“ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ МОЖЕТ ЖИТЬ СПОКОЙНО”

№ 2026 / 27, 10.07.2026, автор: Алексей МЕЛЬНИКОВ (Калуга)

 

“ВРЕМЯ АПЛОДИСМЕНТОВ, ПЕРЕХОДЯЩИХ В ОВАЦИИ”

 

Не было такого литератора, который умудрился бы с ним не поссориться, не было ни одного гонимого, которому бы он отказал в крове. Николай Давыдович Оттен (Поташинский) был соткан из противоречий. Умный, кипучий, общительный. Иные утверждали – вздорный. Другие – хлебосол. Для официоза – космополит и диссидент. Для диссидентствующих – хитрый угодник. Выходец из Петербургской околокультурной среды. Отец – заметный деятель журнала “Сатирикон”, водил дружбу с Леонидом Андреевым. Сам Николай пошел сначала по экономической части, потом “запал” на театральную среду. Острый ум и не менее острое перо теснились в оковах финансовых кондуитов, которые пришлось быстро поменять на критические статьи в петербургской театральной прессе.

 

Театральная среда быстро поглотила. Николай Оттен – свой человек на театральных подмостках: пишет рецензии, статьи, некоторые – о западной режиссуре, инсценирует, пробует себя как драматург, переводчик. Сближается с Юрием Крымовым, с которым пытается сделать спектакль по бестселлеру соцреализма, повести “Танкер “Дербент”. “Меня тогда увлекала теория, – вспоминал довоенную пору Николай Оттен, – которая имела большой успех у литераторов, ни работавших практически ни в театре, ни в кино, но с горечью наблюдавших, во что, одно за другим, превращаются прозаические произведения на экране или на сцене”. Но и у него – постановочная неудача. Зато – дружба с автором “Танкера…” на всю жизнь. Правда для Крымова – очень короткую. Юрий Крымов героически погибнет в самом начале войны. Николай Оттен посвятит другу свою повесть. И его вспомнит, и всё довоенное время, приметы которого довольно точно ухватит.

 

“30-ые годы, – набросает эскизный портрет эпохи в своей повести “Дань” Николай Оттен, – были временем необычайно патетическим, громким, подчас оглушительно громким. Раскаты революционных боёв и гражданской войны ещё звучали вовсю и ещё не стали легендой, но были атмосферой, в которой воспитывались поколения, эталоном строительства нового общества. Военные термины уснащали не только страницы газет, не только лозунги и плакаты, речи, доклады и лекции, но и повседневную обиходную речь. Говорили: “битва за уголь”, ” битва за урожай”, “штурм промфинплана”, “атака на недостатки”, “бросок”, “рывок”, “натиск”, “огонь по отстающим”, “прямой наводкой по предельщикам”, “картечью по дезертирам трудового фронта”… Все слова: Социализм, Коммунизм, Индустриализация, Коллективизация, Пятилетка и даже Метро писались с большой буквы и звучали как орудийные залпы, утопая в аплодисментах, переходящих в овации… “

 

Именно в эту довоенную пору в судьбе Николая Оттена впервые всплывёт маленькая захолустная Таруса, сыгравшая впоследствии заметную роль в судьбе всей русской литературы. Но всплывёт лишь мельком, на одно мгновение. Когда придётся срочно разыскивать сбежавшего куда-то в поисках вдохновения Юрия Крымова. Тот отыскался в Тарусе. После войны за вдохновением и чарами русской природы туда потянутся многие. В том числе – и Николай Оттен. Интересно, что именно с его легкой руки в Тарусу явится и Константин Георгиевич Паустовский. Точнее – сначала его жена Татьяна Алексеевна, которой Николай Оттен на пару с другим столично-тарусским театральным деятелем Юрием Щербаковым укажут крайний, весьма ветхий, дом над речкой Тарусской в самом тупике улицы Пролетарской. Дом Паустовские непременно должны будут купить. Это произойдёт много позже – в 1955 году. Когда Николай Давыдович, изгнанный в 1948 году из Союза писателей, будет искать новые формы не только творческого, но и физического выживания вне партийных препон и официозного снобизма. Когда, находясь, в столичных коммуналках, как многие, а когда – и нет, как остальные…

 

ТАРУССКАЯ ПРИСТАНЬ ГОНИМЫХ

 

Некоторые из вполне забытых сегодня бытовых примет литературного процесса тех времен Николай Оттен сумел живо описать в своих мемуарах. “Почти все ютились тогда с семьями в одной комнате густо населенной коммунальной квартиры, редко в двух. Обстановка состояла из набора случайных вещей. Одевались мужчины во что придётся и подтрунивали над попытками того или иного писателя пофрантить, называя это актерскими или киношными замашками. В гостях друг у друга пили чай с сухариками или сушками, на званых вечерах подавали неизменный винегрет, в котором преобладали вареная свекла и солёные огурцы, селёдку с картошкой, бутылку “напареули” да бутылку водки…”

Начало дачного писательского бума, который привел к появлению и официального “переделкинского” феномена, и неофициального “барбизона на Оке” в Тарусе, Николай Оттен тоже не обошёл вниманием в своих мемуарах. “В Переделкине были построены первые двадцать два дома для самых знаменитых писателей. Туда ездили в гости с любопытством, но без зависти, не очень понимая, что делать одной семье в таких огромных, пустых, ничем не обстааленных хоромах. Казалось, что счастливые хозяева этих дач сами их стеснялись и чувствовали себя в этих необжитых избах…”

Главным же достоинством элитных писательских “выселок”, как подмечал Николай Оттен, являлась возможность общения. Что, собственно, на примере своих “тарусских пенат” Николай Давыдович и доказал. В литературной Тарусе, говорят, не было более разговорчивого человека, чем он. Более горячего и едкого в спорах. Умевшего и притягивать к себе людей и отталкивать одновременно. Одна история со строительством Николаем Оттеном тарусского дома, что по улице Садовой, говорит сама за себя: дом Николай Давыдович артельно строил вместе с бывшем мужем своей жены – Петром Голышевым. И две семьи жили в нём неразлучно. Дом так и вошёл в историю, как дом “Оттеннов-Голышевых” . Здесь давали приют всякому, кто плохо ладил с режимом. Денег за постой брать было не принято. В числе привечаемых были и Надежда Мандельштам, и Иосиф Бродский, и Борис Балтер, и Давид Самойлов, и Константин Паустовский, и Николай Панченко, и Аркадий Штейнберг, и Лев Копелев, и Фрида Вигдорова, и Борис Слуцкий, и Александр Гинзбург, и Фридрих Горенштейн, и Александр Гладков, и Ариадна Эфрон…

Впрочем, немало было тех, кто в какое-то время решительно вычеркивал адрес дома Николая Оттена из своих блокнотов. Часто эти фамилии повторялись: и Д.Самойлов, и А.Гладков, и Н.Заболоцкий, и А. Эфрон… Не жаловала, говорят, Николая Оттена и Анна Ахматова. Хотя именно она “сосватала” в 1964 году молодого Бродского к нему в Тарусу, чтоб укрыть от преследования властей. “Н. Д. [Оттен], – жаловался перед разрывом с ним  Александр Гладков, – не может жить спокойно. Это его старый метод: он уже не раз, поссорившись с кем-нибудь, говорил мне, что этот человек по верным данным «стукач». Я его слишком хорошо знаю, чтобы принимать всерьез. Я знаю, что он не может жить без того, чтобы время от времени не перчить свои отношения с людьми”.

 

“БЕЗРОДНЫЙ КОСМОПОЛИТ”

 

В 1948 году с Николаем Оттеном случилась неприятность – он был исключён из Союза писателей и зачислен в “безродные космополиты”. Хотя он и не был членом партии, но исповедовал, судя, по всему, искренний большевизм. Это не спасло. По версии пасынка Николая Давыдовича, ставшего впоследствии знаменитым переводчиком – Виктора Голышева, гонения на отчима обрушились чисто по разнарядке. В стране началась соответствующая компания и на верху нужно было “выжать” план выявленных врагов народа. Происхождение Николая Оттена тому сильно способствовало: еврейско-польские корни. Именно на этот дискриминационный момент указывал в своём прошении “наверх” сам Николай Давыдович. “Я не могу согласиться с тем, – пытался достучаться он до самого Н.Шверника в Верховный совет, – что если мой отец поляк, а мать еврейка, то тем самым я неминуемо являюсь безродным космополитом и моя деятельность может быть зачёркнута при помощи трёх-четырёх злостно перевранных цитат”.

 

Поставщиком “передернутых цитат” оказалась “Литературная газета”, в которой в феврале 1949 года вышла програмно-разгромная статья “Космополиты в кинокритике и их покровители”. Главным космополитом в ней был объявлен “один из самых плодовитых литературных сотрудников, неуемный Оттен”. Тот, как негодовала “Литературка”, “не скрывает нелюбовь к нашей действительности”. Интересны аргументы, которые приводились против “выявленного космополита”: он де высмеивает критиков, связывающих успехи отечественного документального кино с реальными успехами. То есть, чем больше на-гора выдают наши шахты и заводы, тем автоматически талантливей должны получаться и документальные фильмы про этих передовиков. Николай Давыдович был с этим не согласен и отстаивал право на самостоятельную художественность кино. Хотя в целом компанейщину не порицал и считал “уничтожение корней космополитизма формалистического эстетства делом огромной политической важности”.

Стоит отметить, что в “безродные космополиты” Николай Оттен был зачислен после исключения из Союза писателей. Кара эта была однако применена не только по идейным, но, как следует из его писем, и техническим причинам, когда по неосторожности Оттена Союз писателей оказался втянутым в судебные тяжбы вокруг московской квартиры родственников второй жены Николая Давыдовича. Тот столь горячо проникся этим делом, что не заметил, как вызвал раздражение писательского начальства, которое не захотело фигурировать в судебных разборках своего чрезвычайно активного подчинённого. Неудобного Оттена изгнали из Союза писателей, “зачеркнув, – как негодовал он, – 24 года моей ничем незапятнанной работы в большевистской печати”.

 

МОДЕРНИЗАЦИЯ БОЛЬШЕВИКОВ

 

Тема большевизма, тем не менее, не перестала звучать в творчестве Николая Оттена. Хотя ему и перекрыли кислород в Союзе писателей, Николай Давыдович перенаправляет свою активность в кинематографическое русло и пишет киносценарии. Привлекает в соавторы и Фриду Вигдорову, и Александра Гладкова. Удач почти нет. Но есть одна крупная победа – фильм 1958 года в соавторстве с Сергеем Васильевым “В дни Октября”. Наряду с привычными “топовыми” революционерами впервые на экран вышли лица, что многие годы усиленно прятались от публики: Троцкий, Каменев, Зиновьев… Они напряжённо и умно спорят с самим Лениным. За всем следит Джон Рид, собирая материал для своих будущих “Десяти дней, которые потрясли мир”.

 

Фильм вызвал споры. Особенно – среди старых партийцев. Оттену с Васильевым пришлось долго объясняться: материал для фильма скрупулезно собирался годами, факты перепроверялись, сделаны десятки интервью с очевидцами… За фильмом, в самом деле, стоял титанический труд. Вознаграждение за него не заставило себя ждать – репрессированный кинокритик, наконец-то, возвращает себе относительную финансовую независимость. И больше из принципа, а не по материальным соображениям пытается вернуться в строй Союза писателей. “Вопрос о реабилитации, – пишет Николай Оттен в комиссию партийного контроля, – не имеет для меня никакого практического значения, ничего не изменит, кроме одного: морального освобождения от груза ложного обвинения. Мой покойный друг Сергей Эйзенштейн – любил говорить, что в жизни всегда можно добиться правды, если на это хватит жизни”.

 

“ТАРУССКИЕ СТРАНИЦЫ”: “ТОРОПИТЕ ГРАНКИ!”

 

Феномен “Тарусских страниц” – пожалуй, самая известная страница в жизни Николая Давыдовича Оттена. Поначалу ничто не предвещало разыгравшегося впоследствии вокруг издания скандала. В Калужском книжном издательстве сняли запланированного Марка Твена и деятельные главный редактор издательства Николай Панченко и его директор Роман Левита помчались в Тарусу к Паустовскому и Оттену с предложением издать на освободившийся средства литературный альманах с местными авторами. Паустовский благословлял, Оттен организовывал. В числе соредакторов также обозначились Аркадий Штейнберг, Владимир Кобликов и Николай Панченко.

 

О том, как пробивали сборник в Калужском обкоме впоследствии сложилось масса легенд. В каждой роль Оттена была ключевой. «Уважаемый Роман Яковлевич! – пишет он в январе 1961 года директору Калужского книжного излательста. – Дня три назад дал проспект сборника “Таруса” для местного райкома И. Бодрову. Сегодня он позвонил мне, что райком сей проспект одобрил и соответствующим письмом шлёт Вам. Пока они собираются, шлю Вам другой экземпляр того же проспекта и буду рад узнать Ваше мнение о нём… “

 

Сборник не единожды редактировался. Соредакторы спорили о выборе тех или иных материалов. Даже, говорят, ругались. Паустовский одобрил курс на продвижение молодых. В числе них значились Булат Окуджава, Юрий Казаков, Владимир Корнилов, Наум Коржавин, Владимир Кобликов… Общей установкой была попытка вывести из забвения творчество Марины Цветаевой и напомнить произведения ещё одного временного тарусянина – Николая Заболоцкого. Бдительность партийных властей удалось временно усыпить. В том числе – довольно верноподданическим предисловием. Обжогжийся на “космополитизме” Николай Оттен знал, как надо убаюкивать и успокаивать власть. “Величавая картина построения коммунизма, открытая, в новой Программе КПСС, заставляет советского человека заново оглядеть культурные богатства своей страны…” Именно такими словами (понятно, что многоопытный Николай Давыдович имел к ним непосредственное отношение) открывается сборник, который впоследствии был объявлен чуть ли не антисоветским.

«Уважаемый Алексей Федорович! – пишет в середине 1961 года Николай Оттен выполняющему в областном аппарате цензорские функции Алексею Сладкову. – Все замечания корректоров нами сняты, и рукопись готова к набору. Теперь нет больше никаких оснований для каких-либо задержек. Нет также и спорных вопросов, поскольку всё, о чём мы с вами договаривались, доведено до полной ясности и согласия….
Торопите гранки!!!”

 

Дабы упростить выход краеугольной книги в свет её ключевой создатель жертвует собственным сочинением – эссе о столь ценимой им Марине Цветаевой. Николай Оттен заменяет собственный текст непубликовавшимися ранее стихами великой поэтессы. Часть из них – из собственного архива, часть – из архива Александра Гладкова, часть – из собрания Ариадны Эфрон. Попытавшись в своем эссе подвести трагедию Марины Цветаевой под общий знаменатель “восстания поэта против власти денег и господства богатых над бедными” Николай Оттен в последний момент удерживается от утрированного толкования цветаевского феномена. Хотя именно такой вариант подачи сулил наибольшую благосклонность цензуры. Её удалось победить без посмертного принятия Марины Цветаевой в партию большевиков.

 

Сборник подписали в печать. Успели отпечатать половину тиража. Быстро разразился скандал. Дошло до аппарата ЦК. Калужских “зачинщиков” быстро разогнали. Часть тиража пустили под нож. Авторов, напротив, вскоре настигла слава. “Тарусские страницы” постепенно превращались в легенду. Главные делатели ее разлетелись по миру. Трое, впрочем, из них остались верны Тарусе навсегда – остались лежать на старом городском кладбище: Николай Оттен, Константин Паустовский и Ариадна Эфрон.