом коров.

Но герой обречён стать писателем. Как и что вдруг зарождается в человеке, – делающее его впоследствии писателем, – это тайна великая. Может, случается потрясение, после которого возникает чувство глобального одиночества или, наоборот, глобального единения с миром?.. Часто происходит это в ранней юности, когда всякое событие видится громадным, и особенно ярко переживается на природе. Есть такой сюжет и в тексте Владимира Карпова. Он лучше всего написан и сам по себе представляет отдельное произведение, рассказ.

Валё вместе с матерью приезжает вслед за отцом в Киргизию. И впервые вдвоём с другом, без взрослых, едет на Иссык-Куль. Парнишкам по пятнадцать лет, денег на поездку в обрез: накануне они лепили саманные кирпичи, наскребли на неделю скромного житья в палатке. Неделя подходит к концу, а на горизонте появляется парень постарше, в наколках, и набивается в друзья. Подростки его кормят, и в карманах вскоре остаётся денег только на дорогу до Фрунзе. Но этот «бывалый» берёт на понт: дескать, не дрейфите, нам хватит ещё на целых два дня у озера, а добраться-то мы сумеем!.. У меня, мол, есть дружбаны-дальнобойщики! В день отъезда приятели сидят на станции и ждут, когда старший товарищ увидит знакомого водителя. Машины идут одна за другой, а знакомых всё не видно. Близится ночь, а ребята не ели весь день. Валё решает прогуляться близлежащим садам, набрать черешни. Как верный дружбе человек, он не торопится набивать желудок, а вынимает из каждой ягоды косточку и нанизывает их на прутики, чтобы разделить добытое честно, на троих. С букетом прутиков он возвращается назад, но ребят нет. Он ищет их по всей округе, заходит даже в милицию: не загребли ли того, с наколками? У него был дорогой магнитофон: может, парень где-то стащил его?.. Мысль о том, что уехали без него, Валё и в голову не приходит. Наконец, он начинает есть черешню и думает, где бы скоротать ночь: страшновато одному в незнакомом месте, да и холодно ночами… Вот за глиняным забором вроде белеет какая-то заброшенная саманка. Перемахну туда! Ба, да это мазар! И кругом, как звёзды в ночи поблёскивают полумесяцы!.. Валё обнаруживает себя на мусульманском кладбище и только здесь понимает, что ничего с ребятами не случилось, – они его просто бросили. Без вещей, без денег…  Но разве это возможно? Ведь они вместе впервые увидели водяную змею! Впервые услышали того хрипатого певца! Он хрипел «не от хулиганского удальства, а от того, что захлёбывался просторами жизни!» Вот как мы, здесь, на Иссык-Куле! Впервые познакомились с девчонками! Даже думали стать моряками…

Первое предательство оборачивается для Валё самым настоящим экзистенциальным кризисом.

«С гор вместе с прохладой спускались, наползали, пробирали насквозь муть и темень, светили мертвенной россыпью звёзды… И всё было таким огромным, величественным, всесильным, бесконечным, а он лежал такой крохотный, слабый, никчёмный. Окоченей он сию секунду, и ничего не изменится. Всё также будет сиять, отсвечивать, плескаться…»

Мальчик впервые остался наедине с внешним миром. До того он, как лесом кедрача, был со всех сторон защищён своей могучей роднёй.

«И родня моя необъятная вставала перед глазами: дядья, крупные, немногословные, ломовые в работе и жалостливые по-бабьи мать и тётки, по-мужски сдержанные, безропотные, как вечность, братки и няньки, такие же костистые, но уже побойчей… Остаётся только гадать, как могло бы разрастись, подняться, размахнуться в родовом селе на речке Каже это доброе, дружное до ощущения единотелости племя, не развей его по белу свету каждое десятилетие меняющейся эпохи».

И в этой фразе суть произведения, – как и многих других вещей автора.

Карпов – певец бога Рода, бытоописатель семейных отношений и горячий поклонник Леля как предвестника этих самых отношений. «Единотелость» рода – кажется, окказионализм автора. Родственные отношения для него – опора для человека и государства, основа жизни. Современному молодому читателю, особенно жителю мегаполиса, эти ветвистые узы в деревенской семье 60-х годов прошлого века представляются чем-то совсем экзотическим, находящимся от него на таком же расстоянии, как былины. Именно поэтому эта вещь – капсула времени.

Начнём с того, что алтайские семьи 50-х–60-х годов почитай все были многодетными. Воспитать такую ораву в одиночку невозможно. Поэтому мамы были «общие». Родная мать, во избежание путаницы, звалась «мамочкой», – она обычно работала, добывала деньги на хлеб и обновки с толкучки. Зато одна из сестёр посвящала жизнь воспитанию своих детей и многочисленных племянников, – и вот её дети звали именно «мамой», так как видели намного чаще, чем «мамочку». В деле воспитания «мамам» помогали племянницы, сёстры мальчишек, – родные и двоюродные. Они звались «нянями» – хотя сами были полудетьми. Над «мамами», «мамочками» и «нянями» стояла «мама-старушка», – общая бабушка, матриарх. Сестра «мамы-старушки» именовалась «великая тётя». Ко всем родным, сводным и двоюродным братьям обращались «братка», с ударением на первый слог, – причём «браткой» становился и шурин, – муж сестры. Это название подчёркивало тот факт, что он принимался в род и почитался отныне как кровный.

Мать Валё Ирина родила его только в 40 лет и до того успела вырастить два десятка братьев и племянников, так что в семье её так и звали «мамой Аришей» и «няней Аришей». Как дико, должно быть, звучал бы для неё главный лозунг современных женщин «Главное – береги себя»!.. Может быть, она бы и не поняла, о чём речь: ведь и умерла «няня Арина», надорвавшись на работе. Таскала тяжеленные баки с супами и кашами в столовой автопарка, где служила поваром. А затем ещё купила швейную машинку, о какой мечтала много лет, – и от бийского промтоварного до дома тащила её на себе, замирая от счастья. Помощи попросить стеснялась: женщины в этих местах ценились здоровые, могучие.

Дружной, основательной, надёжной, прямолинейной на своём жизненном пути родне матери – Карповым – противопоставлен отец, Ладкин. Персонаж трагикомический, какой-то кривой по жизни, напоминающий отца Астафьева, который у того тоже, как и у Карпова, является сквозным персонажем. Вместо того, чтоб идти по прямой просто и ясно, как Карповы, Александр Степанович вечно заруливает куда-то в сторону. Просто из-за какого-то врождённого зуда. Имея много талантов, он, однако, служить на одном месте не может. То поработает директором школы (учёный!), то печником, то расписывает избы, то вообще уходит в тайгу за кедровыми орехами и маральим корнем. Жизнь с одной женой больше трёх-четырёх лет, как и стабильная работа, вызывает у него дикое раздражение, он регулярно женится и переезжает всякий раз к новой жене в новый регион. Жёны у Ладкина во всех крупных населённых пунктах Союза, а, бывает, и в мелких.

«Утром отец собирался в Таджикистан, – там самые сладкие дыни, – пишет Карпов, – к обеду – на море, в Крым, а к вечеру склонялся к Ленинграду».

Александр Степанович ожидаемо оставляет Валё и его мать и мчится навстречу новой жизни. Конец этой судьбы закономерен: старик пропадает без вести, женившись в последний раз то ли в 85, то ли в 86 лет.

Сам автор, конечно, многодетный отец. Для него громада родни – могучий, красивый и оберегающий микрокосмос, а, может, и образ рая. И Карпов постарался воспроизвести его в своей жизни, на московской почве. Уже будучи дедом и готовясь стать прадедом, во втором браке Владимир Карпов родил ещё двоих – дочь Василису и сына Володю. Между днями рождения матери Карпова, «няни Арины» и её внучки, дочери автора – 100 лет. И к середине текста понимаешь, кто настоящий адресат этой «капсулы времени». Ведь, когда Вове или Василисе перевалит за сорок и захочется, наконец, узнать семейные истории, узнавать уже будет не у кого. Карпов не скрывает своей цели и пишет, прямо обращаясь к сыну: Вова, помнишь, как на Алтае мы ездили на нартах? А ты, Василиса, не забыла ли поездку на машине по Чуйскому тракту? Вставляет, бывало, и справки: мол, переехали мы во Фрунзе – столицу Киргизской СССР. Или: очереди – особый феномен социалистического быта, – особо не надеясь на эрудицию детей по части такого далёкого от них исторического периода… И потом буквально восклицает: а помните, как нас обнимала при встрече деревенская родня?.. Будто мы вернулись из мест заключения?.. С душой, со слезами? Эх, детки-детки, обнимет ли вас ещё так кто-нибудь за всю вашу будущую длинную жизнь? – вопрошает автор и заранее знает ответ.

Чувство «единотелости», если оно воспитано семьей в человеке, – распространяется не только на семью и род, – но и на односельчан и земляков. И даже на соплеменников, если повезёт, и, отчасти, на весь род людской. Карпов пишет: это чувство единения со всеми часто мучило и ранило меня в жизни, подводило, обманывало. Но только не в Каже. Во всяком случае, каженцы были едины ещё недавно. И подтверждает это удивительный случай. Когда в 30-х годах деда автора арестовали, – а был он, между прочим, красным командиром и имел двух Георгиев, – деревня взялась спасать его. Собрали со всех дворов у кого чего было, – отправили два воза добра в район и выкупили его!.. Случались ли такие поступки в тот период в славном городе Москве, даже учитывая тот факт, что в столице-то начальники будут повыше? Я говорю именно о коллективном порыве людей, подставляющих себя под удар. Вопрос риторический…

В самом начале 2000-х годов я недолго жила в Сербии. О, как я завидовала тогда её сплочённости! Хотелось бы надеяться, что и мы сейчас идём в том же направлении, ступая по горьким сербским следам…Но, конечно, народом-монолитом, как они, мы не станем. По многим причинам, включая географические. И потому, в частности, что не живём родовыми отношениями, как они, – сгруппировавшиеся поколениями вокруг родового святого, как возле корня дуба-прародителя… Поразительно, но литератор, с которым я работала в Сербии, регулярно находил возле своего дома то банки домашних консервов, то курицу, то банку мёда. Благодетели не раскрывали себя, – они просто знали, что парень занимается переводами с русского и жить ему не на что. Он, в свою очередь, воспринимал подарки как само собой разумеющееся. С удивлением я услышала от своего сербского знакомого и о том, что моба в Сербии – дело привычное. Надо собрать урожай – придут и сделают, небогатая семья строит дом – строители соберутся со всей округи. С удивлением я прочла в тексте Карпова, что и на Алтае было такое же явление и называлось оно «помочи». В Московской области, где мы живём вот уже, считай, четвёртым поколением, о таком не слыхивали. Исключением были погорельцы, и то очень давно.

В отдельном эпизоде Карпов рассказывает, как недавно снова побывал на родине и с горечью заметил следы распада векового уклада.

«Семейные гроздья, как созвездия, рвутся, и разлетаются в разные стороны…»

Побывав то у одного брата в гостях, то у другого, он обнаруживает, что братья удивляются новостям. Находясь в близлежащих населённых пунктах, они друг у друга не бывают.

И тут мы подходим к главной, без преувеличения, проблеме современной России, по сравнению с которой все политические конфликты, мировая изоляция и даже войны – сущая чепуха!.. Ведь они кончаются. Ослабление и утрата родственных связей, – вот подлинная наша катастрофа! Вместе с этими связями мы теряем основные общечеловеческие ценности и саму суть христианства, на которой зиждется наша цивилизация. Причём родственные узы разрываются уже на первой ступени: родители – дети. На днях мне попался блог, в котором автор трагическим голосом рассказывала, что её мать осталась без жилья. Ей придётся в прямом смысле жить на улице. В конце рассказчик вопрошает: что мне делать? Неужели мне придётся позвать её жить к себе? Под текстом полторы сотни комментариев, и я прочла их все. Только в десятке из них люди призывали автора взять мать к себе. Остальные советовали «не вестись на провокации», «манипуляции» и проч. Регулярно попадаются «статьи» на Дзене о том, как мать приехала на две недели в город к дочери – пролечиться, а на питание своё денег не выделяет, вот нахалка! Или – о Боже! – девочки, я пришла домой и увидела тапки свекрови, – она купила тапки и поставила их в наш шкаф! Конечно, тапки были незамедлительно выброшены в мусоропровод, а с мужем проведена беседа – или твоя мать вообще не приезжает сюда больше – или развод. Под последними двумя темами вообще нет отрицательных комментариев, ни одного!.. Поразительное единодушие.

А вот сухие цифры: за последние двадцать с небольшим лет число «одиноких домохозяйств» в России удвоилось и теперь составляет почти половину. По количеству одиноких людей Россия приблизилась к странам северной Европы, – а там самые высокие цифры в мире!.. Немало наших сограждан однажды проснётся, как Иудушка Головлёв, и увидит, что «обстановка заменилась светящеюся пустотой» и «омертвением» всего вокруг…

И это худшее в жизни, – по крайней мере, так считали ещё наши прадеды. В словаре пословиц и поговорок Даля самые обширные разделы посвящены темам: Одиночество – родня, Род – семья и проч. Вообще, язык лучшее зеркало для любого феномена, его нельзя обмануть. Взять хоть названия родни – этот показатель прекрасно отражает место родственных связей у любого этноса.

Рассмотрим русский. Помимо всем известных братьев и сестёр, матерей и отцов, бабушек и дедушек в русском языке есть специальные названия для матери и отца жены, матери и отца мужа, плюс сестры жены (свояченица), брата жены (шурин), жены сына (сноха) и брата мужа (деверя). Но если спросить людей, не все сейчас знают эти наименования, и частенько называют уже брата жены и брата мужа – зятем, а жену сына, сестру жены и брата – просто невесткой. Зачем усложнять себе жизнь, тем более что с этой роднёй в больших городах мало кто видится. Таким образом, по большому счёту, в русском языке на сегодняшний день используется всего 14 названий родственников.

В английском языке всё ещё проще, – ведь в Англии и особенно в США родственные связи ещё слабее, чем у нас. Там вообще есть только mother, father, brother, sister, daughter и son, да ещё grandmother и grandfather. Названия прочих «родичей», – именно в кавычках, – образуется путём прибавления к вышеназванным терминам «in law» – дословно «в законе». Т.е. тёща – «мать по закону», шурин – «брат по закону», невестка – «дочь по закону» и т.д. Сравните это с алтайским обращением к шурину – «братка»!..

Сербские наименования родни сложнее наших в тридцать раз. Я бы даже сказала, сами по себе они представляют целую эпическую поэму. Начнём с того, что одинаковые родственники по отцу и по матери имеют разные названия. Например, дядя и тётя по матери – уяк и уина, а по отцу – стриц и стрина. Их сын – будет стричевич, а дочь – братучеда или сестра од стрица. Сын уяка – уякович, дочь – сестра од уяка. Точно так же различаются названия отпрысков брата и сестры: сын брата – братанац, сын сестры – сестрич, дочь – сестричина. Что же касается тёток, то они так и зовутся – тётка, – с обеих сторон. И это, кажется, отражает меньшую значимость родственниц по сравнению с родственниками в патриархальном укладе. С детьми двоюродных братьев и сестёр легче – они зовутся нечак и нечакинья, как по отцовской, так и по материнской линии. Сестру жены зовут премило – свастика…

Когда мой знакомый чертил мне эту вавилонскую башню, одного листа бумаги А4 не хватило, пришлось взять ещё лист и приклеить его к первому скотчем. Степеней родства больше двадцати, и каждая имеет своё название. Наверху пирамиды – где-то в далёкой вышине, кружат ещё не родившиеся «беле пчеле» – прапраправнуки, – внизу – бьют могучими крылами пращуры – «бели орлови» – двадцать… какое-то колено. В народе считается, что они могут являться в образе птиц и наблюдать за жизнью потомков. От дедов и бабок до «бели орлови» стоят нерушимо всеведающие защитники рода – прадед и прабаба, чукундеда и чукунбаба, наврндеда и наврнбаба, курчел и курчела, аскурчел и аскурчела, купчуп и кучупа, курлебало и кулебала, сукурдов и сукурурдова, судерпач и судерпача, парчупан и парчупана, ожмикур и ожмикура, курайбер и курайбера, сайкатав и сайкатава…

Вот уж действительно при такой нерушимой спаянности не грозит братской Сербии ни гражданская война (в своих границах), ни разделение нации на патриотов и либералов, с чем её и поздравляем. Едины в своих политических и религиозных воззрениях, едины в родстве. А мы, тем временем, подхватили общемировой (читай: западный) курс на индивидуализм. Популярный нынче в России философ считает, что индивидуализм – неправильное понимание человеческой природы, человек, мол, коллективен по своей природе. А либерализм, который уже несколько веков считается передовым, – понимается как последовательное избавление человека от любой коллективной индивидуальности. Начиная от религиозной, – католической, – при переходе в протестантизм, кончая половой – ЛГБТ – и самой принадлежностью к человеческому роду. То есть нас ждёт расчеловечивание.

Но, может, у России ещё есть надежда?.. Ведь собирают же на клятом Дзене матерям-одиночкам на квартиры?.. Отдают свои деньги, с трудом заработанные – чужим, незнакомым?.. Да и общинное житьё в деревнях было, по меркам историческим, только вчера?.. Не так давно «няня Арина» из мемуаров Карпова собрала по родне деньги и уплатила недостачу, которая образовалась в магазине у племяшки, продала свой дом и купила дом побольше – половину отдала её семье. Жили через перегородку, дружно. Это было не триста лет назад – в начале 70-х. Значит, не поздно ещё развернуть махину общественного сознания в обратную сторону – общественными лекциями, уроками в школе, трудами священства, книгами? Разве человечество совсем не способно учиться, исправлять ошибки? Аристотель вот считал, что добродетельность – качество приобретённое, а не врождённое. И, стало быть, может быть развита в ходе воспитания и познания мира. Надо только вложить талант, время и силы и показать, как здорово и дружно можно жить и в большой стране, и в большой семье. Вспомнить про взаимопомощь, прощение и терпение, глубокую любовь друг к другу, поистине неразрывные даже после смерти узы. В этом деле подобные этому роману вещи – неоценимый дар нашему народу. Иначе нас ждет страшное всеобщее сиротство – в масштабе страны.