Здесь вам не тут

№ 2026 / 22, 05.06.2026, автор: Мила ТОНБО (г. Санкт-Петербург)

«Настоящий писатель – не тот, кто хорошо пишет, а тот, кто больше всего замечает». Сильно сказано. Это я читаю дневники военного периода Анджея Бобковского (1913–1961), молодого, образованного, хорошо знающего иностранные языки поляка, уехавшего с женой из Польши в Париж на заработки весной 1939 года (то есть, до начала войны, заметим). Он оставил в наследие истории множество замеченных и задокументированных им деталей, фактов и рассуждений о Второй мировой войне, свидетелем которой стал по воле судьбы, находясь во Франции, по преимуществу в Париже.

 

 

1 сентября 1939 началась немецкая интервенция. Поляки сопротивлялись столько и насколько могли. Трагедия. Вторая Мировая война… Польша была первой страной, которая реально воевала с нацистами. Официальные союзники Польши – Франция и Великобритания – формально вступили в войну 3 сентября 1939 г., но довольно долго союзники вели только локальные бои. Дальше мы себе историю (особенно отечественную) представляем в разной степени подробностей. А вот если глазами европейца? Глазами очевидца? Образованного, неангажированного очевидца, заметим, пытавшегося безоценочно фиксировать себя и действительность вокруг. Угол зрения имеет значение для создания «дополненной реальности» подручными средствами.

 

* * *

Анджей Бобковский (польск. Andrzej Bobkowski), писатель, публицист, автор дневников, этнический поляк, родился в 1913 году уже «эмигрантом» – в Австрии (город Винер-Нойштадт). Польского государства тогда на картах не существовало. Отец Анджея, Хенрик Бобковский, был военным педагогом в Австро-Венгрии, позже стал генералом польской армии, участвовал в войне с Советской Россией. Мать родом из Виленского края, из шляхетской семьи рода Малиновских. Детство Анджея прошло в Лиде, Вильнюсе, Варшаве.

 

 

Он жил и учился в Кракове в 1923-1932 гг., где познакомился с будущей женой, художницей-декоратором Барбарой Битус (домашнее имя Бася). Окончил Высшую школу экономики в Варшаве (старейший и самый престижный экономический ВУЗ в Польше, действует с 1906 г.). Дебютировал как литератор с юмореской в издании «Темпо дня» (Tempo Dnia) в Кракове в 1933 г. Многообещающий, образованный, думающий. В марте 1939 г. уехал с женой в Париж. Париж молодожёны рассматривали как транзитную точку: собирались оставаться там недолго – пока не получат визу в Аргентину (?). Но жизнь распорядилась по-другому – война изменила их планы. Спойлер: пара не изменит себе в непонятной тяге к Латинской Америке.

Анджей вёл весьма пространные дневниковые записи на протяжении четырёх лет «оккупации Франции» (кавычки мои – М.Т.). «Наброски пером. (Франция 1940-1944)» – так называется его книга-дневник, изданная на русском (ИД Ивана Лимбаха, 2021). Я всё же думаю, это были не совсем дневники – уж больно они описательны, размыслительны и не о сугубо личном. Но даты и события идут в хронологическом порядке. Рискну предположить, «наброски» сразу писались с оглядкой на будущее: молодой человек (не без литераторского таланта!) так самовыражался в условиях неопределённости и стресса. Он фиксировал свои наблюдения, чтобы не забыть и рассказать кому-то потом пережитое. Возможно, это был его опыт сохранения личной идентичности. Он понимал, что находится в эпицентре мировой истории, что любые свидетельства очевидца будут важны для потомков. Его записи ценны перекличкой (прямой и косвенной) с нашим переломным временем, и включёнными наблюдениями – какой Вторая мировая виделась в самом центре Европы.

Когда началась война, Анджей работал на оружейном заводе в Шатийон (Châtillon) под Парижем и вместе со всеми рабочими завода был эвакуирован на юг Франции. В 1940 г. он уже вернулся в Париж, продолжил работу в своей компании.

А возвращался он со своим товарищем на велосипеде (!): маршрут Каркассон–Париж – это почти тысяча километров. Велосипед у Бобковского стал вообще инструментом познания себя и мира: дневник пестрит интереснейшими наблюдениями и размышлениями о встреченных людях, их быте, горных дорогах и увиденных божественных пейзажах юга Франции. Всё очень беззаботно: война и большая история где-то далеко, хотя «некоторые неудобства» встречаются. В том путешествии на велосипеде Анджей навсегда станет франкофилом: люди, обычные французы, с их строем, умением жить при любых обстоятельствах, покорили его сердце.

Его записки крайне познавательны и по-своему ценны. Я, например, открыла для себя в деталях картину «двойной административности» Франции военного периода, уяснила, что такое «коллаборационизм» и «протесты» французов во время войны, получила представление, как жили очень многие «обычные граждане республики», попадавшие в поле зрения нашего пишущего «эмигранта»: пили обязательный утренний кофе с круассаном, ели шоколад и даже конфеты от Фуко, ездили на работу на метро (часто на военные предприятия, поставляющие свою продукцию на фронт фашистам, заметим) и «требовали» от коллаборационистского французского правительства работы только в одну (!) смену. Масла вот и бензина только не хватало для полного счастья да привычного двухнедельного отпуска на море. Как это по-французски… Сплошная фронда и гедонизм. И то, а как иначе жить, если жизнь одна? (здесь не без сарказма)

 

 

Поляки, знакомцы Анджея, оказавшиеся на территории Франции до и после начала войны, получили потихоньку в военных комендатурах документы – то есть выправили бумаги – и возможность ездить на побывку в родную Польшу. Тоже оккупированную. Это-то с 1941 года?.. В Польшу они возили контрабандой баулами модное женское белье, чулки, деликатесы и т.д. Этот «французский шик» хорошо расходился у жён немецких офицеров на оккупированной польской территории за немецкие марки. Обратно во Францию плыли баулы с польским салом, ветчиной и другими фермерскими продуктами и реализовывались уже за франки. Обычные люди были весьма осведомлены о курсах мировых валют и предусмотрительно старались вложиться в доллары. Бизнес, однако. Смётка. Не без риска, правда, получить срок за спекуляцию в военное время. Но многих несчастных такой бизнес занимал, увлекал и неплохо кормил.

Население французское в быту не стеснялось открыто ругать немцев, слушало (иногда демонстративно) английское радио (часто со смешанными чувствами и не без традиционной французской иронии к англичанам, которые вообще-то их бомбили). И следило жадно за новостями из России с июня 1941 года. В общем, получается, население в массе своей ожидало освобождения от «немецкого ига» чужими руками.

 

 

Стоит заметить, акции партизанского характера на территории Франции активизировались именно со вступлением в войну России, с 1941 года. Коммунисты Франции тогда действительно оживились (коммунисты были вне закона ещё до немецкого вторжения во Францию и находились в подполье). Фашисты отвечали точечными карательными операциями. Это тоже зафиксировано в дневниках Анджея Бобковского.

…А Англия методично бомбила военные заводы на территории Франции с 1941 года. Под английскими бомбёжками гибли и случайные французы, с улицы. На войне как на войне. Французы не роптали, воспринимали это как «неизбежное бремя», свидетельствует Бобковский. То есть, по мнению рассудительных, но не без патриотического пафоса французов, Анри Петен «спасал французский народ», в то время как де Голль – честь Франции. И ведь не поспоришь особо.

Анри Филипп Петен (фр. Henri Philippe Pétain, 1856–1951) – герой Первой мировой войны, маршал Французской армии и глава режима Виши – коллаборационистского режима во Франции (июль 1940 – август 1944 года). В 1940 году Петен заключил договор с фашисткой Германией и был наделён властью диктатора в марионеточном режиме Франции. Маршал Петен до конца своих дней настаивал, что действовал в интересах своей страны. После войны его приговорили к расстрелу за измену родине, но приговор заменили на пожизненное заключение. Во Франции его имя до сих пор вызывает споры: некоторые видят в нём жертву обстоятельств, другие – виновника трагедий и позора.

Генерал де Голль (фр. Sharles de Gaulle, 1890–1970) 17 июня 1940 года вылетел из Бордо, где базировалось эвакуированное из Парижа французское правительство, не желая участвовать в переговорном процессе о перемирии с Германией, и прибыл в Лондон. По мнению Черчилля, «на этом самолёте он увозил с собой честь Франции». Де Голль уже 18 июня 1940 года обратился с воззванием к французам, превратившись в глазах нации в организатора Сопротивления и героя. Де Голль из-за границы питал дух французской нации, давал ей надежду.

 

* * *

Читать книгу А. Бобковского куда увлекательнее, чем изучать историю по учебнику: в ней много парижского быта и «французских высоких», почти театральных мотивов. Вот это запомнилось. Зима 1941-1942, Париж. Некая семья устраивает приём. Нарядные гости, туфельки и всё такое. Угощения. «Не то, что до войны, конечно», – замечает автор документалистики. В конце приёма гвоздь программы: выносят огромную нарядную коробку. Коробку медленно, театрально раскрывают, достают яркую тканевую драпировку… А там чудесный футляр (немаленький!). Открывают футляр – а в нём пара десятков килограммов (!) роскошных шоколадных конфет Фуко!.. Гости ахают. Гостей угощают. Все нарядные приглашённые господа деликатно встают в очередь, и каждый медленно и с благоговением выбирает себе конфетку… Хозяйка дома щедро приглашает не стесняться – берите больше. «Нет, нет», – говорят гости и, обмениваясь впечатлениями, встают в очередь за второй (и т.д.) конфеткой… Анджей Бобковский с супругой были среди тех гостей.

Н-да… Оценили? Как это по-французски!.. (здесь с восхищением и сарказмом одновременно: когнитивный диссонанс, простите. Но… Францию я всё равно не разлюблю)

Ну, и так далее. Вспоминается наше незабвенное Черномырдинское – «Здесь вам не тут!». А тут?.. Зима 1941–1942 года на «Восточном фронте»? Реперная точка при чтении дневников Анджея Бобковского. Здесь главное – не утонуть в личных воспоминаниях и знаниях о той войне… Иначе книгу просто не дочитать (и? может быть? даже и не найти будет потом). «Абстрагироваться надо», – говорят в таких случаях в народе, то есть тоже на время стать «исследователями». Помним, мы здесь, чтобы услышать другую точку зрения, понять другой опыт одной и той же мировой войны.

А так – чудесная документальная увлекательно-познавательная велосипедная прогулка по югу Франции 1940 года и по Парижу (до 1944 года включительно) – эти «Наброски пером».

 

 

* * *

Поскольку пан Бобковский имел удивительный дар взирать на окружающих персонажей как бы отвлечённо (истинный наблюдатель), очень любопытно читать его «национальные портреты» – поляков, французов, англичан, немцев, русских…

Ну, русских он не любил по наследству – от отца. Что ж… Нам это, пожалуй, неинтересно. Про себя мы и сами много знаем. Пропустим его пассажи при цитировании. А вот о других нациях, глазами поляка, рождённого в цивилизованной Австрии? Прелюбопытно.

О немцах. Нелицеприятно. Особенно досталось немкам – он называл их «белокурыми Валькириями», неизменно «грубыми» в сравнении с утончёнными француженками. Обесценивал любовь немецких фрау к порядку, кухне и вышитым полотенцам. Немцы, по мнению Анджея, любят всё «разложить по полочкам», но «обязательно что-нибудь упустят» – и тогда всё безнадёжно развалится.

О французах. «В мирное время французы забыли о войне, во время войны они не смогли забыть о мире» (запись 24 июня 1940). Это, вероятно, о пресловутых круассанах, джеме и шоколадных конфетах от Фуко?

И вот послушаем, что поляк говорил о поляках:

«Возможно, причиной польского гонора была вечная неудовлетворённость, вызванная диссонансом между воспитанием, устремлениями, с одной стороны, и недоступностью целого ряда мелочей, с другой стороны. Когда человек не может позволить себе мелочь, даже пустяк, обычную вещь – он мечтает о необычных вещах».

Отметим, это тонкое наблюдение касается, по-моему, не только поляков, это звучит вполне в духе современной психологии.

И вот ещё о его родной Польше (он любил её):

«Бедная Польша – как великолепная картина, покрытая бесконечным количеством слоёв краски. Краски с причудливым составом, где Богородица смешивается с бигосом и борщом с ушками, Мицкевичем и игрой в бридж, католицизмом – оплотом христианства и византийским анархизмом, а также безусловным долгом умереть за родину не только тогда, когда нужно, но прежде всего, когда не нужно» (12 января 1943).

А ведь даже эти отрывочные заключения документалиста многое объясняют в последующем развитии послевоенной Европы. Национальные характеры имеют значение. Тут Анджею Бобковскому в провидении не отказать: «Горькие таблетки всегда нужно давать в облатке, иначе их не проглотить».

 

* * *

Бобковский работал в «Польском книжном магазине» в Париже, был кладовщиком в парижском отделе «YMCA» (Young Men’s Christian Association – «Ассоциация молодых христиан»), потом в велосипедной ремонтной мастерской. Свои записи стал публиковать уже в 1945 году: фрагменты были изданы во Франции и Польше.

 

 

После войны он уехал из полюбившейся ему Франции. Нет, не в Польшу, тем более социалистическую. Он уехал в 1948 году в Латинскую Америку, в Гватемалу. Уехал с любимой женщиной, той самой Басей, практически без денег (150 долларов в кармане), без связей, без особых планов. Там жил, строил свой нехитрый быт и любил Францию и Польшу издалека: «Я хочу иметь право подохнуть от голода, если не справлюсь». У него точно была воля и субъектность. Певец личной свободы и жизни здесь и сейчас. Выбор? Выбор. Его любимая цитата по жизни тоже заслуживает внимания:

«Есть три великих этапа в эволюции человечества – язычество, христианство и хамство» (Флобер, Письма).

Анджей Бобковский определённо наблюдал (или тогда только предвидел?) третий этап «эволюции» человечества… Наблюдатель, немножко философ, свидетель эпохи.

К слову, Польша, обретшая государственность, Анджея Бобковского долго не вспоминала. Неформатный писатель? Идеология, однако.

И напоследок (цитата из СМИ):

«Послевоенное правительство Франции официально засекретило материалы оккупационного периода на 75 лет».

То есть срок «неприятных секретов» периода коллаборационизма истёк. И документы от 1940 года должны быть обнародованы (открыты к доступу), начиная с 2015 г. В последующие годы должны быть открыты архивы 1941-1944 годов. Сообщается, во Франции развёрнута работа по сканированию и подготовке информации к публикации. Желающие?..

Что ж? Возможно, нас много ждёт «открытий чудных». Следите «за руками» исследователей. И прессой. Если, конечно, кто-то отважится опубликовать факты, включая неприглядные. Коллаборационизм – понятие аморфное. Что за этим стоит? Комфорт? Зона комфорта (часто!) охраняется законом.

Но! Время не остановить, как старый заглохший будильник. Время покажет и время рассудит.