Язык невыразимого

№ 2026 / 19, 15.05.2026, автор: Иоанн ШЕНКА (г. Санкт-Петербург)

В 2024 году я познакомился с творчеством Александра Чистобаева – кандидата филологических наук, поэта и прозаика. Сперва со стихами – оценил по достоинству и сразу же заметил, что некоторые вопросы, как это часто бывает, трогают автора более прочих. Позднее прочёл прозу – здесь вышло так, что по воле случая я увидел лишь несколько произведений – с иной тематикой и проблематикой, хотя и там при желании можно было отследить то, о чём я буду писать далее.

 

 

Вообще, читая те рассказы и пьесы Чистобаева, в которых он порой заигрывается с выстраиванием смысловой, сюжетной, структурной спиралей, затягивая туда читателя, используя часто постмодернистский металепсис или пролепсис в качестве одного из рычагов давления или, к примеру, натягивая стилистическую пружину, всё усложняя и усложняя, чтобы затем распрямить в нужном моменте, чувствуешь себя оружейным мастером, который сам должен собрать ружьё, из которого автор в тебя же и выстрелит, а быть может, и не выстрелит. Тут не угадаешь.

Безусловно, это запоминается, как и фирменные приёмы – взять, допустим, пьесы, где автор Провидением вмешивается в кульминацию через способность главного героя (или рассказчика, превратившегося в демиурга) с помощью ведической астрологии определять судьбу других персонажей и предопределять исход, влияющий на замысел всего произведения. Встречаются и откровенные заигрывания с читателем, когда рассказчик/герой то является субъектом беспомощным, то превращается во всеведающее божество, властвующее над хронотопом и даже за рамками фабулы, то божество будто бы теряет контроль – что фикция – и отпускает всё на самотёк.

 

«Председник: (почти безжизненно) я не оставлю… я не оставлю кресло.

Кружев: когда я пришёл к тебе на приём… много лет назад… тогда Сатурн только входил в твой 8-й дом, то есть дом экстремальных ситуаций и трансформаций на грани смерти…» («ГОСПОДАРЬ ПРЕДСЕДНИК» 2026 г., электронный ресурс)

 

И тогда игра совсем берёт верх: вам не нравится трагедия персонажа? – хорошо, но иначе и быть не могло – вот вам Звёзды, знаменующие до и после; извините, здесь бессилен и я – создатель сего творения. Не отражает ли это нечто большее?

Должен сказать: редко, но возникает впечатление, что отдельный образ, событие, персонаж в произведении нужен только в качестве шва, сцепившего расползающиеся фрагменты постмодернистской забавы. Впрочем, данный огрех перекрывается обращением к традициям классической русской литературы, диалогом с нашим великим наследием, как, например, в рассказе «Очевидные смыслы», о котором я расскажу чуть позже и где очевидны стремления автора открыть произведение неким скрипичным ключом – подчеркнуть мотивы тоски по Родине, её особенному времени, родительскому дому: об этом говорили Чехов, Бунин, оба Толстых, список можно продолжать долго.

Но вернёмся к проблеме языка, которая в некоторых произведениях А. Чистобаева – и это тоже удачный ход – не только поднимается в тексте, она может и обретать форму, влиять на повествование. В 2025 году, когда я наконец вышел на финишную прямую, завершая знакомство со всеми поэтическими и прозаическими работами Александра, мне удачно попались в руки сборники фантастики («ПроФан», под ред. В. Митюка и М. Швеца), где рассказы один за другим по-новому представляли исследование знакомой мне до этого по стихотворениям философию языка и речи.

Разумеется, язык и речь – это междисциплинарное поле. Например, Кьеркегор видел в слове непостижимую, парадоксальную связь между человеческим и Божественным: речь выражает то, что, по сути, никак и никогда не может быть выражено. Хайдеггер видел в нём обитель бытия (говорящего с человеком через язык) и Времени (в том числе дарующего способность языку быть уловимым для человека). А что есть язык и речь в работах Чистобаева?

В рассказе «UNSPEAKABLE» (изд. «ПроФан-4», 2022 г.) главный герой, находясь в межгалактическом полёте вместе с капитаном (который, до конца не ясно, реален ли, поскольку остальные персонажи – галлюцинации, данные герою в качестве неких ориентиров для ответа на вопрос, почему он сойдёт с ума), размышляя о последствиях встречи с внеземными цивилизациями и о том, каким образом можно было бы установить речевой контакт с инопланетной расой, начинает «заболевать», и одним из спусковых крючков этому служит диалог с галлюцинацией по имени Родж:

 

« – …В некоторых тюркских языках, например, в хакасском, отсутствует категория рода. Только представь, если в инопланетном языке будет отсутствовать понятие глагола и его временных форм?

– К чему клонишь?

– К тому, что если в языке нет времени, значит, и для носителя языка нет времени!!!

– …Обожди, если, по-твоему, у инопланетян нет времени, значит, они не смогут столкнуться с нами. Так, что ли?»

 

Персонажи рассуждают и о постоянной эволюции языков, смерти одних, рождении других. О том, какие, кроме языка в привычном только человеку понимании, могли бы существовать пути «общения», о том, нужны ли, в принципе, мы с инопланетянами друг другу вообще? Или всё – лишь фон (обоюдонедоступный для обнаружения и понимания).

Безусловно, автор-билингв знает предмет, о котором пишет. Знает о том, как работают языковые регистры.

Постепенно полёт (со всё более явно размывающимися рамками хронотопа произведения) выходит на финишную прямую, и мы начинаем вместе с путешественником терять границы и Времени, и Пространства. Рассказчик с капитаном оказываются не незнакомой планете. Виновата ли планета «нового цветового языка» в нарушении восприятия реальности?

 

«Почему… вдвоём… спус… тились на шаттле… где ос… тальные? – я заполз на каменный трон, спрятанный за массивным кряжем. Не знаю, как по-другому идентифицировать.

– О чём ты? – усмехнулся капитан и присел на «кресло» напротив, – Больше никого и не было; «ты, я и геометрия», – скрип несмазанной телеги выглянул из пасти капитана…»

«Оказалось, опознать себя в пространстве – довольно проблематично».

«В течение ближайшего времени [дней, недель?]»

 

И в конечном счёте на пустынной планете, где есть только некие цветовые испарения, герой почти окончательно теряет себя (ещё и потому, вероятно, что цвет нового языка – зелёный (цвет жизни) – ему неприятен). А значит, он отрицает Саму Жизнь…:

 

«Ненавижу зелёный! Неужели наш удел – эволюция цветоформ? Неужели – это язык будущего? Язык невыразимого?»

 

Рассуждая о гипотезе Ормана – о том, что для перевода необходим контекст, – герой вопрошает: а что, «если контекста нет?»

Финал произведения отвечает на одни вопросы, но тут же, не отпуская, ставит ряд других:

 

«Примерно в 7.00 – сегодня ли? – меня разбудило физическое присутствие в комнате… Хоботки сетовали на то, что мы зря покинули третью планету от Солнца. Один из них цепко обхватил стакан с растворяющимися таблетками на дне и насильно напоил меня. Разумеется, они – правы. Даже смешно – оспаривать. Кто я такой? Даже хоботков не имею».

 

В рассказе «СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА» (изд. «ПроФан-3» 2021 г.), основанном на хакасском фольклоре, тоже появляется ответ (пусть и в иной форме влияния на композицию и раскрытие идеи) на вопрос – почему всё так, а не иначе?

 

« – Не драматизируй. Перестань есть людей.

– Если есть больше нечего? Больше не сможем никого найти. Видимо, мы слишком долго находились в спячке. Где, скажи мне на милость, советские памятники?

– Под снегом.

– Да? Возможно, тогда и люди под снегом, оказывается?

– Да ты достал со своим «оказывается»!!! слово-паразит…

…все проблемы от твоего языка».

 

Да и проблема исчезновения/смерти народа, традиции и даже всего человечества через исчезновение или эволюцию языка пронизывает приведённые мной примеры из текстов. Тайга, фольклор народов Сибири, Родина, природа и Бог, говорящие в уходящих языках малых культур – видно, что всё это отзывается в сердце Александра Чистобаева и отражается в его произведениях.

Мысль очевидна: за исчезновением малых языков исчезают макроязыковые сообщества.

Здесь мы плавно подходим к произведению «ОЧЕВИДНЫЕ СМЫСЛЫ» (изд. «ПроФан-5», 2023 г.), где, кстати, поиск утраченного в детстве или утрачиваемого сейчас обретает одну из смыслообразующих осей и вращается в такт с центральной осью – языковой. Это действительно метафизический диалог с традицией русской литературы, об этом мы говорили двести лет назад, об этом мы говорим сейчас. Говорю – мы, поскольку отделять кровь от крови не имеет смысла, даже если кому-то очень хочется. Не утратив язык, не утратишь Бога, Родину, народ:

 

«Хотя с возрастом своего [и редко чужого] тела начинает тянуть к Малой Родине. К Матечеству».

 

Парадокс, правда, в том, что очевидные смыслы не так уж и очевидны, вернее, они выдвинуты вперёд как маска, прячущая суть.

Двое мужчин (туристы, живущие в полимерных сферах в Сибирском лесу) затрагивают в разговорах политику, денежные отношения, историю. Но именно язык и речь – точнее, тревога от предчувствия смерти народа, приходящей с утратой родного языка – основа всего текста.

 

«– Что же – славяне должны инфицировать другие народы славянским языком? – усмехается Андрон.

– Разумеется. Почему нет? – отбивает словесный мяч Мылтых. – Иначе вы… ну или мы… не выживем».

 

Один из них рассказывает истории, легенды, поданные, конечно, не без упомянутой мной ранее закручивающейся и часто неудобной игры, развивающей тему.

Три истории внутри произведения: «ДРУЖБА НАРОДОВ», «ПОЛИГЛОТ» и «ПУПСЫ» по-разному исследуют вопрос «спасения» и «уничтожения» языка. В первой выход – мягкая колонизация, субстрат, сохранение с принятием чужих правил. Вторая – легенда о змее, жрущем языки (змей-полиглот). Третья – пародия на современность: блоггеры, коммерциализация, новоязы как симулякры, замещение коренных «цизмами», язык – игрушка рынка и орудие:

 

«Собственно, от языка «ягнят» в книге остались только лексические ряды, идиомы и фразы типа «здравствуйте, как дела?» У них не останется другого выхода, как начать изучать русский» («ДРУЖБА НАРОДОВ»).

«Вот если бы у нас было единое наречие».

«– А мужескый языкъ зело питателен бысть, – Павлик сворачивается на распухшем животе бывшего носителя языка, – Растолкуй вельми, отчего месяц таков багровъ на Небеси?» («ПОЛИГЛОТ»)

 

В произведении раскрывается и другая, возможно, более глубокая идея – язык и способность творить им – дар и единственный способ, через который человек может обратиться к Богу:

 

«– Слушай, Мылтых, а кто твой идеальный читатель?

– Бог».

 

Поиски персонажей, ведущие по основному мотиву – как спастись в том, что может исчезнуть или уже исчезает, приводят их к заблуждению, что язык привязан к материи. Хакас не может публиковаться, ему нужно тело славянина, товарищ – ищет опыт, заблуждается. Происходит ритуал обмена телами, но ничего не получается, поскольку язык – метафизичен, он за гранью мира орудий и инструментов:

 

«Тело Андрея положило трубку Мылтыха. Оглядело стоянку: потухший костёр. Перевёрнутый казан. За ночь огонь обглодал оставшиеся зримые хакасские узоры на теле казана. Теперь – это чугунный могильный холм. Или курган, которых в Хакасии более ста тысяч».

 

Язык – единственное, что делает существование человека и его связь с Богом, Родиной, его народом реальными. Без языка народа не существует. Без языка Мылтых – не пишет («Очевидные смыслы»), змей – не силён («Полиглот»). Без языка Большого Брата малые африканские языки могут исчезнуть («Дружба народов»). Без гармонии с собой и принятия «цвета жизни» человек сходит с ума и не готов к инопланетному общению («UNSPEAKABLE»). Без языка выживают и дышат только деревья (природа), не думающие об очевидных смыслах. Очевидно. Или нет?