Век был великолепен, как сирень…

Памяти Натальи Гранцевой

13.02.2024, 16:57

После тяжёлой болезни ушла из жизни поэт, главный редактор журнала «Нева» Наталья Анатольевна Гранцева.

Набатно звучат её стихи о минувшем веке:

 

Мы все от двадцатого века устали.

Подобно кошмару, он длится и длится,

Растёт как подлесок на лесоповале,

Вздымает тиранов вампирские лица.

Как будто погибели новый Аттила,

Он старческой мощью сердца попирает

Он новому времени роет могилу,

И не умирает, и не умирает.

 

Наталья Гранцева словно поднимает звук выше и выше: он летит, он уходит в пласты метафизических небес, определяющих жизнь правилами, которые не понять, не понять…

Не будет ли двадцать первый хуже? Во всяком случае – успокоения он не сулит, не говоря уже о золотом веке.

Глобальность характерна для Гранцевой: и смена времён года у неё словно идёт из бездны, меняя ракурсы яви, оставляя сущностное неизменным:

 

Из пространства времён наплывает зима.

В основании мира – бездонная тьма,

Миражи, привиденья, фантомы.

Там в системе зеркал отразилась война,

Там слоятся великих столиц имена

И кометы летят к астрономам.

 

Желание прикоснуться к основанию мира – естественно, как необходимость дышать, как жажда понять собственное происхождение. Но тьма, оказывающаяся в основании, множит фантомы и удлиняет миражи, что не отменяет эстетического содержания мира. И смешивая разное в сосуде стихотворения, Гранцева добивается объёмного эффекта, где таинственные смыслы множатся на красоту:

 

Там, купаясь в воздушном ночном хрустале,

Бог египетский – месяц несёт на челе,

Как замёрзший огонь погребальный.

Он от страха в пустыне песчаной дрожит,

Он некрополь бескрайний во тьме сторожит,

Вечный сон бережёт беспечальный.

 

Сколь своеобразен этот хрусталь, влекущий в реальность египетского бога…

Тонко плетутся стихи… Будто серебряные нити, отчасти напоминающие зимнюю скань-филигрань, складывают их.

…удлиняется строка, будто страшно потерять нечто из роскошных реестров мира и надо вместить в стихотворения всё-всё, хотя бы называя, выманивая детство из укрытия, поимённо перечисляя значимые эмоции:

 

Не пора ль копать картошку? Отцветает зверобой.

Но ребёнок понарошку поиграть зовёт с судьбой.

На златом крыльце сидели, в самом деле – царь с портным?

Плач с восторгом? Страх с весельем? Утро с ночью? С камнем дым?

 

Мелодии Гранцевой узнаются, плавно звуча, они высвечивают как будто подлинность поэтической музыки:

 

Из-под храма огромного, башен, химер,

Из-под бездн земляных и скалистых пещер,

Из оков преисподней своей ледяной

Вылетает невидимый всадник ночной.

 

Повелитель дорог, переправ и мостов,

Эмиссар европейских идей и кнутов,

 

Чужестранец в чугунном лавровом венке,

Он летит на закат в исполинском прыжке.

 

Стих ажурный, витой, своеобычно-готический, с множественностью красивых деталей – каждая вспыхивает вымпелом огонька.

Необычность метафор точнее фокусирует смыслы в пределах строк, и «чугунный лавровый венок» словно заставляет переосмысливать значение славы… или полёта.

Ощущение всеобщности, – человечества, как единого организма, что так плохо чувствуется людьми, огненно проходит по проводам читательского сознания:

 

Золотого столетья последний герой,

Он летит за всевластьем, забвеньем, игрой,

К невозможным деяниям, верным сердцам,

К превратившимся в прах дорогим праотцам.

 

Он летит над историей звёзд и планет,

И Нева, как вдова, исполняя обет,

Крестит лоб и, обняв неживой парапет,

Никогда не глядит улетевшему вслед.

 

И – будто стихотворение продолжается в бесконечность вечности, играя остротою граней строк, лучащих полновесную музыку.

Современность вламывается в стихи: но современность имеет свойство быстро меняться, демонстрируя верность вечному богу Протею, и сумма подобных перемен, отрицая ностальгию, показывает условность столь лакомых благ:

 

Герои вчерашнего дня полиняли,

Их галстуки вышли навеки из моды.

Они не вписались в стальные скрижали

Истории, доблести, чуда, природы.

Они доживают с почётом в разлуке

И селфят себя по всему околотку.

Их тачки крутые и зависть обслуги

Повыдохлись, словно палёная водка.

 

Время исследуется через строй деталей; время, где привычка селфить столь же глупа, сколь и несносна, едва ли вызовет доброжелательную улыбку; и герои требуются другие – с иным наполнением, правдой, огнём.

Крутой нравом, мощный Ломоносов возникает на онтологическом ветру истории, не позволяя раскачивать основы мировосприятия:

 

Наук духовных генерал,

Боец в чужом пиру,

Отец поэзии сказал:

Назло вам не умру!

Рождённый истину любить

И камни собирать,

Не дам историю убить

И правду переврать!

 

Медью звенящий стих варьирует интонации, стойкость и стоицизм представляя белой солью бытия.

Интересны, порою парадоксальные, сопоставления Гранцевой, будто новые механизмы осмысления яви включаются:

 

Век был великолепен, как сирень,

Но короток, как питерская ночка,

Он мозг носил, как ухарь, набекрень

И в ход пускал удавку и заточку.

 

Туго цепляются друг за друга шестерёнки смыслов…

Неожиданное это – …мозг носил, как ухарь, набекрень – словно отсылает к Аксентию Поприщину, утверждавшему: «люди воображают, будто человеческий мозг находится в голове. Совсем нет. Он приносится ветром, со стороны Каспийского моря».

И дворцовая пышность сирени будто перекипает гроздьями и ломтями своими на жёстком ветру истории.

Картины, живописуемые Гранцевой, разворачиваются в сознание и живостью, и усложнённым поэтически-интеллектуальным орнаментом:

 

Проза жизни прекрасна, как рынок Сенной,

Но особенно утром воскресным, весной,

В толчее у торговых рядов смуглокожих,

Где бросает лукавых весов произвол

В социального равенства чудный котел

Многошумные речи прохожих.

 

Следуя этой прозе жизни, будто можно войти в стихотворение, оказаться в представленном пейзаже, живущим самостоятельной явью – точно и люди в нём не нужны… так, шероховатые точки пространства.

…интересно декларирует поэт изменения в отношениях к серебряному веку:

 

Я разлюбила Серебряный век –

Милые лица,

Радости детской бумажный ковчег,

Жизни гробницу.

 

Я разлюбила Серебряный век –

Лунное знанье,

Вьюги бурлеск, ослепительный грех,

Похоть камланья.

 

Но тут – и само стихотворение словно перевито нитями серебряного, и нити эти, из нашего дня, обозначают сущность минувшего: трагического, с бессчётными психологическими изломами, с эстетикой, словно подъедаемой тлением.

…бухает внезапно в бубен бабло:

 

Кто-то в каменных палатах

Тонет в мыслях о бабле.

Кто-то в дырах и заплатах

Ищет счастье на земле.

 

Кто-то рад похлЁбке постной,

Кто-то клянчит пармезан.

Кто-то жаждет лечь компостом

В новомодный котлован.

 

Через контрастность образов зажигаются свечи стихотворения, огнём иллюстрирующего вечную схему: каждому – своё. Переливается цветная звукопись поэта:

 

Речь ручная, музыка речная,

Скал сосновых царственный ампир.

Счастье – жить, о будущем не зная,

Пить небес азотовый сапфир…

 

Гуттаперчевые «ч» и резко-скалистые «с» создают свой ансамбль: о, звуковые волны вовсе не игра, тут таинственные вибрации, сложно влияющие на мозг…

Небеса, раскрытые сапфиром, будто код их угадан. Необыкновенно. Точно.

Яркость и своеобразие поэтического мира Натальи Гранцевой увлекают: и поэт, строящий свою вселенную, постепенно уточняет и утончает её, простирая в разные дали, адресуясь к великолепию вечности…

Теперь, когда поэт уходит в запредельность, звучание стихов приобретает особое световое свойство…

 

Александр БАЛТИН

 

Автор новости: Александр БАЛТИН

7 комментариев на «“Век был великолепен, как сирень…”»

  1. Всегда жаль, когда умирают люди, тем более творческие, тем более в наши тяжелейшие дни. Она несколько лет тянула непомерно тяжёлую ношу главного редактора, что весьма и весьма даже при очевидных либеральных взглядах усопшей… Инсульта от беззаботного порхания по жизни не бывает… Соболезнования её родным, друзьям и коллегам.

  2. Очень большая потеря.
    Наталья Анатольевна 8 лет (с самого начала) входила в жюри “Русского Гофмана” и ежегодно посещала наш фестиваль, где профессионально вела мастер-классы по прозе. Десятки “гофмановцев” удостоились чести быть опубликованными в журнале “Нева”, который возглавляла Наталья Анатольевна. Невосполнимая потеря для нас. Скорбим и будем помнить.

  3. Светлая память! Журнал “Нева” без Н. Гранцевой осиротеет… Кажется, я пришёл в “Неву” раньше неё: меня начали печатать в “Неве” в 1994 г., но при редакторстве Н. Гранцевой журнал продолжал публиковать тексты Андрюшкина, чем я навсегда горжусь. Только после её личного прочтения они шли в печать, а оттуда, конечно, в Журнальный зал “Горький медиа”. Хорошо, что есть в Петербурге другие достойные журналы, которые не дадут угаснуть Слову! Упомянем “На русских просторах”, “Аврору”, “Невский альманах”, “Невскую перспективу”, новый журнал А. Козлова “Литературный Санкт-Петербург”… Да и “Нева”, надеемся, будет жить и радовать читателей. Будем же перечитывать книги выдающегося поэта и литературоведа Натальи Анатольевна Гранцевой…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.