Евгений Бень: Беседы насущном и вечном

№ 2026 / 28, 16.07.2026, автор: Алексей ПОЛИКАРПОВ

                                            

В издательстве «Академический проект» готовится книга «Созерцание лиц и лет» Евгения Моисеевича Беня, эссеиста, публициста, литературоведа; секретаря Союза писателей Москвы, члена Русского ПЕН-центра; в прошлом главного редактора альманах-газеты «Информпространство», а ранее – заведующего отделом литературы и философии журнала «Наше наследие». В издание войдут эссе и публицистика разных лет, воспоминания, в том числе о Р.Ф. Казаковой, Г.А. Балле, Л.А. Аннинском, В.П. Енишерлове. Книга начнется с размышлений в формате бесед, которые здесь сегодня публикуются впервые.

Беседы с Евгением Бенем ведет журналист Алексей Поликарпов.

 

О родине

– Что для вас значит родина?

– Россия – моя родина. Вообще я сторонник устойчивого понятия, которое появилось во второй половине прошлого века, – малая родина. Так вот моя малая родина: Тихвинский переулок, где я вырос, дача в подмосковном Красково, где жил с раннего детства. Эти места связаны с мамой и папой, с дедушкой и бабушкой – по маме, с тетей Пашей, крестьянкой из Юрьева-Польского, которая прожила у нас в семье почти полвека, с моим одноклассником – близким другом покойным Георгием Каменевым, доктором физико-математических наук и священником, с коим мы были очень близки и становились только ближе в последние годы его жизни. Малая родина для меня неотделима от России. Отец строил мосты и дороги всю жизнь, прошел войну, Сталинград. Дедушка тоже трудился на благо нашей страны. Да и я сам работал для нее – когда в перестройку возвращал преданные забвению имена, и когда уже в более позднее время создавал СМИ, которые имели свой независимый взгляд на русскую культуру и традиции…

И плюс еще важные составляющие родины – русское слово и русская литература, которая стала для меня средством самоидентификации, познания себя и, если угодно, даже парадоксальным средством осознания своих еврейских корней.

– Россия постоянно менялась. На вашем веку тоже произошли глобальные перемены: перестройка, развал СССР, становление новой России. Что вы думаете о родине в таком контексте?

– Николай Бердяев, один из крупнейших русских философов XX в., в своем итоговом труде «Русская идея», вышедшем в 1946 г., писал, что Россия не держит золотую середину. И мы в этом постоянно убеждаемся. Период с 1917-го по середину 1980-х – эпоха атеизма, подчас воинствующего, и господства материализма. Затем наступили 90-е – безудержное поклонение глобализации. Доходило до того, что, когда я работал в журнале «Новые знания», немецкие инвесторы из Ассоциации образования взрослых (DVV) давали указание: «Как можно меньше исторических корней и как можно больше ориентира на Европу». А теперь мы наблюдаем обратное – жесткий курс на национально-государственную самоидентификацию, нарастающий последние десять-пятнадцать лет. Так что действительно, Россия – страна крайностей.

– Вы упомянули, что русское слово стало средством осознания еврейских корней. Вы пишете о роли евреев в русской культуре, об особой самоидентификации – русском еврействе. Это чувство передалось вашим детям?

– Передалось со всей определенностью, несмотря на то что у моих детей только папа – еврей. Они очень чувствуют соответствующую материю. Ее сложно не чувствовать. В этом смысле Гитлер был очень прозорлив, когда уничтожал и тех, у кого дедушки и бабушки евреи. Гитлер как безумный человек очень хорошо это прочувствовал по своему звериному наитию.

О русской литературе

– В молодые годы вашей избранной темой был Серебряный век. Почему?

– Я увлекся Серебряным веком и стал им заниматься еще в советские времена. И на фоне застойных будней это было такое звонкое-звонкое явление! Чаяние будущего, пронзительная устремленность к вечным ценностям. Именно русские литература и философия Серебряного века, и особенно направление символизма.

Смысл Серебряного века и символизма, который был, пожалуй, наиболее резонансным явлением, – в порыве к будущему. Как писал Дмитрий Мережковский, необычайный, великий порыв. Возникали целые концепции Третьего Завета, который должен был синтезировать Ветхий и Новый Завет и принести гармонию на Землю – и в Россию, и в весь мир. Идеи всеединства Владимира Соловьева были важнейшей частью этого сегмента.

Но потом последовало огромное разочарование – кровавые революционные события, десятилетия атеизма, крах этих надежд.

– Как вы считаете, чем сегодняшний читатель принципиально отличается от читателя XX в.?

– Очевидно, что произошли скоротечные и кардинальные изменения. В связи с господством интернета читателю нужно получать квинтэссенцию, суть. Поэтому на первый план выходит лаконичная материя выражения. И образы тоже должны быть достаточно конкретными и контрастными, чтобы их можно было быстро охватить сознанием. Это меняет и облик востребованной литературы в целом, в том числе публицистики и эссеистики. А формат поэзии в XXI в. во многом изменяется принципиально.

– Поэзия – в чем именно меняется: в сути или в технике?

– Всё в ней меняется. Поэзия в ее старом понимании – традиционном, классическом, вплоть до таких разных поэтов, как, скажем, Римма Казакова, Иосиф Бродский, Евгений Блажеевский, – такая поэзия завершила свой путь. Сегодняшняя поэзия – то, что создается как цепь ассоциаций, причем поток ассоциаций, часто ложащихся на музыку – легко ложащихся, – принципиальный момент. Здесь, конечно, надо сказать, что ярких новых поэтов не так много. Хотя мы не знаем, как слово наше отзовется. Выделю имя покойного давно уже поэта Бориса Рыжего – его творчество вполне живет наравне с XXI в. Это совсем другая поэзия. Она существует по иным законам, нежели прежде привычным.

Я испытывал интерес к традиционной поэзии… А к новой поэзии не прилепился ни как ее постоянный читатель, ни как ее исследователь.

– В нынешних реалиях литература многое теряет. А что она приобретает?

– Она становится другой… Литература в широком смысле, мы же имеем в виду не только художественную, а все жанры, – и прозу, и очерк, и эссе, и добротную публицистику. От создателя теперь требуется ориентироваться на максимально быстрое, сказал бы, доходчивое проникновение в сознание читателя. Но, знаете, образованных читателей стало побольше. Особенно среди молодых. Образованных, эрудированных, потому что интернет дает колоссальную возможность для самообразования.

– А что для вас русская литература?

– Выделил бы для себя два главных момента. Первый – это, безусловно, средство к самоидентификации. К познанию самого себя, пониманию себя, к тому, чтобы создать свою картину мировидения. И именно через русскую литературу она у меня возникла. Не могу не упомянуть и о русской религиозной философии первой половины XX в., которая также выступает своеобычным ярким жанром русской литературы.

Другой принципиальный момент: русская литература, русское слово, как уже говорил, для меня неотъемлемые составляющие понятия «родина».

– В статье «Другая литература» (2019) вы предрекали, что роман и большая повесть станут нишевой литературой для определенного круга Какие жанры тогда в ближайшие 20-30 лет будут новыми носителями русского слова?

– От того, что роман и большая повесть стали нишевой литературой, их достоинства нисколько не умаляются. Просто они действительно стали таким же явлением, как, скажем, литература по философии – определенного среза, или по истории – определенного периода. Роман и повесть теперь тоже во многом для специализированных читателей. Ничего такого уж плохого в этом не вижу.

Конечно, будущее сейчас – либо за публицистикой и эссе, достаточно лапидарными, либо за такими рассказами, которые ближе к новелле, – они интригуют читателя и заставляют его читать, так сказать, взахлеб.

– Кого из писателей прошлого вы считаете наиболее значимым для современности и будущего, и почему?

– Считаю, что именно из классиков прошлого в дальнейшем на фоне других произведений станет особо позиционироваться проза Андрея Платонова. Она будет жить, потому что само ее чтение – особенно небольших повестей и рассказов, таких как «Происхождение мастера», «Река Потудань», «Город Градов», «Алтеркэ», «Девушка Роза», – происходит на одном дыхании. Платонов пишет так, словно предлагает войти в самое пространство жизни. Обладает удивительным свойством: его слово сливается с движением жизни. При этом всё достаточно лаконично и упруго. Поэтому проза Платонова будет полнокровно существовать в эпоху интернета – она обречена на долголетие.

О традициях и новаторстве

– Может ли новаторство существовать вне традиции и классического наследия?

– Был такой философ Лев Шестов, вышедший из Серебряного века, умерший в 1938 г. в Париже. Если Тютчев говорил, что «мысль изреченная есть ложь», то Шестов приближался к выводу, что едва ли не любое умозаключение, даже неизреченное, граничит с ложью. Он считал, что человечество находится в плену позитивизма и метафизики, при этом скептически относился к взаимосвязанным историко-культурным пластам и в конце жизни писал о необходимости стремиться к первичному божественному откровению. Но это тоже крайняя точка зрения, потому что первичное откровение – у Авраама, у Моисея – происходило в состоянии сингулярности, в той точке, когда Всевышний был для них материализован, они реально его осязали. Мы же не можем реально осязать откровение. Отвергать путь, который человечество проходит, обрастая знаниями, – вещь утопическая, ибо знания значат очень много. Ничего другого цивилизация не изобрела. Посему в широком смысле нет традиции без новаторства и нет новаторства без традиции.

– А как вы относитесь к современным интерпретациям классиков, например, когда стихи Мандельштама читают в формате рэпа?

– Любое современное прочтение – только во благо, потому что оно привлекает к классике новые поколения. Сегодня одно прочтение, завтра другое, через несколько лет – третье. Это естественный процесс.

О журналистике

– Расскажите о своей журналистской биографии: с чего начинали, где работали, и какой период считаете лучшим?

– Начал журналистско-редакторскую жизнь в эпоху перестройки в журнале «Наше наследие», который выходил под крылом Советского фонда культуры (а до того четыре года работал в отделе публикации Центрального государственного архива литературы и искусства). В «Нашем наследии» мы занимались возвращением забытых в советское время имен, возрождением русской культуры, реконструкцией материи прошлого. Тот период был ознаменован многими надеждами на завтрашний день, которым не суждено было сбыться из-за экспансии разрушительных утилитарности и стяжательства, воцарившихся после августа 1991 г.

Болезненно переживалось то, что в первой половине 1990-х государство перестало выделять средства на такие СМИ, как «Наше наследие». Тогда я пошел работать в издания, которые были в то время на ходу: газеты «Куранты», «Сегодня». Они обслуживали чьи-то интересы, но на их страницах находилось место для того, чем я занимался: для культурного и исторического наследия. Некоторое время был главным редактором созданного мной ежемесячника «Накануне».

А потом пришлось погрузиться в рекламу, научиться самому ее собирать – и из этого проросло издание «Информпространство».

Для меня лучшие времена – со второй половины 1980-х гг. – вплоть до путча ГКЧП и тех сложных переломных моментов, которые за ним пришли. А также очень хорошее время – нулевые годы, где-то с 2001 по 2009-й, когда была экономическая возможность с помощью рекламы издавать частное независимое издание, востребованное и читателями, и авторами.

– Как менялась отечественная журналистика? Всегда ли у журналиста было пространство для собственной мысли?

– Буду говорить о журналистике только на основании того, что сам наблюдал. В советское время издания были государственными, ангажированными – у них были определенные рамки, заложенные правила игры. Но внутри этих рамок можно было находить возможность для дыхания, для своего слова, своих мыслей.

А в конце 1980-х гг., когда система начала трансформироваться, вообще, по сути, наступила свобода слова. Чего не скажешь о 1990-х гг., когда издания были уже ангажированы в основном олигархами и финансовыми группами, а у тех были свои интересы. Но внутри этих изданий находилось место для независимой мысли – она присутствовала, в том числе в историко-культурных интерпретациях. Примерно та же картина была и в нулевые годы.

– Ваше издание работало в чьих-то интересах или было свободным?

– «Информпространство», которое я издавал с 2001 по 2016 гг., было совершенно самостоятельным – сначала оно жило в виде газеты за счет рекламы, а впоследствии, в том числе как альманах, за счет спонсоров. Я долго думал: почему другие издатели рекламных изданий не пришли к тому же, чтобы выпускать параллельно текстовую, не рекламную, независимую версию? В последнее время стал понимать, что для этого нужно было иметь сильное желание что-то сказать, свой взгляд на мир и открытость для разных мнений. Но главное – должна созреть концепция издания. Считаю, что дело не в прижимистости, а в том, что не было острой необходимости сказать свое слово, не было идей.

У меня же было неодолимое стремление издавать СМИ, которое выступит мостиком между прошлым и будущим, выразит преемственность культуры и проявит открытость к привлечению авторов разных взглядов и представлений: писателей, журналистов, историков, литературоведов, искусствоведов. Всегда стремился, выпуская «Информпространство», избежать того «междусобойчика», который, к сожалению, присущ ряду литературных изданий в последние десятилетия.

– А почему «Информпространство» прекратило выходить?

– Полтора десятка лет оно издавалось в разных вариациях. Вначале культурология была вместе с рекламой вперемешку, потом литературное издание и рекламная версия существовали отдельно. Затем случился большой кризис 2007–2009 гг., и строительно-промышленная рекламная версия его не пережила. Дальше культурологическая версия выходила за счет поддержки некоторых московских предпринимателей: сначала в Израиле четыре года как приложение к газете «Новости недели», потом еще три года в Москве в виде отдельного толстого альманаха. Пятнадцать лет – хороший срок для частного издания. К тому же как-то уже не приходили в голову идеи, как его продолжать в ситуации, когда спонсорские средства начали иссякать… Всё рождается, и всё приходит к своему финалу.

Об интернете

– Интернет объединяет людей, подталкивая общество к гармонии, или, наоборот, разобщает?

– Не думаю, что он разобщает, но и не думаю, что он прямо механически приведет к общей гармонии. Естественно, он меняет характер общения. Должны пройти не несколько, а, возможно, даже больше десятилетий, чтобы понять, как совмещается живое общение с общением в виртуальном мире. Виртуальный мир, конечно, не вытеснит совсем общение вживую. Каким-то образом это всё будет сосуществовать, но потом человек привыкнет к интернету и будет пользоваться им, хотя и «на автомате», но более прагматично, не так безудержно.

Интернет – один из кирпичиков на пути к гармонии. Как в любом организме, в нем есть здоровые места, есть болячки, вирусы, бактерии. Но в целом интернет – перспектива на будущее. Другое дело, что интернет и виртуальное общение делают жизнь более скоротечной и менее размеренной. Время ускоряется и ускоряется. Это тоже предвестник больших перемен, как я осознаю.

– Сейчас идет стремительное развитие искусственного интеллекта. Как вы на него смотрите?

– Смотрю в целом на научно-технический прогресс крайне положительно. И на увлеченность людей – как технических, так и гуманитарных – им. Искусственный интеллект и интернет в целом открывают перед самыми широкими слоями населения возможность для самосовершенствования. Другое дело, что пока многие этим полноценно не пользуются.

И в моей жизни искусственный интеллект играет значимую роль. Тесно сотрудничаю с издательством «Академический проект», участвую в книгах как редактор, иногда как составитель и вижу, что искусственный интеллект не просто подспорье – я и сам с его помощью развиваюсь. Несмотря на возраст…

– Но не подразумевает ли это определенные риски? Вы – человек, сформировавшийся задолго до подъема искусственного интеллекта. А как же те, кто формируется параллельно с ним, – не потеряют ли они навыка мыслить, когда машина способна решать большинство умственных задач?

– Вы знаете, заданный вопрос примерно такого же рода, как и о других изобретениях. Некоторая часть пользователей инноваций в предшествующие эпохи обращалась с ними нерационально, неправильно, во вред себе и окружающим. Но в целом искусственный интеллект – громадный шаг, огромная веха в истории человечества, равносильная изобретению книгопечатания, радио, телевидения, интернета. Как им пользоваться во благо – уже другой вопрос. Во всяком случае параллельно пользованию искусственным интеллектом важно формирование системного мышления.

– А что нужно делать, чтобы развить в себе системность?

– Системное мышление связано с тем, как человек двигается по жизни. Может прийти в 20 лет, а может не прийти и в 70.

Я могу не столько дать рекомендацию, сколько высказать пожелание: если человек – особенно по молодости, в гормональном периоде жизни, когда это особенно тяжело, – научится выявлять главное и отсекать вторичное во всех своих проявлениях, то откроется путь к системному мышлению. Большую часть жизни люди живут в гормональном состоянии. Нужны высокая внутренняя планка и выдержка, чтобы отсекать вторичное, сохраняя главное.

О вере

– Вашу семью можно назвать традиционной еврейской семьей?

– Как понял уже в зрелом возрасте, ее можно назвать традиционной еврейской семьей по сути, поскольку и мама, и папа осознавали себя евреями, и их недалекие предки еще жили традиционной еврейской жизнью. В то же время формально мои родители, как и подавляющее большинство евреев во времена СССР, иудейской жизни не вели, но многие ценности, из которых они исходили, соответствовали тем ценностям.

Дело в том, что у евреев нет строгого деления на верующих и неверующих. Есть соблюдающие – те, кто соблюдает кашрут, молится по несколько раз в день, часто ходит в синагогу – и есть не соблюдающие. Вот я не соблюдающий еврей, хотя, безусловно, понимаю, до какой степени важную роль играют те, кто соблюдают традиции. (При этом среди евреев, которые не соблюдают кашрут, увы, хватает проявляющих полное безразличие к своим корням).

– С чего начался ваш интерес к религиозной философии?

– А он никак поначалу с еврейством не был связан. Мой интерес к еврейской мысли во многом пришел через русскую религиозную мысль начала XX в. – я пропустил ее через себя. А потом, уже с годами, нашел в себе еврея. Это произошло после того, как ушла моя мама в 2005 г. – тогда возник толчок к еврейскому самосознанию. В 2009 г. я вступил в Завет Авраама (прошел через обрезание). Но профессионально иудаику не знаю, потому что не владею ивритом в той степени, чтобы читать оригиналы.

А вот о русской философской мысли Серебряного века я имею конкретные, можно сказать, профессиональные представления. И через нее и углубился в свои еврейские искания. Надо сказать, что русская мысль Серебряного века очень перекликается с элементами еврейского осмысления мира – даже органично с ним связана. Например, Дмитрий Мережковский с его проектом Третьего Завета или Лев Шестов с его напряженной устремленностью к библейским откровениям.

– В эссе «Пишется как дышится. Из дневника» (2017-2018) вы противопоставляете страдания православных и иудеев католикам. Но разве у католиков нет примеров страданий за веру?

– Вы правы совершенно – у католиков, конечно же, есть примеры страданий за веру и мученической смерти. Просто у них главенствуют воля и порядок, устанавливаемые Папой. А в православии находится место для культа красоты и для прорыва, бесконечности, безбрежности. Вот исключительно это я хотел подчеркнуть.

Восточное христианство все-таки, на мой взгляд, в большей степени перекликается с иудаизмом, чем западное христианство. Вот даже пример. Иудаизм в конечном итоге во многом сосредоточен на грядущей эре после раскрытия Машиаха (мессии) – когда наступит всеобщее благоденствие и гармония на Земле. Если у католиков хилиазм – учение о рае на Земле – считается еретическим, то у православных хилиазм не считается еретическим, он принят как одна из точек зрения.

Между тем сложно проводить прямую параллель, исходя из того, что иудаизм – не вера как таковая, а некий образ жизни, инструмент жизни, сама жизнь. Не случайно и то, что массовое приобщение к Торе с малых лет способствовало едва ли не повальной грамотности среди евреев – со всеми вытекающими последствиями… Православие же, конечно, вера, и она прежде всего настраивает на уверенность в существовании сил невидимых.

– Тексты Ветхого Завета вы понимаете как относительно исторические? Всё его содержимое – реальность или метафоры?

– Думаю, что это – исторические источники, но, естественно, они написаны в сотворчестве с той силой, которая больше, чем человек. Характерно: сейчас идет 5786 г. от сотворения мира. Но это не означает, что мы отчитываем время одинаково с той энергией, что создала мироздание. Не исключено: библейские 5786 лет соответствуют нескольким миллионам лет в нашей системе координат.

– Вы подчеркиваете, что иудаизм – не религия, а инструмент жизни еврейского народа. Но разве он не имеет характерных для религии обрядов?

– В иудаизме даже нет понятия «обряд». Есть установления Всевышнего, которые были в Первом и Втором Храме, а, когда Храма нет, осталась часть из этих установлений.

Приведу такой пример. Я очень боюсь смерти. Думаю, это такая еврейская черта – корневая, глубинная. Причем не только своей смерти – смерть близких повергает меня в ужас. Я никак не могу смириться со смертью, потому что в идеальном, гармоничном мире люди будут жить на земле всегда. Но недавно я нашел для себя утешение. В христианском мире во время похорон на покойного все смотрят, трогают, целуют в лоб. Одевают в то, что он носил при жизни… В иудаизме этого нет: человека омывают, одевают в свободные белые одежды из льна или хлопка, закрывают лицо, никто на него не смотрит, никто не должен дотрагиваться до него. Такое конкретное отправление дает очень сильное облегчение.

У евреев считается, что молитва доходит до Всевышнего в большей степени, когда молишься в миньяне – то есть вдесятером. Я не ощущаю, что современным людям общедоступно разговаривать с Всевышним один на один. Если ты молишься один, маловероятно, что разговариваешь с Богом… А если вы вдесятером и вместе просите за еврейский народ, а значит через него за весь исторический процесс, – тогда Всевышний может услышать и уже каждого в отдельности, обратить внимание на его беды и проблемы.

Полагаю, что прямой разговор с Всевышним – все-таки больше удел Авраама, Моисея, может быть, царя Давида. С осторожностью отношусь, когда говорят, что человек – неважно, еврей, православный или католик – находится в постоянном диалоге с Всевышним.

О любви к ближнему

– Возлюби ближнего, как самого себя… Насколько эти библейские слова вписываются в координаты современного мира?

– Очень важная тема. Не раз думал о том, что значит «возлюби ближнего, как самого себя». Надо сказать, эта тема меня остро волновала. Да, это не заповедь, но и Ветхий, и Новый Заветы пронизаны именно этой устремленностью, этим пожеланием человечеству – возлюбить ближнего, как самого себя.

Дальше я стал думать о такой вещи. А как же так: в Новом Завете сказано «возлюби ближнего, как самого себя», и в Ветхом Завете (в Торе) тоже сказано «возлюби ближнего, как самого себя», но по отношению к единоверцам. Я всегда стремился любить ближних, и, если у меня получалось их любить, то независимо от того, евреи они или не евреи. Ощущал, что любить ближнего по национальному признаку – абсурдно. Не просто абсурдно, а даже ущербно. А тут я вдруг не так давно нашел объяснение. Коннотация-то не в том, чтобы возлюбить любого человека, как самого себя. Коннотация именно в слове «ближнего». То есть нужно научиться воспринимать беды близкого тебе человека как свои собственные. А для начала посмотреть на мир глазами того близкого человека, с которым ты общаешься.

А потом нашел и еще одно объяснение. Дело в том, что в Торе говорится «возлюби ближнего, как самого себя» не в том смысле, что не люби далеких, не люби представителей других народов. Просто естественным образом в древности ближний для тех, кто исповедовал эту веру, был евреем. Поэтому тогда речь шла о ближних – евреях. А в Новом Завете речь о ближнем вообще.

И более того: в Торе, несмотря на то что там многократно повторяется мысль – «Всевышний, да уничтожь врагов наших», – там же говорится: «Возлюби пришельца, как самого себя». И это очень сильный момент. Он позволяет человеку устремляться к любви к любому человеку, который оказывается среди его близких. То есть, если можешь, возлюби всякого, кто оказался близок тебе, но не является твоим врагом. Враг – тот, кто хочет тебя убить, уничтожить, разрушить, превратить в ничто. Естественно, такого человека невозможно любить, как самого себя, – смотреть на мир его глазами немыслимо, если он хочет тебя со свету сжить.

Так что здесь самое главное – в слове «ближнего». Научиться смотреть на мир глазами человека, который тебе близок. Для начала попытайся понять маму, папу, жену, близкого друга… Понять и пропустить через себя их переживания. Это и есть первый шаг к любви к ближнему.

– То есть любовь к ближнему – неестественное состояние для человека? Это скорее акт работы над собой?

– Напротив, акт работы над собой – это и есть самое естественное состояние человека. Как раз, если человек трудится над собой и постоянно развивается, – проявление его естества. А неестественное – не утруждать себя, а жить просто в той данности, в которой индивид существует, жить априори, что может вести к отсутствию нравственных преград.

– Но современный мир устроен так, что многие живут в суете и вынуждены думать о хлебе насущном – как прокормить себя и семью. Как среди повседневной круговерти найти время на работу над собой?

– Время даже может специально и не искаться. Это может происходить само собой, спонтанно. Когда ты осмысляешь свои действия – именно не занимаешься самокопанием, а осмысляешь. Анализируешь действия других людей, когда смотришь на то, что происходит вокруг. Работать над собой – не всегда значит тратить на это буквальное физическое время. Как на работу инженера, редактора, врача или учителя. То есть попутно с привычной работой происходит и работа душевная.

– Многие люди сейчас стараются заглушить поток мыслей и занять голову чем-то сторонним. И таких, кажется, становится всё больше. Почему так происходит?

– Не только сейчас. Мыслящих людей всегда было куда меньше, чем хотелось бы. И уж по крайней мере меньше, чем тех, кто живет исключительно земными потребностями, т.е. обывателей. Это естественно.

О критериях нравственности

– У вас есть универсальные критерии добра и зла?

– Добро и зло – библейские понятия, и, конечно, они очень в русле русской культуры. Русской культуре присуще борение добра и зла. У Достоевского через искушение злом его герои приходят к добру, то есть к примирению с существующим миром, к тому, чтобы принять его таким, каков он есть, и увидеть в нем свет. Достоевский и Владимир Соловьев говорили, что красота спасет мир. Это очень сродни моим еврейским исканиям. Красота – гармония, а раскрытие Машиаха – именно гармония, которая спасет мир.

Для меня добро во многом связано с надеждой на то, что будущее человечества будет лучше, чем настоящее и прошлое, и что оно будет зиждиться на нравственных основаниях. Надеюсь, что это будущее придет и воцарится торжество добра.

Самое большое зло современного мира в моем понимании – развязывание кровопролитных войн. Страшное бедствие, когда люди убивают друг друга, гибнут десятки, сотни тысяч, миллионы. Я надеюсь, что наступит будущее, когда у людей не поднимется рука уничтожать друг друга. Свершится торжество добра.

– Что вы вкладываете в понятие «интеллигентность»?

– Академик Д.С. Лихачев когда-то говорил, что можно притвориться добрым, щедрым, благородным, но интеллигентом притвориться невозможно. Не исключаю, что сегодня уже и такое возможно с нынешними способностями к лицедейству и при развитии нейросетей. Для меня русская интеллигентность – особенная. Она – свойство, когда человек умеет услышать другого, пережить его видение, пропустить через себя, посмотреть на мир его глазами. Такое умение – характерная черта московских интеллигентов, за что я их и люблю, и очень ценю. В Израиле обратил внимание, что там такое свойство, к сожалению, крайне редко встречается. А здесь, в Москве, среди определенного слоя людей – и гуманитарных, и технических – оно сохраняется.

Умение взглянуть на мир другими глазами восходит к «возлюби ближнего, как самого себя». Это удивительное, тончайшее качество, которое в Москве наблюдаю из десятилетия в десятилетие, и до сих пор оно не утеряно у определенного числа людей.

– Принято считать, что интеллигентность – удел гуманитариев, творческих людей.

– Интеллигентом может являться даже человек ручного труда, если у него есть стремление развиваться. Я встречал таких людей. Что уж говорить: в советское время интеллигентные люди иногда работали дворниками, сторожами – система их не принимала, выжимала, и они вот так работали.

– Вы сказали, что свойство интеллигенции восходит к «возлюби ближнего». Получается, что интеллигентный человек – все-таки человек духовный?

– Да. Но религиозный – совершенно не обязательно. Интеллигентный человек – человек тонкого душевного устройства, уж точно. Но понятие религиозности для меня довольно специфично. Я даже начинаю терять понимание, что такое «религиозный». Это связано с тяготением к иудаизму: в иудаизме нет религиозных людей, повторюсь – есть просто – соблюдающие и не соблюдающие. Думаю, что по большому счету так у всех. Есть те, которые соблюдают – скажем, ходят в храм, придерживаются постов. А есть те, кто не ходят в храм и не постятся. И среди как одних, так и других встречаются люди интеллигентные.

– Для вас интеллигентность – скорее, состояние души или принадлежность к определенному слою, который чем-то обязан обществу?

– Полагаю, что это не только состояние души, но в то же время я не определяю интеллигентность социальной детерминантой. Потому что интеллигентность, помимо умения смотреть на мир чужими глазами, включает в себя и стремление к системному саморазвитию – ведь смотреть на мир другими глазами уже само по себе стремление к саморазвитию. Кроме того, интеллигентность подразумевает и некоторую просвещенность, хотя бы общего характера, просвещенность натуры.

Я не думаю, что человек вообще кому-то что-то обязан, кроме как родители – детям, а дети – родителям. Многое происходит по потребности, по внутреннему побуждению, свободному выбору. Можно исходить из того, чтобы прежде всего не причинить ближнему вреда, которого бы не причинил себе. А остальное уже приложится.

О своеволии

– Согласны ли вы со знаком равенства между убийством и суицидом?

– Убийство самого себя – такое же убийство, как убийство другого человека. Если вдуматься, это означает зачеркнуть человеческую жизнь. Страшный, глубоко разрушительный шаг.

– Что вы думаете о легализации эвтаназии в некоторых странах Европы и Канаде?

– В целом, конечно, эвтаназия неприемлема. На мой взгляд, только, когда человек нестерпимо мучается, и его жизнь превращается в ад, вопрос об эвтаназии становится непростым. Так что не стал бы во всех без исключения случаях легко проводить параллель между ней и убийством. Человеческие муки могут быть такими, что их просто невозможно вытерпеть. Эвтаназия по медицинским соображениям при некоторых отдельно взятых обстоятельствах – отдельный, очень трагичный вопрос.

Говоря же о вызове жизни в глобальном понимании, именно в русле иудаизма становится понятно, почему гомосексуализм – настолько тяжкое отклонение. Если смотреть с точки зрения христианства или ислама, то гомосексуализм – страшный грех, потому что это связь с себе подобными. А в иудаизме изначальный посыл: всё подчинено будущему, вначале было слово, а слово – это семя. В Торе утверждается, что слово – семя, весь мир построен на продолжении жизни ради будущего. А чтобы было будущее, должна быть семья. С точки зрения иудаизма, каждый гомосексуальный акт – акт, пытающийся зачеркнуть будущее, разрушительный по отношению к смыслу бытия.

Я сталкивался в разных сферах, в том числе в деловой, с людьми мужского пола нетрадиционной ориентации и могу сказать, что ряд из них не вызывал у меня желания общаться, хотя бы потому, что у них оказывалось как-то неважно с критериями ответственности в повседневных взаимоотношениях, какие-то они не очень надежные. Так уж совпадало.

– А если мужчина отказывается от продолжения рода – это не делает его таким же, как гомосексуалист?

– Не делает. У человека могут быть и разные веские обстоятельства. Может и просто заблуждаться. Но он не бросает вызов Всевышнему и смыслу мира.

О корнях

– Вы провели очень непростую генеалогическую работу, больше полутора десятков лет назад восстановив семейное древо. В частности, об этом очерк «По линии Тверских из Чернобыля» (2023). Имел место просто поиск предков или вы пытались найти ответы на какие-то вопросы о себе?

– Для поиска выбрал только одну линию – по отцу и по маме отца, потому что в этой линии фамилия «Тверские». Мне было важно установить связь с чернобыльским хасидизмом и с его основателем Менахемом Нахумом Тверским.

Соответственно, ход моих мыслей и то, чем и как я живу, как-то связано и с этим предком. Импульс передается из поколения в поколение от него. Семь раз я его правнук.

– А как думаете, для человека важны такого рода поиск и попытка проанализировать себя через предков?

– Прежде всего, это важно в том случае, если возникают вопросы к самому себе. Тогда всё выстраивается. А простой поиск генеалогического древа имеет право на жизнь, но не так значим, как поиск ради понимания самого себя.

– Как вам кажется, ваши внуки сохранят память о своем культурном коде?

– Был бы счастлив, если бы они сохранили память как минимум о русском культурном коде. В нынешних условиях для них, у которых еврей – один из дедушек, сохранить внутри себя хотя бы русский культурный код – уже большое дело. А, если кто-то из них и память о еврейских предках и ментальности сохранит, будет замечательно.

Сам я в большой мере обитаю в русском культурном коде – но я еврей, который живет в нем со всеми соответствующими особенностями. Если бы сказал, что живу в еврейском культурном коде, это было бы самообманом. Потому что русский культурный код существует во мне с раннего детства – с первыми русскими словами, с первыми произведениями литературы, прочитанными на русском языке. А к еврейскому культурному коду я стал подступаться по мере сил уже в зрелом возрасте.

О самоидентификации

– Почему евреи, несмотря на многовековую ненависть, не исчезли, а еще и влияют на мир? И правда ли, что антисемитизм их сплачивает?

– Вопрос глубинный, интересный. Во-первых, антисемитизм – это неотъемлемое явление мира с тех пор, как существуют евреи. И от него никуда не деться. Точно так же, как никуда не деться от евреев.

Дело в том, что евреи существуют, если считать с обрезания праотца Авраама, почти 4100 лет, если с исхода из Египта – примерно 3.5 тысячи лет. Антисемитизм всегда был, потому что есть евреи.

С годами стал понимать, что христианство – именно вера в существование Бога, Святой Троицы, в то, что Иисус Христос отдал кровь и жизнь за людей, вера в апокалипсис и в страшный суд. Сплошная вера.

Иудаизм же – не вера в том понимании, как христианство. Это инструмент жизни народа, а отчасти – инструмент жизни человечества. Потому что иудаизм исходит из того, что пока жива цивилизация, народ был, есть и будет. В традиционных еврейских семьях мальчики читают Тору с трех лет. Традиционные соблюдающие семьи – ядро всего этого. В каждом новом поколении часть отпочковывается, часть ассимилирует и выходит в большой мир. Но ядро было, есть и останется.

Естественно, еврейский народ оказывается непотопляемым кораблем. Вся его история – доказательство тех посылов, которые существуют в Торе. Да, среди евреев множество негодяев, народ тяжелый, ничуть не лучше любого другого… И всё очень контрастно: часто превалирующее качество индивидуальности (будь оно позитивное или негативное) проступает у евреев во всей полноте. Отчасти это обусловлено беспрецедентным долголетием еврейского народа, пережившего многие вехи истории и катаклизмы. И чаще отнюдь не только исключительно как их наблюдатель.

Если еврейский народ оказывает воздействие на судьбы мира, то естественно, что всегда будет существовать антисемитизм. Пока есть евреи, в той цивилизации, где мы пребываем, будет антисемитизм. Потому что само еврейство – относительно отдельно взятое состояние: не такой, как другие. Отсюда возникает идея, что вся эта история с непотопляемым еврейским народом существует для того, чтобы раскрылся Машиах – пришел человек из рода Давида, который трансформирует не только еврейский народ, но и весь мир: возникнет новая цивилизация, и в ней не будет войн, кровопролитий, убийств. И антисемитизма тоже не будет. Вот такая логическая связь.

Теперь что касается сплочения – лично я прямо-таки сплочения евреев никогда не наблюдал. Это во многом миф, по крайне мере, в реалиях современного мира. Притом часто они друг друга едят поедом. Там, где оказывается много евреев, как в Израиле, иной раз они друг друга готовы сожрать. Тем не менее, каким-то образом всё это существует, потому что есть неимоверная энергия самосохранения и продолжения, понимаете?

– Вы жили в Израиле больше года?

– Да, но мне не очень понравилось в Израиле. В России с творческой интеллигенцией, а она здесь не очень многочисленная, гораздо лучше нахожу общий язык. Для меня очень важный критерий, как уже говорил, умение посмотреть на мир глазами другого человека. Именно в Москве небольшая часть людей, представителей интеллигенции, это хорошо умеет делать. Когда ты можешь слушать другого человека, но и тебя тот способен услышать – отличительная черта московской интеллигенции.

Всё это не отменяет того, что Израиль существует не просто так, и неслучайно вокруг него происходит столько масштабных геополитических событий, буквально водоворот.

О красоте

– Что вы подразумеваете под понятием «красота»?

– В юности для меня красота всегда ассоциировалась со словами Достоевского из романа «Идиот»: «Красота спасет мир». То есть красота представлялась мне именно горней, высокой, как некие высшие ценности. Гармония, которая спасет мир, почти тождественна красоте – высшая форма гармонии и есть красота.

Сейчас смотрю на это несколько иначе. Осознание моей связи с иудаизмом приводит к уточнению понимания красоты. Иудаизм, особенно в хасидский период, и, конечно, каббала, исходят из того, что мир несовершенен и подлежит исправлению. Исправление начинается снизу, от человека, и сам процесс этого исправления, по сути, и есть движение к красоте.

Но если русская культура, будучи христианской, проводит градацию между земной красотой и горней, высокой, возвышенной, и пытается углядеть сквозь земную красоту возвышенную – как у Пушкина – «Я помню чудное мгновенье…», – то сегодня я ощущаю, что земная красота – неотъемлемая часть той самой высокой, большой красоты. Просто нужно исправление – есть такое понятие «тиккун» в каббале. Оно ведет человека к тому, чтобы он не использовал земную красоту потребительски, а пытался гармонизировать с ней свои отношения.

Красота везде, повсюду, важно лишь ее увидеть. Не только красота природы, но и самовыражение человека, которое естественно для него и приносит радость, – тоже проявление красоты. Понятие красоты – универсум. Красота и радость – разные слова, но в чем-то они не только смыкаются, но и совпадают.

О смысле жизни

– Развитие способности видеть красоту – и есть смысл жизни?

– Смысл жизни прежде всего состоит в том, чтобы воплотить самого себя на протяжении пути – воплотить свои способности, свои возможности, развивать себя, что и есть часть того самого исправления. Если ты не стоишь на месте, если развиваешься, растешь, постигаешь новые горизонты, – тогда в этом и есть твой смысл жизни.

– То есть получается, саморазвитие каждого человека так или иначе подталкивает всё общество в целом?

– Да, именно так. Ты делаешь свое дело, развиваешься – а значит и мир тоже. За счет этого вносишь свою лепту, кладешь свой камень в строительство завтрашнего дня, чтобы он был другим, нежели сегодняшний.

– Как вам видится, мир придет к такой гармонии?

– Как раз очень тонкая и очень важная для меня тема. Начну несколько издалека. Существует еврейский народ – такой, сякой, разэтакий. Он разный, тяжелый, сложный. Его могли уничтожить десятки раз на протяжении истории. Он мог прекратить свое существование, но каким-то невероятным образом, согласно промыслу, вопреки всем видимым обстоятельствам выживает и продолжает жить. Государство Израиль, с точки зрения классического иудаизма, должно было появиться вслед за раскрытием Машиаха, а возникло раньше срока. Оно пока еще несовершенное, сложное, тяжелое.

Для меня единственное доказательство существования Всевышнего – еврейский народ, потому что других зримых доказательств я не вижу. (Между тем некоторые христиане с этим соглашаются). С какой стати ему существовать, когда его должны были уничтожить множество раз? Последний раз – во время Холокоста. Но он выживает. Значит есть какая-то энергия, и ей этот народ для чего-то нужен. А функция его в том, что внутри него раскроется Машиах – мессия. Если он раскроется, то прекратятся войны, беды, катастрофы, и человечество обретет гармонию.

Вот из чего можно исходить. Если это обещано, я очень надеюсь, что исполнится. Потому что иначе зачем вообще непотопляемый еврейский народ, который мало кого радует и сам себя часто не радует? Зачем он нужен? Что ему существовать почти 4100 лет? Очень надеюсь, что гармония наступит.

Скажу еще такую вещь: в отличие от христианства, иудаизм не рисует страшных, катастрофических картин – ни конца света, ни битв Христа и антихриста. Просто человечество дойдет до края, и произойдет раскрытие Машиаха. И те, кто к этому окажется готов, – евреи они или не евреи, – по-своему войдут в ворота.

– Вас никогда сомнения по этому поводу не одолевают?

– Такое очень трудно себе представить реально. И человеку очень трудно представить, что такое действительно может произойти. Но логически понимаю: иначе зачем всё существует? Зачем существует мир, зачем существуют эти евреи, которые непрестанно оказывают влияние на судьбы мира, в том числе иной раз и весьма неблагоприятное? Если есть высшая энергия, то, конечно, это должно случится.

Но, конечно, я испытываю сомнения, как любой человек. Что касается будущего, только безумец может отчетливо говорить, что оно будет буквально таким, а не другим. Будущее – не гарантийный талон. Кроме того, то, о чем я говорю, – умозрительные представления. Всё может произойти в том виде, в каком мы себе даже не можем представить, в том формате, который нами невообразим. Но глубинную суть происходящего это не изменит.

– Но, если всё должно перемениться, и ключевая фигура в здесь – мессия, не делаются ли бессмысленными потуги человека на саморазвитие, личный путь к гармонии? Какой в этом смысл?

– Наоборот. Личное стремление отдельного человека к гармонии – и есть приближение Машиаха – по мере реальных сил и возможностей саморазвития, особенно если возникает понимание этих сложных вещей.

– Было ли что-то на вашем жизненном пути, о чем вы жалеете?

– Увы, такое тоже было. Если же я охарактеризую свою главную ошибку в прошлом, то она связана с тем, что в личной жизни в ряде случаев гормональное занимало больше места, чем ему должно отводить: я разменивался – тратил силы и время на то, что не нуждалось в моих силах и времени, подчас бездарно их тратил.

Об образе будущего

– Человечество все-таки имеет непосредственное влияние на близость прихода мессии?

– Человечество имеет влияние, но в конечном счете раскрытие Машиаха не только в его руках. Такая диалектика: когда это произойдет, саморазвитие будет продолжаться еще куда более отчетливо. Существует представление, что через несколько сотен лет после раскрытия Машиаха изменится природа вещей. Но она уже потихоньку начинает меняться, еще до Машиаха, за счет искусственного интеллекта и других мощных инноваций. А в исторической перспективе всё будет в руках гармонизированного общества.

– А может ли общество реально стать гармонизированным? Мне, например, практически невозможно представить объединение всех религиозных конфессий.

– Всё общество признает единого Всевышнего, единого Бога. Он раскроет свое присутствие – через Машиаха, а может быть и напрямую – воочию.

Это плюс-минус пересекается и с христианскими представлениями. Христианство и иудаизм достаточно близки, но, например, Троица и апокалипсические картины в еврейские представления не вписываются. Всё просто относительно плавно перейдет в более совершенное состояние.

Надеюсь, что мир будущего не может быть миром без Данте, без Шекспира, без Достоевского, без Пушкина. Если наступит гармоничное будущее, я как раз полагаю, что это позволит раскрыться в новой, говоря христианским термином, ипостаси и другим народам. В конце концов, христианство и христианская культура – грандиозный вклад в развитие человечества, и как наследие тоже останется в будущем.

– Можно ли эту гармонию, к которой идет общество, отождествлять с глобализацией?

– Глобализация как историческое явление данной цивилизации имеет свои плюсы и минусы. Мы живем в глобальном мире, и глобализация – часть движения в будущее. Но, как мы знаем, у современной глобализации немало издержек и гримас.

– Вы неравнодушны к русской философии. А воскрешение мертвых, о котором грезили русские космисты, может быть частью той гармонии, к которой всё движется?

– Оно как раз гармонии будущего соответствует. Другое дело, что мы пока не имеем представления, каким путем может быть реализовано возрождение ушедших. Но это вполне в русле «Философии общего дела» Н.Ф. Федорова, считавшего, что через развитие науки – из молекул и атомов восстановить. Как это будет происходить на самом деле, мы не знаем. Русский космизм в данном вопросе вполне созвучен каббалистическим представлениям…

В целом возрождение ушедших на Земле как раз подразумевается, но не сразу после раскрытия Машиаха, а как следствие последующего долгого гармоничного развития человечества, что станет знаком изменения природы вещей и изменения законов мироздания. Но изначальный перво-толчок, повторюсь, идет снизу – от человека.