Человек, который не может жить спокойно

№ 2026 / 27, 10.07.2026, автор: Алексей МЕЛЬНИКОВ (г. Калуга)

ВРЕМЯ АПЛОДИСМЕНТОВ, ПЕРЕХОДЯЩИХ В ОВАЦИИ

 

Не было такого литератора, который умудрился бы с ним не поссориться, не было ни одного гонимого, которому бы он отказал в крове. Николай Давыдович Оттен (Поташинский) был соткан из противоречий. Умный, кипучий, общительный. Иные утверждали – вздорный. Другие – хлебосол. Для официоза – космополит и диссидент. Для диссидентствующих – хитрый угодник. Выходец из Петербургской околокультурной среды. Отец – заметный деятель журнала «Сатирикон», водил дружбу с Леонидом Андреевым. Сам Николай пошёл сначала по экономической части, потом «запал» на театральную среду. Острый ум и не менее острое перо теснились в оковах финансовых кондуитов, которые пришлось быстро поменять на критические статьи в петербургской театральной прессе.

 

Театральная среда быстро поглотила. Николай Оттен – свой человек на театральных подмостках: пишет рецензии, статьи, некоторые – о западной режиссуре, инсценирует, пробует себя как драматург, переводчик. Сближается с Юрием Крымовым, с которым пытается сделать спектакль по бестселлеру соцреализма, повести «Танкер “Дербент”».

«Меня тогда увлекала теория, – вспоминал довоенную пору Николай Оттен, – которая имела большой успех у литераторов, не работавших практически ни в театре, ни в кино, но с горечью наблюдавших, во что, одно за другим, превращаются прозаические произведения на экране или на сцене».

Но и у него – постановочная неудача. Зато – дружба с автором «Танкера…» на всю жизнь. Правда для Крымова – очень короткую. Юрий Крымов героически погибнет в самом начале войны. Николай Оттен посвятит другу свою повесть. И его вспомнит, и всё довоенное время, приметы которого довольно точно ухватит.

 

«30-е годы, – набросает эскизный портрет эпохи в своей повести «Дань» Николай Оттен, – были временем необычайно патетическим, громким, подчас оглушительно громким. Раскаты революционных боёв и гражданской войны ещё звучали вовсю и ещё не стали легендой, но были атмосферой, в которой воспитывались поколения, эталоном строительства нового общества. Военные термины уснащали не только страницы газет, не только лозунги и плакаты, речи, доклады и лекции, но и повседневную обиходную речь. Говорили: “битва за уголь”, “битва за урожай”, “штурм промфинплана”, “атака на недостатки”, “бросок”, “рывок”, “натиск”, “огонь по отстающим”, “прямой наводкой по предельщикам”, “картечью по дезертирам трудового фронта”… Все слова: Социализм, Коммунизм, Индустриализация, Коллективизация, Пятилетка и даже Метро писались с большой буквы и звучали как орудийные залпы, утопая в аплодисментах, переходящих в овации… “

 

Именно в эту довоенную пору в судьбе Николая Оттена впервые всплывёт маленькая захолустная Таруса, сыгравшая впоследствии заметную роль в судьбе всей русской литературы. Но всплывёт лишь мельком, на одно мгновение. Когда придётся срочно разыскивать сбежавшего куда-то в поисках вдохновения Юрия Крымова. Тот отыскался в Тарусе. После войны за вдохновением и чарами русской природы туда потянутся многие. В том числе и Николай Оттен. Интересно, что именно с его лёгкой руки в Тарусу явится и Константин Георгиевич Паустовский. Точнее – сначала его жена Татьяна Алексеевна, которой Николай Оттен на пару с другим столично-тарусским театральным деятелем Юрием Щербаковым укажут крайний, весьма ветхий, дом над речкой Тарусой в самом тупике улицы Пролетарской. Дом Паустовские непременно должны будут купить. Это произойдёт много позже – в 1955 году. Когда Николай Давыдович, изгнанный в 1948 году из Союза писателей, будет искать новые формы не только творческого, но и физического выживания вне партийных препон и официозного снобизма. Когда, находясь, в столичных коммуналках, как многие, а когда – и нет, как остальные…

 

ТАРУССКАЯ ПРИСТАНЬ ГОНИМЫХ

 

Некоторые из вполне забытых сегодня бытовых примет литературного процесса тех времён Николай Оттен сумел живо описать в своих мемуарах.

«Почти все ютились тогда с семьями в одной комнате густо населённой коммунальной квартиры, редко в двух. Обстановка состояла из набора случайных вещей. Одевались мужчины во что придётся и подтрунивали над попытками того или иного писателя пофрантить, называя это актёрскими или киношными замашками. В гостях друг у друга пили чай с сухариками или сушками, на званых вечерах подавали неизменный винегрет, в котором преобладали варёная свёкла и солёные огурцы, селёдку с картошкой, бутылку “напареули” да бутылку водки…»

 

Начало дачного писательского бума, который привёл к появлению и официального «переделкинского» феномена, и неофициального «барбизона на Оке» в Тарусе, Николай Оттен тоже не обошёл вниманием в своих мемуарах.

 

«В Переделкине были построены первые двадцать два дома для самых знаменитых писателей. Туда ездили в гости с любопытством, но без зависти, не очень понимая, что делать одной семье в таких огромных, пустых, ничем не обставленных хоромах. Казалось, что счастливые хозяева этих дач сами их стеснялись и чувствовали себя в этих необжитых избах…»

Главным же достоинством элитных писательских «выселок», как подмечал Николай Оттен, являлась возможность общения. Что, собственно, на примере своих «тарусских пенат» Николай Давыдович и доказал. В литературной Тарусе, говорят, не было более разговорчивого человека, чем он. Более горячего и едкого в спорах. Умевшего и притягивать к себе людей и отталкивать одновременно. Одна история со строительством Николаем Оттеном тарусского дома, что по улице Садовой, говорит сама за себя: дом Николай Давыдович артельно строил вместе с бывшем мужем своей жены – Петром Голышевым. И две семьи жили в нём неразлучно. Дом так и вошёл в историю, как дом «Оттеннов-Голышевых» . Здесь давали приют всякому, кто плохо ладил с режимом. Денег за постой брать было не принято. В числе привечаемых были и Надежда Мандельштам, и Иосиф Бродский, и Борис Балтер, и Давид Самойлов, и Константин Паустовский, и Николай Панченко, и Аркадий Штейнберг, и Лев Копелев, и Фрида Вигдорова, и Борис Слуцкий, и Александр Гинзбург, и Фридрих Горенштейн, и Александр Гладков, и Ариадна Эфрон…

Впрочем, немало было тех, кто в какое-то время решительно вычëркивал адрес дома Николая Оттена из своих блокнотов. Часто эти фамилии повторялись: и Д.Самойлов, и А.Гладков, и Н.Заболоцкий, и А. Эфрон… Не жаловала, говорят, Николая Оттена и Анна Ахматова. Хотя именно она «сосватала» в 1964 году молодого Бродского к нему в Тарусу, чтоб укрыть от преследования властей.

 

«Н. Д. [Оттен], – жаловался перед разрывом с ним  Александр Гладков, – не может жить спокойно. Это его старый метод: он уже не раз, поссорившись с кем-нибудь, говорил мне, что этот человек по верным данным «стукач». Я его слишком хорошо знаю, чтобы принимать всерьез. Я знаю, что он не может жить без того, чтобы время от времени не перчить свои отношения с людьми».

 

«БЕЗРОДНЫЙ КОСМОПОЛИТ»

 

В 1948 году с Николаем Оттеном случилась неприятность – он был исключён из Союза писателей и зачислен в «безродные космополиты». Хотя он и не был членом партии, но исповедовал, судя по всему, искренний большевизм. Это не спасло. По версии пасынка Николая Давыдовича, ставшего впоследствии знаменитым переводчиком – Виктора Голышева, гонения на отчима обрушились чисто по разнарядке. В стране началась соответствующая кампания и на верху нужно было «выжать» план выявленных врагов народа. Происхождение Николая Оттена тому сильно способствовало: еврейско-польские корни. Именно на этот дискриминационный момент указывал в своём прошении «наверх» сам Николай Давыдович.

 

«Я не могу согласиться с тем, – пытался достучаться он до самого Н.Шверника в Верховный совет, – что если мой отец поляк, а мать еврейка, то тем самым я неминуемо являюсь безродным космополитом и моя деятельность может быть зачёркнута при помощи трёх-четырёх злостно перевранных цитат».

 

Поставщиком «передëрнутых цитат» оказалась «Литературная газета», в которой в феврале 1949 года вышла програмно-разгромная статья «Космополиты в кинокритике и их покровители». Главным космополитом в ней был объявлен «один из самых плодовитых литературных сотрудников, неуëмный Оттен». Тот, как негодовала «Литературка», «не скрывает нелюбовь к нашей действительности». Интересны аргументы, которые приводились против «выявленного космополита»: он де высмеивает критиков, связывающих успехи отечественного документального кино с реальными успехами. То есть, чем больше на-гора выдают наши шахты и заводы, тем автоматически талантливей должны получаться и документальные фильмы про этих передовиков. Николай Давыдович был с этим не согласен и отстаивал право на самостоятельную художественность кино. Хотя в целом компанейщину не порицал и считал «уничтожение корней космополитизма формалистического эстетства делом огромной политической важности».

Стоит отметить, что в «безродные космополиты» Николай Оттен был зачислен после исключения из Союза писателей. Кара эта была однако применена не только по идейным, но, как следует из его писем, и техническим причинам, когда по неосторожности Оттена Союз писателей оказался втянутым в судебные тяжбы вокруг московской квартиры родственников второй жены Николая Давыдовича. Тот столь горячо проникся этим делом, что не заметил, как вызвал раздражение писательского начальства, которое не захотело фигурировать в судебных разборках своего чрезвычайно активного подчинённого. Неудобного Оттена изгнали из Союза писателей, «зачеркнув, – как негодовал он, – 24 года моей ничем незапятнанной работы в большевистской печати».

 

МОДЕРНИЗАЦИЯ БОЛЬШЕВИКОВ

 

Тема большевизма, тем не менее, не перестала звучать в творчестве Николая Оттена. Хотя ему и перекрыли кислород в Союзе писателей, Николай Давыдович перенаправляет свою активность в кинематографическое русло и пишет киносценарии. Привлекает в соавторы и Фриду Вигдорову, и Александра Гладкова. Удач почти нет. Но есть одна крупная победа – фильм 1958 года в соавторстве с Сергеем Васильевым «В дни Октября». Наряду с привычными «топовыми» революционерами впервые на экран вышли лица, что многие годы усиленно прятались от публики: Троцкий, Каменев, Зиновьев… Они напряжённо и умно спорят с самим Лениным. За всем следит Джон Рид, собирая материал для своих будущих «Десяти дней, которые потрясли мир».

 

Фильм вызвал споры. Особенно – среди старых партийцев. Оттену с Васильевым пришлось долго объясняться: материал для фильма скрупулезно собирался годами, факты перепроверялись, сделаны десятки интервью с очевидцами… За фильмом, в самом деле, стоял титанический труд. Вознаграждение за него не заставило себя ждать – репрессированный кинокритик, наконец-то, возвращает себе относительную финансовую независимость. И больше из принципа, а не по материальным соображениям пытается вернуться в строй Союза писателей.

 

«Вопрос о реабилитации, – пишет Николай Оттен в комиссию партийного контроля, – не имеет для меня никакого практического значения, ничего не изменит, кроме одного: морального освобождения от груза ложного обвинения. Мой покойный друг Сергей Эйзенштейн – любил говорить, что в жизни всегда можно добиться правды, если на это хватит жизни».

 

«ТАРУССКИЕ СТРАНИЦЫ»: «ТОРОПИТЕ ГРАНКИ!»

 

Феномен «Тарусских страниц» – пожалуй, самая известная страница в жизни Николая Давыдовича Оттена. Поначалу ничто не предвещало разыгравшегося впоследствии вокруг издания скандала. В Калужском книжном издательстве сняли запланированного Марка Твена и деятельные главный редактор издательства Николай Панченко и его директор Роман Левита помчались в Тарусу к Паустовскому и Оттену с предложением издать на освободившийся средства литературный альманах с местными авторами. Паустовский благословлял, Оттен организовывал. В числе соредакторов также обозначились Аркадий Штейнберг, Владимир Кобликов и Николай Панченко.

 

О том, как пробивали сборник в Калужском обкоме впоследствии сложилось масса легенд. В каждой роль Оттена была ключевой.

 

«Уважаемый Роман Яковлевич! – пишет он в январе 1961 года директору Калужского книжного излательста. – Дня три назад дал проспект сборника “Таруса” для местного райкома И. Бодрову. Сегодня он позвонил мне, что райком сей проспект одобрил и соответствующим письмом шлёт Вам. Пока они собираются, шлю Вам другой экземпляр того же проспекта и буду рад узнать Ваше мнение о нём…»

 

Сборник не единожды редактировался. Соредакторы спорили о выборе тех или иных материалов. Даже, говорят, ругались. Паустовский одобрил курс на продвижение молодых. В числе них значились Булат Окуджава, Юрий Казаков, Владимир Корнилов, Наум Коржавин, Владимир Кобликов… Общей установкой была попытка вывести из забвения творчество Марины Цветаевой и напомнить произведения ещё одного временного тарусянина – Николая Заболоцкого. Бдительность партийных властей удалось временно усыпить. В том числе – довольно верноподданическим предисловием. Обжогжийся на «космополитизме» Николай Оттен знал, как надо убаюкивать и успокаивать власть.

 

«Величавая картина построения коммунизма, открытая, в новой Программе КПСС, заставляет советского человека заново оглядеть культурные богатства своей страны…»

 

Именно такими словами (понятно, что многоопытный Николай Давыдович имел к ним непосредственное отношение) открывается сборник, который впоследствии был объявлен чуть ли не антисоветским.

«Уважаемый Алексей Фёдорович! – пишет в середине 1961 года Николай Оттен выполняющему в областном аппарате цензорские функции Алексею Сладкову. – Все замечания корректоров нами сняты, и рукопись готова к набору. Теперь нет больше никаких оснований для каких-либо задержек. Нет также и спорных вопросов, поскольку всё, о чём мы с вами договаривались, доведено до полной ясности и согласия….
Торопите гранки!!!»

 

Дабы упростить выход краеугольной книги в свет её ключевой создатель жертвует собственным сочинением – эссе о столь ценимой им Марине Цветаевой. Николай Оттен заменяет собственный текст непубликовавшимися ранее стихами великой поэтессы. Часть из них – из собственного архива, часть – из архива Александра Гладкова, часть – из собрания Ариадны Эфрон. Попытавшись в своем эссе подвести трагедию Марины Цветаевой под общий знаменатель «восстания поэта против власти денег и господства богатых над бедными» Николай Оттен в последний момент удерживается от утрированного толкования цветаевского феномена. Хотя именно такой вариант подачи сулил наибольшую благосклонность цензуры. Её удалось победить без посмертного принятия Марины Цветаевой в партию большевиков.

Сборник подписали в печать. Успели отпечатать половину тиража. Быстро разразился скандал. Дошло до аппарата ЦК. Калужских «зачинщиков» быстро разогнали. Часть тиража пустили под нож. Авторов, напротив, вскоре настигла слава. «Тарусские страницы» постепенно превращались в легенду. Главные делатели ее разлетелись по миру. Трое, впрочем, из них остались верны Тарусе навсегда – остались лежать на старом городском кладбище: Николай Оттен, Константин Паустовский и Ариадна Эфрон.