Рубрика в газете: Эссе, № 2026 / 27, 10.07.2026, автор: Дмитрий ОРЛОВ

 

Древний Египет…

 

 

Мир Древнего Египта в полном объёме никогда не будет доступен нашему пониманию. Пытливость и тонкость наблюдений, неспешность жизни, отсутствие экзальтации в религии и три тысячелетия непрерывной культурной традиции создали изысканную и, одновременно, по-детски простую и чистую цивилизацию.

«Видят глаза, слышат уши, обоняет нос воздух; доводят они (до сведения) сердца; оно даёт выйти умозаключению всякому; язык повторяет задуманное сердцем. Так творится работа всякая, мастерство всякое, творчество рук, хождение ног, движение члена всякого согласно приказанию этому, измышленному сердцем, вышедшему с языка».

Жизнь как ритуал. Чтобы так чувствовать и, главное, так жить, нам нужно было бы прожить все египетские тысячелетия, хотя бы мысленно. Но это невозможно, ибо наше мировоззрение иного типа. Мы не умеем медленно рассматривать астральные тела или многоликие природные силы, мы сразу пытаемся ухватиться за сердцевину. Покой нам только снится, всё-таки – снится, мы знаем и о его существовании. Покой дремлет в нас так же, как туманным семенем дремлет в нас Египет. Однако, в истории Египта есть один очень короткий период, по историческим меркам – мгновение, звёздный миг, который необыкновенно близок нам, он понятен нам почти «без перевода».

 

Прекрасная пришла!

 

«Хотите ли вы узнать эпоху, время, цивилизацию: сперва всмотритесь в лицо человеческое. Не торопитесь к летописям, к памятникам. Всё это поистине «успеется»…

Изучай, читатель, не документы, а лица. Лицо есть самый важный документ истории, которого нельзя «подделать» и нельзя ничем «опровергнуть».

Ибо оно есть. Ты видишь?»

(Розанов В.В. «Возрождающийся Египет»)

 

«Боги дают человеку красоту, но человек – и это известно всем! –  сам отвечает за своё лицо»

(Египетская сказка «Два брата»)

 

На столе передо мной разложены фотографии широко известного скульптурного портрета египетской царицы Нефертити, хранящегося в Берлинском музее. Мастерство скульптора таково, что саму скульптуру из раскрашенного известняка не замечаешь, и, минуя тысячелетия, смотришь на саму царицу. Большие, чуть прикрытые веками, тёмные глаза смотрят прямо и чуть свысока, но высокомерия нет, есть величие. Прямой, мягко очерченный нос и волевой, но не массивный подбородок говорят о твёрдости. Полнокровные, но не набухшие губы чётко и правильно очерчены. Длинная благородная шея чуть клонится и выдвигает вперёд голову, уравновешивая высокий голубой царский венец. Черты лица гармонично уравновешены. Чистая и высокая красота без липкого наваждения. Сказка лица цветёт и от долгого рассматривания не развеивается. Есть мнение, что она была иностранкой. Нет, в её лице разлиты спокойствие и все века египетской истории. Прекрасная пришла! – таков перевод имени Нефертити, – но пришла она не из другой страны, а из мира богов.

 

 

На венце время отломало охранявшую царицу вздыбленную смертельно опасную змею-аспида, родственницу индийской кобры. Но и без охраны змеи-аспида что-то не позволяет назвать Нефертити просто прекрасной женщиной, что-то останавливает смотрящего на царицу и не позволяет запанибрата приблизиться к ней. Какая-то острая и твёрдая грань вдруг упирается в грудь, и это не пики охранников и не страх змеиного жала, а нечто, трудно выразимое в слове, но зримо разлитое в чертах лица, некая реальность, мерцающая в лице, сквозь лицо. Это алмаз духа. Одухотворённая женственность! Ничего подобного мировое искусство не создало за все последующие тысячелетия своего существования. Это ли не повод всмотреться в Египет времён Нефертити?

 

 

Эхнатон. Эволюционный шаг

 

«Эхнатон вовсе не дал нового понимания, новой концепции Солнца, а лишь обнаружил то, какое внутри храмов, у священников египетских, давно таилось в сокровении, или сделал очень небольшие личныя прибавления, но ни в каком случае не совершил «религиозного переворота», не ввёл «новаторства». Так как решительно весь Египет, за тысячелетия до Эхнатона, «подводил» именно к этому».

(Розанов В.В. Возрождающийся Египет)

 

Нефертити была царственной супругой фараона Эхнатона, правившего Египтом семнадцать лет во второй половине XIV века до Рождества Христова. Густота произошедшего в те годы уплотнила время и сделала возможным для египтолога Юрия Яковлевича Перепёлкина восстановить события царствования Эхнатона буквально по годам. Удивительно, что удалось разглядеть эпоху в таких подробностях сквозь три с половиной тысячелетия, тогда как для тех давних времён точность датировки событий «плюс-минус сто лет» считается нормальной. Поистине – чудо! Наводит на размышления и то, что время в такой сохранности донесло до нас именно этот исторический миг в истории Египта несмотря на то, что последовавшие правители пытались истребить самое имя Эхнатона.

 

 

 

К началу XIV века до Р.Х. египетская держава достигла зенита своего могущества. Сила египетского оружия расширила пределы государства от четвёртых нильских порогов на юге до крайнего севера Сирии на севере. Сирийцы, ливийцы и эфиопы платили дань, цари Вавилона и Ассирии «слали подарки». Авторитет египетской культуры в средиземноморье был непререкаем. И вот, законным образом, после смерти отца, Аменхотепа III, на трон величайшей в то время мировой державы всходит молодой, около двадцати лет, фараон Аменхотеп IV. Преобразования нового правителя, по выражению Перепёлкина, затронули «общество и государство, верования, искусство, письменность, язык и быт». Очевидно, что в этом перечне изменений определяющими были преобразования религиозные, потянувшие за собой все остальные.

В тот период наиболее почитаемым божеством в египетском пантеоне был Амон. «Амон умиротворён» – так переводится имя Аменхотеп. Это традиционное имя нового фараона не предвещало никакого урагана обновлений. Однако уже в первые годы своего правления Аменхотеп IV вводит предпочтительное поклонение богу Атону – видимому солнечному диску, то есть Солнцу. В конце четвёртого года правления почитание Солнца становится исключительным, в ущерб остальным богам. Тогда же появляется невиданное ранее изображение Солнца в виде диска со вздыбившейся охранительной царской змеёй-аспидом и множеством лучей, оканчивающихся человеческими кистями рук. Лучи-руки тянутся к новому фараону и его жене, подносят им египетский символ жизни анх, бережно поддерживают их царские венцы, ласково касаются их лиц, – благословляют, одним словом.

На шестом году царствования Аменхотеп IV на берегу Нила на пустом месте, «указанном Солнцем», основывает новую столицу Египта – Ахетатон. Ахетатон переводится как «Небосклон Солнца». (Небосклон – точка на горизонте, где солнечный диск касается горизонта. Чаще имеется в виду утренний небосклон.) В этом же году фараон принимает имя Эхнатон – «Полезный Солнцу».

На двенадцатом году царствования происходит решительный разрыв с прежним многобожием и утверждение окончательной формы новой религии. Солнечное имя приобретает свой окончательный вид: из него удалены все упоминания о других богах. Следом в письменности происходит, как пишет Перепёлкин, «полное отвержение старых богов, вплоть до отказа от слова «бог», их обозначавшего, и от знаков письма их зрительно или мысленно представлявших».

 

 

 

Преобразования в своих существенных чертах были завершены. Обновлённая религия отлилась в строгие понятные формы культа и, связанные с ним, формы культуры, общественной организации и быта. По косвенным данным учёные делают вывод об имевшемся сопротивлении реформам со стороны части знати и жречества Амона, но какого-либо открытого и организованного сопротивления не было. По преданию Моисей водил иудеев сорок лет по пустыне, чтобы сменилось поколение людей, родившихся и выросших при старой идеологии. Если бы те же сорок лет были бы отпущены Эхнатону, то нет никакого сомнения в том, что новая религия утвердилась бы в Египте. Отмирание старого и нарождение нового поколения шло полным ходом и не было связано с физической смертью людей. Перепёлкин, обобщая все известные письменные источники того периода, отмечает, что после самопереименования фараона в честь Солнца, «верноподданные как из верхов, так и из низов общества и в разных местах страны» также принялись принимать имена в честь Солнца. Такая волна самопереименований есть убедительнейшее доказательство жизненности обновлённой религии, утверждавшейся Эхнатоном.

«Принятие солнечных имён людьми самого разного общественного положения и в разных частях страны, пишет Перепёлкин, – свидетельствует о необыкновенном размахе солнцепоклоннического неистовства этих лет».

Новая религия всё более и более укоренялась, входила в толщу народного тела. Но Эхнатону не было отпущено сорока лет…

Встают два взаимосвязанных вопроса. Какова была конечная цель преобразований Эхнатона? Что им двигало? Ответ на первый вопрос, казалось бы, очевиден. Устранение почитания множества богов и исключительное поклонение одному богу – есть единобожие. Действительно, термины «единобожие» и «монотеизм» неизменно соседствуют с именем Эхнатона на страницах литературы о Египте тех времён. Но – и это достойно изумления! – большинством серьёзных учёных религия Эхнатона не признаётся чистым монотеизмом. У Перепёлкина можно прочитать следующее:

«Солнцепоклонничество Аман-хатпи (Аменхотепа – Д.О.) IV – Ах-на-йати (Эхнатона – Д.О.) никогда не было единобожием. В своей солнцепоклоннической столице изо всех сил природы он чтил одно солнце, но это вовсе не означало, что он считал «богов» несуществующими. Напротив, они представлялись ему действенными силами, в первую очередь «царь богов» Амана (Амон – Д.О.). Иначе откуда взялась бы вся эта мнительная, всё возрастающая мелочность в преследовании их имён и знаков?»

Такое впечатление, что эта по-французски легковесная, игривая реплика для светской беседы с дамами чужой рукой вписана в труд великого учёного. Не будем сосредотачиваться на очевидной формально-логической ошибке в построении «умозаключения» – слишком важен вопрос и тут не до формальной логики, – но приведём одну историческую параллель из «Повести временных лет». Когда крестившийся русский князь Владимир вернулся в Киев, то «повелел опрокинуть идолы – одних изрубить, а других сжечь. Перуна же приказал привязать к хвосту коня и волочить его с горы по Боричеву взвозу к Ручью, и приставил двенадцать мужей колотить его жезлами». Князь Владимир тоже явно считал богов, стоящих за идолами, существующими, но именно Владимир своими деяниями, в том числе и вышеописанным, утверждал – и утвердил! – на Руси единобожие в форме христианства.

А вот что пишет уже настоящий француз, египтолог, Кристиан Жак в своей, по большому счёту, добротной книге «Эхнатон и Нефертити» о новой египетской столице Ахетатон: «Эта столица, которая была основана на одно царствование…»

Тут остаётся только развести руками: как можно, хотя бы чуть-чуть прикоснувшись к Древнему Египту, не понять, что все деяния фараона – любого фараона! – свершались им не «на одно царствование», а перед лицом вечности. Приписывать Эхнатону психологию современного проходимца-политика, которому удалось вскарабкаться на вершину власти, чтобы «почудить» там, – это значит опрокидывать настоящее в прошлое. И – в какое прошлое! – в Древний Египет, весь пронизанный ощущением вечности. А то, что написано в главе с выразительным названием «Не монотеизм и не политеизм», вообще невозможно понять, не вывихнув при этом себе мозги.

И всё же, тот факт, что большинству серьёзных – именно серьёзных! – исследователей, что-то мешает опознать религию Эхнатона как монотеизм, не может быть случайным. Этот факт имеет несколько накладывающихся друг на друга планов.

 

 

Монотеизм

 

«Лучи его, все, все, каждый, каждый – оканчиваются человеческою рукою. Это-то увидев, я упал. Но разве можно устоять. Ах, так вот в чём «связь человека и солнца»: в – Милосердии. И что человек чувствует себя всего, «с детьми и потомством, с хлебом и цветами, с жизнью и здоровьем», – объятым «руками милосердного Солнца».

Отец? «Отчее Солнце?..» Мысль за такою далью уж нельзя прозреть»

(Розанов В.В. Возрождающийся Египет)

 

Ядро религиозных представлений египтян сосредоточено в именах Солнца и фараона. Имя Солнца – это своего рода краткий символ веры, определяющий всё остальное мировоззрение египтянина. Внимательно вглядимся в окончательное имя Солнца:

«Ра, властитель небосклонный», ликующий в небосклоне в имени своём как Ра-отец, пришедший Атоном (кому дано жить вечно, «вековечно»). Это несомненный и чистейший монотеизм, так как в имени присутствует только одна божественная личность. И Ра, и Атон – имена одной и той же солнечной сущности. Вышеприведённое имя Солнца нельзя назвать переводом на русский язык; это, скорее, «подстрочник» – материал для перевода. Попробуем наметить контуры того перевода, который рано или поздно сделают специалисты. Для этого рассмотрим составные части имени Солнца.

«Ра, властитель небосклонный» – древнейшее египетское божество, породившее других богов и людей. Ра, как и большинство богов египетского пантеона, имеет солнечную природу. Очень сложно выяснить до тонкостей, каково было живое восприятие бога Ра египтянами в эпоху Эхнатона, но с уверенностью можно говорить, что этот своего рода первобог за полтора тысячелетия своего существования накопил в себе множество свойств, если можно так выразиться, отеческого характера. Он воспринимался как «бог большой, владыка неба». В частности, после заката на западе Ра освещал невидимый мир мёртвых. Ра – отеческое солнце, солнце порождающее, это Бог Отец, Творец, Создатель мира. Переведём эту часть имени, как «Владыка небесный».

«Ликующий в небосклоне» – особое египетское выражение, указывающее на отношение к так называемому «празднеству тридцатилетия» – празднику магического самообновления. «Празднество тридцатилетия» время от времени торжественно праздновали фараоны, обновляя свои силы. Солнце справляет праздник обновления ежедневно на заре. «Ликовать в небосклоне» переведём как «возрождаться на заре».

Самое сложное – понять, что именно открывает имя обновившегося утром Владыки небесного (Ра, властителя небосклонного): «Ра-отец, пришедший Атоном». Ещё раз отметим, что и Ра-отец и Атон – это одна и та же божественная солнечная стихия, но они в чём-то различны. Попытаемся понять, как происходит взаимопереливание этой божественной стихии, какова степень родства Ра и Атона. Границы Атона, кстати, имеющего в египетском языке также отеческий оттенок, чётко определены и ни у кого из исследователей сомнений не вызывают – это видимое солнце. Ра больше Атона, он – абсолютное солнечное божество. Но приходит не просто Атон, а сам абсолютный солнечный бог Ра, который больше Атона. Ра на заре порождает сам себя и приходит в образе Атона, «приходит Атоном». Если Ра-отец, порождающий видимое солнце – это Бог Отец, то кто же такой Атон по отношению к нему? Атон (Солнце) меньше Ра, но Атон – не знак Ра, не его эмблема, не его слуга, он сам есть Ра.

Все вышеприведённые «взаимоотношения» и «взаимное расположение» Ра и Атона могут быть поняты только в виде символической связи: Атон – символ Ра-отца. Солнце – символ Бога Отца. «Символ – бытие, которое больше себя самого», – определение Флоренского. Солнце являет собой Бога Отца, которого всего целиком увидеть нельзя, но являет не иносказательно, не иллюзорно, а реально, существенно, онтологически: в Солнце приходит сам Бог Отец, сотворивший мир. Солнце – живая икона Бога Отца. Бог Отец открыл эту тайну только своему возлюбленному сыну Эхнатону. Эхнатон дал «познать земле, создавшего её», сделал «светлым (т.е. понятным) имя его народу».

Итак, попробуем дать некоторое, пусть, по сравнению с египетским, несколько обеднённое, несколько спрямлённое, приближение к переводу имени Солнца:

«Владыка небесный, возрождаешься ты на заре и открываешь имя своё – Отче, пришедший Солнцем!»

Это кристально чистый монотеизм, и называть Эхнатона «солнцепоклонником» – то же самое, что называть христианина, молящегося перед иконой, «доскопоклонником».

Как только мы уясним себе, что Солнце – символ Бога Отца, нам тотчас же станет понятна главная причина глухого, невнятного, подсознательного, но упорного сопротивления египтологов назвать религию Эхнатона монотеизмом: монотеизм Эхнатона отличается от известной нам формы дохристианского монотеизма. Еврейский монотеизм не имеет зримого символа. Бог Израиля – невидим! Египетский жрец (или вельможа) Моисей спас монотеизм Эхнатона, вручив его еврейскому народу. Израиль сохранил единобожие, но, по сравнению с египетским, в усечённом, замутнённом виде. Где-то на ухабах еврейской истории был утерян символ Бога Отца, утеряна «гениальная графика» (выражение Розанова) – Солнце, протягивающее к человечеству свои бесчисленные благословляющие руки. Бог стал невидим…

Вернёмся в Египет XIV века до Р.Х. Ответить на второй вопрос – что двигало Эхнатоном? – теперь уже проще. Перепёлкин очень метко называет религиозные преобразования Эхнатона «самым ярким, но и самым беспочвенным детищем переворота». Религиозный порыв молодого фараона действительно беспочвенен, он действительно не опирается на почву, то есть на землю, он имеет иные –небесные – корни. Не уяснив, что источником энергичной и целенаправленной деятельности Эхнатона было откровение Бога Отца, мы не сможем увидеть целостной картины событий тех лет. Зачем царю процветающей мировой державы, находящейся на вершине своей славы и могущества, вдруг начинать такие грандиозные преобразования и проводить их с таким непреклонным натиском? Все попытки объяснить действия Эхнатона какими-нибудь обычными для истории утилитарными причинами, наподобие борьбы с властным жречеством Амона, выглядят полной чепухой. Такие цели, как борьба со жречеством ли, со знатью ли, решаются по-другому, проще, для этого не надо убирать из языка слово «бог», не надо писать религиозные гимны, не надо открывать новую эпоху в живописи и так далее.

Основная причина недопонимания деяний Эхнатона в том, что он «приписан не к тому ведомству». Его преобразования должны изучать богословы и историки религии, а не «чистые» историки. Религиозные преобразования – вот смысловой центр жизни и деяний Эхнатона, всё остальное – их следствие. Историкам же нужна смена способа производства, нужны социальные движения, войны, голод и мор или, на худой конец, дворцовый переворот, но ничего этого в царствование Эхнатона на первом плане не происходило.

В фундаментальном труде Перепёлкина «Переворот Амен-хотпа IV» тщательнейшим образом убедительно и с изысканной тонкостью рассмотрены и описаны изменения имён Солнца, Эхнатона, Нефертити и их дочерей на протяжении всего времени правления Эхнатона. В этих эволюционировавших именах заключена вся суть состоявшегося, но не сохранившегося египетского единобожия. Этот грандиозный труд – надёжный фундамент для будущих богословских исследований.

 

 

Нефертити – женский полюс египетского монотеизма

 

«Красота женщины ещё тайна. Бог недаром повелел иным из женщин быть красавицами; недаром определено, чтобы всех равно поражала красота, – даже и таких, которые ко всему бесчувственны и ни к чему не способны».

(Гоголь Н.В. Выбранные места из переписки с друзьями)

 

«Египтяне открыли семью… Чтобы открыть Египет, нужно было собственно в себе открыть семью. Ибо параллельное познаётся параллельным. “Не параллельное” никогда не познает себе не параллельное, – хотя бы “и узнал о нём всё”».

(Розанов В.В. Возрождающийся Египет)

 

Традиционно существует два основных канала, через которые идёт формирование человеческого мировоззрения: слух и зрение. Именно по этим каналам, через искусство слова и через изобразительное искусство в жизнь египтян XIV века до Р.Х. двумя полноводными потоками и хлынул монотеизм.

 

 

 

Прежде чем обратиться к изображениям и надписям эпохи Эхнатона, вглядимся в «Портрет Эхнатона в профиль» работы художника Михаила Михайловича Потапова. Большие тёмные глаза из-под тяжёлых век смотрят прямо. Большой прямой нос, волевое сложение полных губ. Тяжеловесный подбородок сильного человека. Лицо крупное, черты лица крупные, значительные. На голове высокий тёмно-синий, с золотым ободом по низу, царский убор с вздыбленным аспидом. Круто изогнутая шея выносит вперёд волевое лицо, будто таран для удара, создавая впечатление непрерывного волевого натиска. От лица веет безмерной мощью, воистину: «Сила Твоя, мощь Твоя остаются в сердце моём».

Удивительно, но именно этот портрет, написанный в 1980 году, наиболее точно, на мой взгляд, изображает великого преобразователя Египта. Его деяния рисуют его именно таким: Эхнатон – одухотворённые мощь, воля, натиск. В этом портрете есть нечто пугающее. Но это пугающее не присутствует, а может проявиться: эх, не наломал бы дров! Чуть тяжелее подбородок – и упорство перерастёт в упрямство. Чуть полнее и расслабленнее губы – и полнота жизни перерастёт в распущенность. Больше прикрыть веки – и уверенность превратится в надменную самоуверенность. Чуть круче изгиб шеи – и умный натиск обернётся бычьим боданием.

Горевшее сердце фараона не могли не отягчать человеческая косность, инертность общества, людская чёрствость, глухое молчаливое сопротивление знати и жречества. Трудно представить, чтобы ему иногда не хотелось «рубануть шашкой», но этого не произошло. Было преследование имени бога Амона. То есть имя скалывалось зубилом на некоторых надписях, но эта «война с именем» – война очень «египетская», война без человеческой крови. Упали доходы жрецов бога Амона – это естественно. Фараоновские опалы и фараоновский гнев – всё это было, но в обычных, фараоновских, традициях и пределах. Ничего необычного: ведь Эхнатон не песочные куличики лепил, а реально управлял разветвлённым государственным аппаратом, временами приходилось и силу проявлять.

Но, ещё раз подчеркнём, Эхнатон, поставив перед собой религиозную сверхзадачу, в своих в делах управления страной не перешёл обычных границ правителя Египта. Будто кто-то хранил его от этого. Этого хранителя, точнее – хранительницу, мы постоянно видим рядом с ним. «Портрет Эхнатона в профиль» – это портрет деяний фараона, но не полный художественный образ преобразований жизни египтян того времени.

Полный образ мы увидим на египетских изображениях и сопровождающих их надписях. Сразу же в глаза бросается просто поразительный факт: почти нет отдельных изображений Эхнатона! Почти везде он изображён вместе с Нефертити!

 

 

 

Первые упоминания о ней датируются четвёртым годом царствования Эхнатона. Возможно, только тогда он и женился. Начиная с этого времени, было создано несметное количество разного рода изображений царской четы. Храмы, дворцы, гробницы Ахетатона были испещрены славословиями Солнцу и его «единственному сыну» Эхнатону, и почти везде им сопутствует имя Нефертити. Вот, что можно услышать от столичных вельмож о царице:

«Прекрасная ликом, приглядная в (головном уборе из высоких) двух перьев», «умиротворяющая Солнце голосом сладостным, своими руками приглядными со гремушками» (об участии царицы в храмовой службе), «сладостная голосом во дворце», «та, слыша голос коей, ликуют», «владычица приятности», «сладостная любовью», «восходит Солнце, чтобы давать ей пожалования, умиротворяется (заходит), чтобы умножать любовь к ней», «жена царёва великая, возлюбленная его», «любимая владыки обеих земель», «та, чьим образом доволен владыка обеих земель», «омывающая (то есть радующая) сердце царя в доме его», «она глядит на властителя постоянно, непрестанно».

 

 

 

Сам Эхнатон при основании новой столицы клянётся «женой царёвой и её детьми».

«Ни об одной другой царице за все предшествующие две тысячи лет существования фараоновского государства неизвестно ничего подобного, – пишет Юрий Яковлевич Перепёлкин. – Но замечательно ещё другое. То отношение, в которое ставится к солнцу царица, в какой-то степени приближается к тому, в котором состоит сам его «сын, единственный (в своём роде), вышедший из утробы» его, – Амен-хотп IV (Эхнатон – Д.О.)

Когда за именем царя следует имя Нэфр-эт (Нефертити), им большей частью предпосланы имена Солнца. Тем самым царица ставится на одну доску с царственным светилом и его сыном. На изображениях солнечный круг не простирает руки-лучи ни к кому из подданных, даже к царевнам, дочерям фараона. Солнце простирает руки-лучи только к венценосным особам».

Нефертити была соправительницей Эхнатона и именовалась «госпожою Верхнего (и) Нижнего Египтов», «владычицей обеих земель». «Скажет она вещь всякую, (и) сотворятся они». Исходя из такого положения Нефертити, некоторые исследователи спешат объявить её чуть ли не «автором и двигателем» преобразований. Такое предположение, конечно же, игра праздного ума. Власть Нефертити иная, чем власть Эхнатона.

Обратим внимание на одно явление, казалось бы, напрямую не связанное с религиозной реформой. В царствование Эхнатона, безусловно, по его собственному, царскому указанию были изменены каноны изобразительного искусства: памятники той эпохи заполнены не только картинами совместных с царицей служб Солнцу, но и изображениями семейной жизни царской четы и детей.

«Никогда ни одна чета на престоле фараонов не прославляла так, как эти двое, делом, словом, письмом, изображением перед лицом всех свою счастливую семейную жизнь, вечную любовь, их переполнявшую…» – так пишет Перепёлкин.

Обычно египтологи это нововведение в изображениях перечисляют через запятую с другими нововведениями Эхнатона, по сути дела никак не связывая бесчисленные картины семейного служения Солнцу и семейной жизни с центральным содержанием эпохи–- с религиозными преобразованиями. Но возможно ли такое: решать сверхзадачу – введение единобожия и попутно ни с того ни с сего выдумать «новаторское художество», со сверхзадачей никак не связанное? Живой психологический портрет такого человека, выдумывающего преобразования произвольно, «от нечего делать», представить себе просто невозможно.

Здесь Эхнатоном, несомненно, был прорыт ещё один водный рукав, проливавший свою мощную струю на ту же самую мельницу. Египтяне это ясно чувствовали, а мы не чувствуем вовсе. В понимании роли женщины в жизни, в обществе, а тем более в религии у нас деформировались, засорились и засохли целые участки кровеносной системы. Там, где у египтян мощным потоком циркулировали чувства и мысли, у нас в ссохшихся сосудах едва-едва бьётся ниточка пульса.

Попробуем обозначить штрихами кажущейся наиболее естественным ход мысли.

С первого шага надо отбросить все интеллектуальные кривляния в виде разговоров о «реальном соправительстве» Нефертити или даже о её «лидерстве» в религиозных преобразованиях. За взаимосвязанными всеобъемлющими преобразованиями, проводимыми с исключительными последовательностью и упорством, угадывается системный мужской ум. Здесь нет ни женских завихрений, ни женского изворачивания перед препятствиями и т.д. Лидерство женщины в религии, в государственных преобразованиях, в искусстве – вещь человечеству практически неизвестная. Не было его и в Египте. Нет ни одного убедительного факта государственных или религиозных деяний Нефертити. Трудно даже предположить, что она к этому стремилась. В течение двенадцати лет Нефертити родила Эхнатону шесть дочерей. Это о многом говорит. Однако роль Нефертити в утверждении первого известного в истории человечества государственного монотеизма очевидна хотя бы потому, что они всегда вместе – Солнце, Эхнатон и Нефертити. Они вместе, но роли их различны: нет простого арифметического сложения «Эхнатон плюс Нефертити». Её присутствие на изображениях придаёт женскую мягкость, пластичность новой религии. Она делает религиозный культ объёмным. Любой магнит имеет северный и южный полюс. Нефертити – женский полюс религиозного монотеистического культа.

По греко-римской легенде Эхо некогда была нимфой, неспособной произнести собственное слово, но откликавшейся на сказанное другими. Женщина, в своём высшем проявлении, – это Эхо, мгновенно отзывающееся – но не всякому слову! – а на духовный призыв. Думается, высочайшая чуткость и отзывчивость высокому слову, при неспособности самой его произнести, как раз и составляет особенность именно женского чистого сердца. И это свойство женской природы не было секретом для египтян.

Женская красота не нуждается в доказательстве. Она, как заметил Гоголь, поражает «даже и таких, которые ко всему бесчувственны и ни к чему не способны». Нефертити, наполняющая своей красотой и обаянием культ единого Бога, была для египтян убедительнейшим доказательством истинности религии, провозглашённой Эхнатоном. Красавица из красавиц Нефертити – это восклицательный знак, поставленный перед каждым египтянином: «Стой, человек, здесь истина!» Мимо этого восклицательного знака и по сей день люди не могут пройти равнодушно.

 

 

Закат египетского монотеизма

 

 

 

Четырнадцатым годом царствования датируется картина горестного прощания семьи Эхнатона с умершей дочерью. Изображалось именно горе живых, но не смерть девочки, так как окончание жизни – переход её из одного состояния в другое, – у египтян не фиксировалось ни изобразительно, ни письменно. Нет известий и о смерти Нефертити, но вскоре после утраты дочери она исчезает с изображений. На краткое время, около года, на изображениях место Нефертити рядом с Эхнатоном заступает одна из жён его гарема, обязательного для всех фараонов. Изображения подчёркивают её сниженную, по сравнению с Нефертити, роль, что-то вроде «полуфараона», по выражению Перепёлкина. Но, видимо, она оказалась неспособной заменить Нефертити в религиозном служении, и имя её подверглось опале: вскоре в надписях оно было заменено именами дочерей Нефертити и Эхнатона. На семнадцатом году царствования Эхнатон умирает. Преобразования зашли слишком далеко, чтобы их сразу отбросить, но нововведения недостаточно прижились, чтобы колесо государства с новым религиозным укладом катилось само по себе. Последовали несколько лет религиозного смятения и растерянности власти. Новый фараон, совсем юный Семнехкара, муж старшей дочери Нефертити и Эхнатона – Меритатон, на третьем году своего правления восстановил почитание Амона, но сам продолжал поклоняться Атону (Солнцу). В надписях его времени вновь замелькало слово «бог». Семнехкара правил несколько лет и умер молодым. Сменивший его на египетском троне юноша Тут-анх-Атон, муж другой дочери Эхнатона и Нефертити – Анхсенпаатон, на четвёртом году царствования изменил своё имя на Тут-анх-Амон – и этим всё сказано. Так наступил закат египетского монотеизма – конец звёздного мига Древнего Египта.

В дальнейшем гробница Эхнатона была разгромлена. Останки его и по сей день не найдены, как и останки Нефертити. Скорее всего, они уничтожены. Впоследствии имена Эхнатона и Нефертити, а также трёх правивших за ними фараонов подверглись всевозможному истреблению. Все они были исключены из списка законных фараонов, как еретики.

 

 

Египет: жизнь после смерти

 

При мысли о смерти Нефертити и Эхнатона, этой солнечной четы, единственной в своём роде во всей истории человечества, за давностью лет не всплывает горечь и слёзы не жгут глаз. И, тем не менее, смерть 35-37-летнего фараона, человека в высшей степени одарённого религиозным чувством, поэтическим даром и государственными способностями, смерть в тот момент, когда основная часть преобразований была уже осуществлена, – это мировая трагедия. Мы не знаем ни точного времени, ни обстоятельств той трагедии, но не приходится сомневаться: в духовном пространстве в дни его умирания трещала земная ось.

После смерти Эхнатона Египет сходит со столбовой дороги всемирной истории. Верхушка древа сломлена злым роком. Древо устремляется ввысь двумя боковыми ветвями, которые для позднего человечества заслонили собой отеческий ствол – Египет, но сами по отдельности так и не смогли развиться до той благоухающей полноты, которой до сих пор веет от Древнего Египта. Эти две боковые ветви – Израиль и Эллада.

Израиль принял в себя зерно египетского единобожия, но потерял изображение Солнца с лучами-руками, утратил зрительный символ Бога. Израиль понёс непонятного для других народов странного невидимого Бога. Безусловно, Бог давал о себе знать, проявляясь в видимом мире, – иначе, откуда знать, что Он вообще существует? Например, однажды Он появился в горящем кусте. Но этот символ не удержался как общеобязательный даже у иудеев, что уж говорить о других народах? (Отметим здесь общечеловеческую понятность египетского символа Бога Отца в виде Солнца, преподносящего людям своими лучами-руками дары жизни.) Невидимый Бог… Как, наверное, трудно нести Его, не видя глазами ни в ком, ни в чём, никогда… И какой непреодолимый соблазн поставить на место невидимого что-нибудь видимое, наглядное, ежедневно зримо присутствующее в жизни: например, обожествить самого себя. Как тут устоять?

Если поискать женский символ Эллады, то отыщется, наверное, Елена. Гора подвигов, свершённых греческими героями в Троянской войне, говорят о её неотразимой, приводящей в трепет, красоте. И вот, в «Одиссее» она, возвращённая из Трои в дом супруга Менелая, появляется сама. У Менелая в то время гостит Телемах, сын Одиссея. Гостит пока неузнанным. Входит Елена «подобная светлой с копьём Артемиде». Мы, читатели, замирая, ждём её слов. Она смотрит на Телемаха и говорит:

 

Мне ни в жене не случалось, ни в муже подобного встретить

Сходства, какое наш гость с Телемахом, царя Одиссея

Сыном имеет; младенцем его Одиссей благородный

Дома оставил, когда за меня, недостойную, все вы,

Мужи ахейские, в Трою пошли истребительной ратью.

 

Этот бабий вздох о себе «недостойной» – всё, что она может сказать о героико-трагической осаде Трои? Далее:

 

Многие вдовы троянские громко рыдали, в моём же

Сердце веселие было: давно уж стремилось в родную

Землю оно, и давно я скорбела, виной Афродиты

Вольно ушедшая в Трою из милого края отчизны,

Где я покинула брачное ложе, и дочь, и супруга,

Столь одарённого светлым умом и лица красотою.

 

Как красивую куклу увезли из дома, как куклу забрали обратно. «Сердце веселилось», когда забирали из Трои, наверное «веселилось» и когда увозили в Трою. И вокруг этой пустышки нагромождены такие горы героизма! Впрочем, и сам героизм после этих откровений Елены кажется несколько пустоватым. Поистине, лучше бы она промолчала! Елена разочаровывает оглушительно. Можно понять Розанова, который с трудом оторвал взгляд от пленивших его рисунков египетских женщин и богинь и мельком взглянул на Елену:

«…похищение Елены и Троянская война, – и всё, что окружает Елену, – есть просто пошлость. Около любви греки и римляне имели… осмелились иметь, в сущности, похождения. И это они именно начали всемирную порнографию. Елена была первою порнографическою женщиною – явно».

Сказано, безусловно, с розановской «безудержною силой обобщения», но что-то в этом есть. Попробуйте представить себе лицо Елены. Невозможно. Лицо – средоточие личности. У Елены его нет, так как нет духовной личности, нет внутреннего человека. Есть великолепное тело, а лицо невыразительно, взгляд скользит по нему, как по пустому месту. Таковы в своём подавляющем большинстве греческие статуи – выразительные тела и незапоминающиеся лица. Египетской цельности в Греции нет, как нет её и в Израиле.

Эллада – обожествлённый мир, языческая распылённость божества в явлениях видимого мира. Израиль – небожественный мир, но ощущение грандиозности единого Бога. Эллада сохранила и развила в подробностях форму, если под формой понимать способ познания мира – диалектическую философию. Точнее, философия для греков была не столько способом познания, сколько формой любования миром, своего рода гимном божественному мирозданию.

Некое подобие воссоединения двух ветвей мирового древа, своего рода возрождение Египта, но уже в другом качестве, произошло в 325 году в византийском городе Никее на первом Вселенском соборе. Собор христианских епископов был призван разрешить некоторые недоумения веры. Главный вопрос Собора – вопрос о Боговоплощении – не получалось решить только с помощью Библии, её Ветхого и Нового завета, и тогда был сформулирован Никейский символ веры, куда для объяснения божественной природы Христа был введён термин греческой философии единосущный (ὁμοούσιος). Христос единосущен Богу Творцу. Это было не просто использование одного греческого слова – Собор узаконил объединение библейского предания и греческой философии. Применение эллинских терминов было обусловлено тем, что в представлениях иудеев не было места, чтобы на землю пришёл не пророк, а сам Бог. В египетском же сознании в XIV веке до Р.Х. не могло бы возникнуть подобных недоумений, ибо каждый египтянин видел утром самого «Отче, приходящего Солнцем».