Философ с позывным «Горец»

Рубрика в газете: На войне как на войне, № 2026 / 19, 15.05.2026, автор: Александр МАЛЬКЕВИЧ

Штурмовой отряд спецназа «Ахмат» во главе с командиром с позывным «Горец» держал оборону в одном из самых горячих участков фронта. Ребята были разные: кто с Кавказа, кто из Сибири, кто из Подмосковья – но всех их объединяло одно: они шли туда, куда другие не всегда решались. Штурмовики. Первая волна. Те, кто ломает оборону и держит удар.

И вот в таких условиях — между боями, грязью, усталостью и постоянным напряжением — командиру приходилось быть не только тактиком, но и психологом.

А Горец умел это делать по-своему. С юмором. С цитатами. И с абсолютно непробиваемым спокойствием.

— Товарищ командир, разрешите обратиться! — запыхавшись, подбежал к нему молодой боец, едва не поскользнувшись на мокрой глине.

Горец медленно поднял глаза, оглядел его с ног до головы и с абсолютно серьёзным лицом ответил:

— Обращаются в буддизм.

И улыбнулся — одними уголками губ, по-кавказски скупо, но тепло. Боец завис на секунду, переваривая, а потом расплылся в ответной улыбке. Напряжение, с которым он бежал, куда-то ушло.

 

 

Лес, в котором расположился отряд, жил своей жизнью. Дождь, зарядивший с утра, превратил всё пространство вокруг блиндажей в филиал гончарной мастерской. Грязь была везде: на высоких тактических ботинках, на оружии и, казалось, даже в сухпайке. Настроение у всех было такое же серое и вязкое.

Горец вышел из командирской землянки, встал под козырёк из веток и, ни к кому конкретно не обращаясь, громко, как тост, произнес:

— Слушай сюда. В тбилисской школе идет урок русского языка. Учительница — такая, знаешь, строгая женщина в очках — говорит: «Дэти, русский язык — это самый сложный язык в мире. Запомнитэ: Настя — это дэвушка, а Ненастя — это… ну вот какое сегодня утро? Правильно, плохая погода!».

В лесу повисла пауза. Кто-то хрюкнул в кулак, кто-то засмеялся в голос, а молодой боец с позывным «Малой» высунулся из ямы, которая со временем должна была превратиться в новый блиндаж, сам перемазанный глиной, как леший, и закричал:

— Товарищ командир, а про Казбека и погоду расскажите!

— Про Казбека и погоду не будет, — спокойно отрезал Горец. — Казбек — это гора, она стоит и молчит. Бери пример. И жди солнца.

Через три дня солнце действительно пришло. Да такое, что грязь за пару часов спеклась в бетон, а воздух стал горячим и неподвижным, как в тандыре. Любое движение давалось с трудом.

Бойцы перемещались медленнее сонных мух, работа на укреплениях превратилась в пытку.

Горец смотрел на этот сюрреализм, и в его чёрных глазах зажглась знакомая искра. Он вышел на середину лагеря, дождался, пока бойцы, оставив все дела, обратят на него взор, и сказал:

— Значит, слушайте. Расскажу один случай. Командир строит своё подразделение и даёт команду: «Так, все ленивые — шаг вперёд!». Ну, весь строй, как один, делает этот шаг. Кроме одного бойца. Стоит, понимаешь, гордый. Командир к нему подходит, жмёт руку: «Молодец, сынок, вот ты у меня не ленивый. Хвалю!». А боец ему отвечает: «Да ну, товарищ командир… в такую жару и в такую даль переться?».

Эффект был немедленным. Отряд грохнул. Смеялись все — громко, с облегчением, узнавая в герое анекдота себя. Горец только покачивал головой, будто подтверждая какую-то свою внутреннюю теорему о природе человека. Никто и никогда не осмелился бы сказать ему такое в реальности, но в анекдоте — почему бы и нет? В анекдоте можно всё. В этом и была его терапия.

Философское спокойствие и умение разрядить обстановку были главным оружием Горца.

«От постоянного напряжения за вас, бездельников, с ума сойти можно», — часто повторял он. И лечил это напряжение словом.

Как-то к нему пришёл совсем поникший парень. Глаза грустные, в руках мнет свою армейскую кепку цвета «мох». Впереди маячила свадьба, а боевая обстановка диктовала свои жёсткие условия — отпуск откладывался на неопределённый срок.

— Товарищ командир, как же так? — чуть не плакал боец. — Она же ждёт. А я…

Горец выслушал его молча, потом встал, подошёл к ящику из-под снарядов, на котором лежал потрёпанный томик, и, пролистав несколько страниц, прочитал:

— Слушай, что великий человек сказал: «Всякое препятствие любви только усиливает её». Шекспир. Понял, да?

Боец захлопал глазами. Имя драматурга в устах сурового командира штурмовиков произвело на него почти магическое действие. Он как будто выпрямился, развернул плечи и сказал:

— Так точно! Спасибо, товарищ командир!

И ушёл окрыленный. Действительно, ну где ещё на передовой его вот так, Шекспиром, от сердечной боли исцелят?

Приезжий военкор, молодой парень в новенькой, ещё чистой и ужасно крутой «тактикульной» одежде, смотрел на это во все глаза. Наконец, решился:

— Товарищ Горец, ну а кроме любви? Какие вы вообще советы бойцам даёте, что называется, для души?

— Читать классику, — сказал командир. — И художественную литературу. Когда время есть.

Видно было, что Горец уже сотни раз отвечал на этот вопрос. Он достал откуда-то из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок и протянул военкору:

— Вот, специально для вас, журналистов, выписал. Чтобы глубоко копать не пришлось. Гомер, «Илиада»: «Час придёт — и погибнет священная Троя». Актуально, да?

— Ну… да, — растерялся тот.

— А вот философ Сенека, первый век нашей эры: «Мужество без благоразумия — только особый вид трусости».

И, увидев замешательство на лице гостя, Горец добавил уже мягче, совсем другим, почти отеческим тоном:

— Понимаешь, в чем разница. Вот надо твоему товарищу в ненастье идти на сложную задачу. Далеко, грязно, и шансов… всякое бывает. Если я ему скажу: «Иди, приказ», — он пойдет. Но с тяжелым сердцем. А если я скажу: «Дорога в тысячу миль начинается с первого шага», или наше, проверенное: «Дорогу осилит идущий», — он пойдёт по-другому. С мыслью внутри.

Он сделал паузу, прислушиваясь к шуму леса, и тихо добавил:

— А самая моя первая и любимая цитата — это ещё от древних греков. Софокл. «Слушай и молчи». Ей стараюсь в жизни и следовать. Поменьше говорить, побольше слушать. А когда говоришь — так, чтобы запоминали.

Военкор записывал, боясь пропустить хоть слово. И вдруг понял, что дождь перестал, грязь почти высохла, а на душе у него, несмотря на близость передовой, почему-то светло. И захотелось перечитать что-то из классики.

Хотя бы «Трех товарищей». Ну, или на худой конец, телефонный справочник — тоже книга, а если читать с выражением, так почти Лев Толстой.