Лестница из двух пролётов

№ 2026 / 21, 29.05.2026, автор: Иван ГОБЗЕВ

Книга Михаила Бойко, вышедшая в петербургской «Алетейе» в серии «Тела мысли», представляет собой не монографию в строгом смысле слова, а сцепку из двух относительно самостоятельных философских трактатов, объединённых общим авторским замыслом и единым кругом источников. Первая часть – «Боль: Введение в алгософию. Tractatus algosophicus», вторая – «Ничто: Введение в нигилософию. Tractatus nihilosophicus». Каждая часть содержит тринадцать глав, обширную библиографию и собственный словарь специальных терминов. Структурно перед нами книга-диптих, в которой две панели соотносятся как утверждение и его критическое дополнение: первая разворачивает позитивную доктрину, вторая занята демонтажом доктрин чужих.

 

 

Заглавие, вынесенное на обложку, в известной степени уводит читателя в сторону. На «русскую боль» в книге приходится небольшой, хотя и эффектный, фрагмент – в заключении первого трактата, где автор, опираясь на известное замечание Достоевского о «потребности страдания», очерчивает то, что в литературе уже называли «русским мазохизмом». Эти страницы написаны с публицистическим напором и местами заметно отклоняются от общего тона книги; они скорее служат финальной риторической рамкой, чем темой, которую автор последовательно разрабатывал бы на протяжении всех двухсот сорока страниц. Большая часть содержания посвящена куда более широким сюжетам – онтологии боли как таковой и логической деконструкции философий ничто. Читателю стоит иметь это в виду: книга об основаниях, а не о национальной психологии.

Главный концептуальный ход первой части – введение понятия «алгософии» (от греч. ἄλγος – боль). Эпиграфом ко всему трактату Бойко берёт фразу Эрнста Юнгера: «Скажи мне, как ты относишься к боли, и я скажу тебе, кто ты!» – и эта формула задаёт всю последующую логику. Алгософия противопоставляется философии не как её подраздел, а как параллельная ей практика постижения мира, исходящая не из удивления и не из вопроса о бытии, а из индивидуального опыта боли. Автор вводит «алгосолипсизм» – тезис о том, что наиболее бесспорные границы нашей реальности обозначаются именно болью: можно сомневаться в существовании дерева на горизонте, но не в существовании каменной стены, о которую ушибаешься. Из этого исходного пункта Бойко выстраивает целую серию производных конструкций: алгореальность, алгознак, алгосемиотика, алгосемиозис, алгодицея, алгопрактики, алгокритика – последняя представляет собой формальный метод литературного анализа, при котором из текста извлекается «алгоэкстракт» – совокупность всех мест, связанных с переживанием боли, после чего этот экстракт подвергается «гомоалгическому переводу» из образной системы в понятийную. К исторической части относятся обстоятельные разделы об асимметрии боли и удовольствия у Шопенгауэра, Эдуарда фон Гартмана, Ницше и Фрейда; именно здесь книга наиболее систематична. Фундаментальная идея – асимметричность боли и удовольствия как онтологических феноменов: у человека есть специализированные рецепторы боли (ноцицепторы), но нет аналогичных «бенецепторов», и это не случайность, а структурная особенность, из которой можно сделать далеко идущие выводы.

Вторая часть, «Нигилософский трактат», устроена иначе. Это не позитивное учение, а инструмент – то, что сам автор называет «средством прояснения мышления». Бойко предлагает различать «укон» (абсолютное ничто, чистое отсутствие денотата) и «меон» (относительное ничто, инобытие, ничто-как-возможность). На основе этого различия он проводит через анализ всех значимых философий небытия – от Парменида до Сартра и Хайдеггера – и приходит к довольно резкому выводу: то, что обычно считается философиями ничто, на проверку оказывается философиями меона, то есть инобытия; собственно же укон поддаётся исчерпывающему аналитическому познанию, но это знание тавтологично и не имеет никакого прикладного применения. «Укон не имеет окон», как формулирует автор в одной из своих афористических фигур. По духу это работа в стиле раннего Витгенштейна – попытка очертить границы осмысленной речи о ничто и показать, что значительная часть «глубокой» метафизики ничто строится на смешении этих двух понятий.

Форма обоих трактатов открыто витгенштейнианская: нумерованные пункты, лаконичные афоризмы, «лестница», которую следует отбросить, поднявшись по ней. Автор сам это сходство признаёт и даже сообщает, что первоначальное название рукописи было «Tractatus logico-algosophicus». От прямой имитации, по его словам, пришлось отказаться, но синтаксис подражания сохранился. К Витгенштейну добавляется заметный шопенгауэровский фундамент, постоянная апелляция к Достоевскому и обширный аппарат отсылок к русской и европейской философской и психоаналитической традиции – от Гадамера и Хайдеггера до Кляйн, Шпильрейн и Грофа. Библиография обстоятельна и составлена с явным знанием материала. Институциональная рамка книги тоже заслуживает упоминания: в выходных данных значатся три рецензента – С. В. Клягин (РГГУ), С. С. Мерзляков (МГУ им. Ломоносова) и В. А. Кутырёв (Нижегородский университет им. Лобачевского). Последнее имя любопытно тем, что собственная «нигитология» Кутырёва обсуждается и критикуется в самом тексте трактата, – автор находится в живом, не вполне ритуальном диалоге с одним из своих рецензентов.

Самая характерная черта стиля – лексическая. Бойко работает с плотной сетью неологизмов собственного производства, образованных конкатенацией: алго-, нигило-, меоно-, уконо- присоединяются к привычным философским и психологическим терминам, образуя длинные ряды («алгопрактики», «алгоигры», «алготерапия», «нигилоэстетика», «меонокреационизм», «уконософия» и так далее). Автор сознаёт, что этот словесный аппарат может производить впечатление избыточности, и в одном из примечаний оправдывает свой выбор: без греческого корня, по его мнению, не обойтись. Читатель волен с этим соглашаться или нет; нужно лишь иметь в виду, что преодоление терминологического барьера требует некоторой настойчивости – словари специальных терминов в конце каждой части помогают, но не отменяют необходимости постоянной сверки. Терминологическая пышность здесь – не украшение, а часть авторского жеста: Бойко строит свою терминологию намеренно, как Хармс строил свои числовые объекты, и принимать или не принимать эту систему – отдельный вопрос, с которым приходится определяться по ходу чтения.

Отдельно стоит сказать о том, как в книгу входит личное. Введение к первому трактату содержит небольшой автобиографический эпизод: автор вспоминает, как ребёнком пытался поймать руками пламя свечи и обнаружил, что какая-то «сила» отдёргивает его руку назад; как наблюдал на веранде дома отдыха мальчика, монотонно колющего себе кожу булавкой; как испытывал гнетущее чувство при виде раздавленных на асфальте дождевых червей. Эти страницы написаны иначе, чем остальной текст – суше, точнее, без неологизмов – и образуют, пожалуй, самый сильный фрагмент книги. Именно здесь возникает одна из самых памятных фраз во всём трактате: «слезинка ребёнка», о которой говорил Иван Карамазов, – это, по мнению Бойко, «даже некоторый перебор»; «в сущности, достаточно судорог дождевого червя для того, чтобы вернуть Творцу счастливый билет». Из этих страниц становится понятен экзистенциальный нерв всего предприятия: алгософия выросла не из академического интереса к проблеме боли, а из попытки осмыслить вот эти конкретные сцены – попытки, разросшейся в двухчастный систематический трактат. Дождевой червь, по словам автора, можно считать полноправным соавтором книги.

Аналитической строгости в книге достаточно – особенно во второй части, где автор последовательно проводит свою уконо-меоническую дистинкцию через десятки философских систем. Но систематичность здесь сочетается с эссеистикой, с публицистическими отступлениями, с отсылками к Малевичу, ничевокам, Хармсу, Олейникову, Юрию Полякову. Это книга, написанная человеком, для которого философия боли неотделима от литературы о боли, а философия ничто – от художественного жеста, его изображающего. Глава об алгокритике как литературоведческом методе и финальные страницы о нигилоэстетике («Чёрный квадрат» как меон, а не укон) выдают в авторе литературного критика, привыкшего работать с конкретным текстовым материалом.

Книгу разумно рекомендовать двум разным читателям. Во-первых, тем, кто следит за современной отечественной философией боли и работает в линии, представленной, среди прочих, А. Ю. Ветлесеном (в переводе) и работами по тифоанализу: здесь Бойко предлагает развёрнутое концептуальное оформление сходной проблематики и попутно – формальный метод литературного анализа, на который опирается глава об алгокритике с её показательным разбором «Первой любви» Тургенева. Во-вторых, тем читателям, что заходят в философию через Достоевского и шопенгауэровскую традицию: они найдут здесь и тщательную реконструкцию учений об асимметрии боли и удовольствия, и развёрнутую полемику с философиями ничто, и финальный поворот к «русскому» сюжету.

Чего книга, на мой взгляд, не делает – и о чём стоит сказать честно, чтобы не обманывать ожиданий, – так это не предлагает культурно-исторического исследования собственно русской боли. Заглавие здесь работает как метафора, а не как тематическое обещание. Тот, кто берёт книгу в руки в надежде найти аналитику русской культуры страдания, обнаружит вместо этого общую онтологию боли и критику философий небытия, к которым «русская тема» пристёгнута финальной главой. Это не упрёк – просто свойство книги, о котором лучше знать заранее.

«К онтологии русской боли» – работа автора, очевидно, потратившего на свой замысел не один год; в библиографии видны его собственные статьи 2006-2017 годов, последовательно разрабатывающие алгософскую и нигилософскую проблематику, так что упомянутые в предисловии «два десятилетия» – не фигура речи. Это попытка не локального вклада, а построения собственной концептуальной системы. Степень убедительности этой системы каждый читатель определит сам; ясно лишь, что она задумана и исполнена всерьёз, со всеми достоинствами и трудностями, какие сопровождают всякую попытку говорить на собственном языке.

 

Иван ГОБЗЕВ (КАРПЕНКО),

кандидат философских наук,

доцент Высшей школы экономики