«Я»-дро

Рубрика в газете: Эссе, № 2026 / 38, 25.09.2026, автор: Светлана КРЮКОВА

Конец XIX – начало XX веков. Старые мифы рухнули, новые лишь пробивались в умах философов, поэтов – по сути, все они были революционерами. Нельзя сказать – вот философия, вот поэзия, вот революция. Владимир Соловьёв был мыслителем и поэтом. То, что у Соловьёва было философией, у Блока стало поэзией, у Фёдорова – проектом об «общем деле», у Хлебникова – звёздным языком. Александр Блок вырос на идеях Всеединства. Мистические течения вытесняли религиозные догмы, человек вдруг стал микрокосмом в макрокосме, однако: София – Незнакомка – Катька. Инволюция? Пророки, пороки.

 

Сказать, что революция 1917 года случайно совпала с Серебряным веком – значит признать, что детерминизм не является законом бытия. Это была эволюция, вошедшая в фазу взрыва. Революцию в России сделали Бодлер и Малларме, Парижская коммуна. Их семена рассеялись в умах, упали на истощённую войной почву. Серебряный век создали «падшие». Они пошли за Бодлером и, надышавшись цветами зла, осознали душу как величайшую ценность. Так сбитые ангелы падают на дно своей тоски. Андрей Белый говорил: «Мы живём в эпоху великого перелома… Мы стоим у начала новой эры». Блок, Белый, Маяковский, Хлебников – все они сформировали свой язык задолго до октября 1917-го. Революция дала им «бочку» для выступлений. До этого их голоса были камерными. В хорошем смысле слова.

Велимир Хлебников был и остаётся Председателем Земного Шара. Именно в нём логика Серебряного века развилась до предела. Он назначил себя правителем планеты. Власть – это не то, что дают – это то, что берут. Хлебников стал Председателем Земного Шара задолго до того, как кто-либо мог представить себе глобализацию, вычислял некое будущее – в числах, таблицах. И это будущее свершалось в назначенные сроки. Безумец? Пророк? Алгоритмы, которые сейчас правят миром, не менее безумны. Идея тотальной власти над сознанием через единый код, глобализация за век до глобализации. Сейчас Хлебников ужаснулся бы тому, что выросло, и не захотел бы председательствовать. У Замятина мир прозрачен как высокорейтинговая тюремная камера, у Хлебникова он прописан математически, но не стерилен, а полон музыки слова.

Культурный взрыв, который называют Серебряным веком, произошёл, как только система ослабила хватку, государство стало менее реакционным, и этот взрыв перерос в настоящее переустройство, захватившее не только Россию. Старое рухнуло, новое лишь пробивалось в муках. Гносеологическая гнусность уже вычищалась, хотя термина для неё ещё не было создано. Изгнанник Набоков довёл выбор пути между сакральным и профанным до потери головы, буквально – через гильотину, новое средневековье. «Приглашение на казнь» – двоякое название, где приглашение отправлено читателю не только и не столько на казнь главного героя, как на его собственную казнь. Лакмусовая бумажка, проверяющая непрозрачность читателя. Аннушка разлила масло уже в первом слове романа – в названии. В незнании того, кого приглашают на казнь.

Все эти штампы: «революция породила новых героев, изменила язык, повлияла на темы» – в корне не верны. Всё ровно наоборот – пришли новые авторы, и герои заговорили на новом языке. Авторы как целину распахали новые темы. Это был фундаментальный сдвиг восприятия реальности, смена парадигмы. Кровавая смена, эсхатология как реальность. Как известно, революция пожирает своих детей, что и произошло. Вот только это была не русская революция, а французская, поскольку тектонический сдвиг пришёл именно оттуда и «отсталая» страна вдруг стала первой в литературе. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые…»

Это был сдвиг парадигмы, смена оптики, а не декораций. Бутафорские кирпичи стали настоящими булыжниками, клюквенный сок – человеческой кровью. Поэт стоит на площади, по которой ездят броневики с Лениными на борту. Зритель уже не аплодирует, а стреляет боевыми патронами. Поэзия перестала быть зеркалом и стала мишенью. Блок погиб в 1921-м, Гумилёв расстрелян в 1921-м, Хлебников умер в 1922-м, Белый как поэт умер задолго до 1934-го. Кто виноват и что делать отступило перед молотом слетевшего с катушек времени. Что дальше? А дальше Маяковский, Булгаков. Шариковы. Начинается хоррор. Битва идей. Маяковский высмеивает Шарикова, буржуйчика, чем-то похожего на Булгакова. Булгаков отвечает уничтожающим огнём сатиры, показывая торжество хама. Трудно сказать, полемика это или совпадение фамилий. Маяковский – тот, кто был ничем и стал всем, сифилитик с зубами, которые ему вставила советская власть. Булгаков – потомственный «буржуйчик», ставший ничем, но стремящийся выйти за границы дозволенного.

Шариковы как приговор Серебряному веку. Попытка создать нового человека обернулась выходом на арену маргинала с пистолетом, революция сознания переросла в санитарную чистку революционеров культуры. Путь от Прекрасной Дамы через Незнакомку – к Катьке, а затем к Полиграфу Полиграфовичу. Блок прошёл от соловьёвского созерцания к космическому одиночеству и ужасу перед революцией. Ужасу перед «Двенадцатью». Что-то пошло не так? У Соловьёва мир можно преобразить через любовь, у Блока в «Двенадцати» Христос с его всеобъемлющей любовью шествует впереди убийц и блудниц. Это даже не Хлебников со своей заумью, это древнегреческая трагедия планетарного масштаба.

 

 

Революция легализовала хама, дала ему мандат. Это её ответ на утопию «нового человека». Преображенский не создал гомункула будущего – он воскресил Клима Чугункина во всей его пошлости. Преображенский в «Собачьем сердце» совершает политический акт, равный революции. Он берёт люмпена-правака и силой науки переделывает его в агента нового левого террора. Главрыба – это как зашифрованное послание читателю. Справа налево, в коммунизм, в левые. Революция легализовала маргинала, назвав его «пролетариатом». «Рассказ про Клима из чернозёмных мест» Маяковского можно рассматривать как утопию Маяковского, на которую Булгаков написал антиутопию в «Собачьем сердце». Клим Чугункин – суть Шарикова, «чугун», сырьё. «Главрыба» как намёк, что это уже главная линия.

Примечательно участие Маяковского в «Крысодаве», вышло три номера. Под крысами подразумевались люди, подобные Булгакову. Это может быть последним аргументом о полемике Маяковского и Булгакова на поле литературных образов, и тогда Маяковский (уже по версии Булгакова) и есть то ли Швондер, то ли Шариков. Факт тот, что Маяковский и Булгаков смотрят на послереволюционного человека и дают ему одну фамилию, номинально – имя нарицательное. Но это всё же имя! У Замятина это уже его отсутствие. Полиграф Полиграфович – Полиграф в квадрате? Вот кого сейчас публикуют!? Главная мысль Булгакова в «Собачьем сердце» оказалась в тени – обратная операция не отменила ни революцию, ни грядущего Хама Мережковского, ставшего реальностью. Клим Чугункин стал Климом Самгиным, мимикрировал и взял власть в свои серые руки. И всё же, будем справедливы в полемике, если таковая всё же состоялась, Маяковский не хам, который пришёл к власти, а поэт, который отдал свой талант власти. Рекламе. Шариков не рефлексирует. Маяковский рефлексирует до последней пули. Он ближе к платоновскому Вощёву, чем к Шарикову. Хлебников – это платоновский Вощёв во плоти, Маяковский – не Вощёв, но и не Шариков. Время породило героев, похожих на авторов; авторов, проживающих свою жизнь как герои. Павка Корчагин – это тоже герой нового времени, как и его автор.

Космос – глубинное одиночество.

Новый мир – это ведь не только то, что вокруг тебя, но и то, что в тебе. В этом хаосе родились утопия, антиутопия и космизм. Поэзия растёт из одиночества, космизм как направление является «Я»-дром (ядром) нового века, а утопия и антиутопия – топосом. Космизм – вертикаль, пара утопия-антиутопия – горизонталь. Вертикаль и горизонталь это сакральное и профанное. Хлебников стоит на вертикали как Председатель Земного Шара и на горизонтали как творец алгоритмов. Это был проект воплощения горизонтали вертикалью. Будетлянин создавал проект нового человечества. Если космизм – «Я»-дро, то Хлебников – тот, у кого «Я» охватило Землю, заговорило от лица Человека. Он стал чем-то новым, нам ещё не понятным, но будетляне примут его за своего.

«Красная звезда» Богданова (1908) – утопия вертикального типа, спустившаяся сверху как откровение, попытка сгенерированными благими идеями проложить человечеству дорогу в рай. Замятин в «Мы» (1920) проверяет этот мир на прочность и ужасается, а вместе с ним и весь мир. Замятин – чистая горизонталь, казарма, распространившаяся на весь мир. Или на его остаток. Поиск горизонтали в выхолощенном человечестве. В этом мире тоже есть экспансия – не инопланетная, марсианская, как у Богданова, а иноразумная. В «Мы» главный герой – чугунная толпа, в ней есть наличие отсутствия души. Душа как рудимент отброшена, считается атавизмом, а для тех, у кого её остатки всё же брезжат, или пробиваются, придумано оборудование для её удаления.

Богданов – это стремление спасти вертикаль, распространить её на человека как предписание. Возможно, Серебряный век и есть попытка спасения вертикали. Вначале – революция сознания, но вскоре – отчаянное стремление удержания чего-то из старого, отброшенного мира. Стремление корректировать перемены, но, увы, все попытки коррекции приводят к краху, и всё это становится уже диагностикой эсхатологии. Платонов – это диагностика эсхатологии в отдельно взятой стране. Трагический детерминизм прокатился по своим революционерам и размолол их в прах. Оказалось, что попытка удержания старого и есть вертикаль. Революционеры культурной революции не случайные жертвы, а те, кто раскачали маятник и стали жертвам обратного движения.

Клим Чугункин из повести Булгакова «Собачье сердце» появляется в 1925 году. Горький начал писать «Жизнь Клима Самгина» тоже в 1925 году. Читал ли он Булгакова, ходившего в списках, неизвестно. Возможно, что сработал общий культурный код эпохи, имя «Клим» практически стало нарицательным. В романе есть сцена, где отец перебирает имена (Самсон, Леонид), но в итоге останавливается на «Климе» с объяснением: «Простонародное имя, ни к чему не обязывает». Горький сознательно выбрал это имя, чтобы подчеркнуть безликость своего героя. Это ключ ко всей русской литературной вертикали – только вывернутой наизнанку.

То, что у Гоголя и Чехова было предчувствием, у Булгакова и Маяковского стало диагнозом. У Горького – реализмом. Вернее, соцреализмом. У Гоголя хамство – метафизическое. Чичиков, Собакевич, Ноздрёв, Плюшкин – это не просто типы, это пустоты, которые заполняются чинами, сплетнями, едой. Барахлом. Их внутреннее содержание – функция. Всё это предчувствие Шарикова, человека-бумажки. Мандата. Но есть и линия Салтыкова-Щедрина, его Головлёвы, премудрые пескари – тоже предки Шарикова. Как и они, Шариков честен в своей народной простоте, понятности. Гоголь → Чехов → Щедрин → Булгаков/Маяковский как предвестники Шариковых. И параллельно — Соловьёв → Блок → Хлебников → Платонов/Набоков как предвестники Вощёвых/Цинциннатов.

И все они существуют в богдановско-замятинских реалиях. Нет пары утопия-антиутопия, всё это формы тоталитаризма. Платонов – тот, кто гнулся, но не сломался. Его Вощёв – антипод Шариковым как Булгакова, так и Маяковского. Шариковы – горизонталь, Вощёв – вертикаль. «У меня без истины тело слабеет». Его задумчивость – это сложность набоковского Цинцинната из «Приглашения на казнь». Вощёв и Цинциннат непрозрачны и тем опасны для тоталитарной системы, поскольку неуправляемы. Для них нет алгоритма, и они должны быть уничтожены. Минимизированы. Их задумчивость – онтологическое сопротивление казарме замятинского мира. Платонов – та же вертикаль, что и Соловьёв, это то же всеединство – котлован, который роют всем народом. Да, новый мир – это Шариковы как воплощение грядущего хама, но и не только лишь Шариковы, а ещё и Вощёвы. Вощёвы ищут душу, даже когда её пытаются удалить, а Шариковы охотятся на Вощёвых-Цинциннатов.

Предсказание Мережковского в статье 1906 г. «Грядущий Хам», что хамство, пошлость, бездуховность, «серость» заполнят пустоту после крушения старого мира, сбылось. Хам с большой буквы пришёл и захватил мир. Гастев говорит: «Я научу человека жить в этом мире, но для этого ему придётся перестать быть человеком». Его НОТ стала тем алгоритмом, который организовал трудящиеся массы. Попутно Гастев стал активным пропагандистом свободного стиха в России и предвестником трансгуманизма с его железной кровью. Это опять о горизонтали, которую пытаются воплотить в вертикаль. Результат для автора тот же. Расстрел. Мандельштам пытался говорить изнутри казармы: «Мы живём, под собою не чуя страны», диагностировать её. Он не жертва, а самоубийца. Это самоубийство руками государства. Его жизнь в последние годы – это чистое самоубийство.

Лица необщее выражение теперь уже редкость, вот-вот агитация и пленумы возьмут этот бурлящий поток в берега. 23 апреля 1932 года в СССР вышло постановление «О перестройке литературно-художественных организаций». 23 апреля (а почему не 22-го?) ложь станет реализмом. Всеединство проявит себя как единый Союз писателей СССР под жёстким партийным контролем. Почему душили Булгакова, Платонова, Мандельштама, Ахматову, Зощенко? Потому что любая революция должна иметь конечный пункт, должна завершаться. Потому что устоявшееся мировоззрение уже не приемлет революционные идеи и стремится к стагнации. Горький уже одобрил соловецкие лагеря, вскоре всё остановится, настанет время замятинских «Мы». Ложь станет реализмом, а контроль нормой. По сути, это официальная дата смерти литературы в России. Горький одобрил лагерный режим в литературе как «прекрасный образец человечности». Революция сознания закончилась узаконенными репрессиями. Дорога в рай вымощена костями верующих.

Язык начинает темнеть от соприкосновения с людьми. Реклама – двигатель прогресса. Реклама – наше всё, а не Пушкин. Торгаши от слова достают из штанин фаллические символы и душат нас сосками, которые можно сосать до старости. «Фига в кармане» – это жест, который нельзя увидеть, его смысл это скрыто, но всё же сопротивление. Ты не можешь открыто выступить, но ты знаешь, что у тебя в кармане фига. Это твой внутренний демарш. И это уже сдвиг парадигмы, потому что всё, что происходит в реальности, начинается в голове. Однажды фигу достают из кармана и показывают. А потом наступает эпоха, когда фаллический жест сифилитика становится символом новой эпохи. Кто был ничем, тот всё же стал всем – рекламой, которая, как известно, двигатель прогресса. Новый человек создан и это даже не Шариков и точно не Вощёв. Потребитель, покупатель, электорант – много чего, но только не человек.

Клим Самгин меняет маски, чтобы выжить, мимикрирует под время. Самгин стал функтором соцреализма задолго до его официального оформления. Александр Вампилов в пьесе «Утиная охота» создал Виктора Зилова. Вампиловский герой – это тоже Клим Самгин и Чугункин, но уже как продукт соцреализма и социализма в развитой фазе. Продукт тотальной лжи. Зилов не восстаёт против системы и не ломится в неё с мандатом. Он как рыба в воде, эта система уже его, сделана под него. Шариков – хам, которому дали мандат. Самгин – пустота, Зилов – ложь, ставшая бытием. Видимостью. Вампилов показывает человека, который должен быть кем-то хорошим. Зачем? Чтобы выжить, наверное. Но такая жизнь оказывается смертью при жизни. У Горького в «На дне» ещё был спор о правде и лжи. У Вампилова ложь тотальна и безальтернативна. Зилов – это Лука из «На дне», только без утешительной лжи.

 

 

Постмодернизм – дитя соцреализма. Соцреализм был скучен тем, что всё знал или устанавливал правила. Постмодернизм – это уже зевок соцреализма, когда скука становится запредельной. Вырыпаев (признан в России иноагентом. – Ред.) как революционер постмодерна свёл всё человеческое к нечеловеческому минимуму. И что самое странное – там тоже осталось что-то нерушимое! Это «На дне» Горького, того Горького, который ещё не признал лагеря как прекрасный образец человечности. «Танец Дели» Вырыпаева – это матрица, где возможны все варианты развития ситуации. Герой умирает по-разному, судьба отменена. Это уже смерть не только автора, но и героя. Вариативность как отмена древнегреческой трагедии. Если есть выбор – выбора нет. Герой пробует разные пути, но ни один не обязателен. Это смерть героя, потому что герой – тот, кто делает свободный выбор. У Вырыпаева этого нет. Автор мёртв не как концепция Барта, а как жест, поскольку сам отказывается от власти, даёт варианты, которые именно читатель должен выбирать.

Серебряный век как культурная революция сознания, вслед за которой пришла политическая революция, беспрецедентен. А может, и нет, если копнуть вглубь времён. Нельзя сказать, что культурная революция стала причиной политической, социальной революции, но она была тем бильярдным шаром, который разбивает шары на столе. Вертикаль всегда существует, но наступают моменты, когда интерпретация высшего вступает в противоречие с новыми веяниями. Соловьёв не начал революцию, Вырыпаев не закончил её. Революция продолжается!

 

Светлана КРЮКОВА,

автор романа «Мы – Красная звезда»