Павел Антокольский

№ 2026 / 27, 10.07.2026, автор: Руслан СЕМЯШКИН

 

Сегодня это имя слышится не часто. Но не стерлось оно из народной памяти. В прошлом десятилетии даже вышла книга его лучших поэтических произведений, а также сборник произведений поэта, ранее по разным причинам не публиковавшихся. И все же в современной России такие выдающиеся мастера, каким был Павел Антокольский, чей 130-летний юбилей со дня рождения пришелся на 1 июля 2026 года, – практически не востребованы. Их творчество замалчивается и не пропагандируется, о них не рассказывают в школах подрастающему поколению. Книги таких авторов, как правило, не рекомендуются для прочтения читателям библиотек. О них редко говорят и в Союзе писателей России. Впрочем, тут необходимо добавить: а кому всем этим большим и важным для духовного здравия нашего народа делом заниматься? Министерству культуры, принимающему, мягко скажем, сомнительные решения, активно плодящему новых чинуш от культуры, назначаемых в самые представительные и авторитетные организации? Но, дабы не обделить заслуженным вниманием героя данного очерка, вернемся к разговору о Павле Антокольском.

    Бесспорно, Антокольский был знаковой фигурой в советской литературе, ее заметным и уникальным явлением, с достаточно сложным поэтическим мышлением, пытавшимся вникать в интеллектуальную жизнь человека. Сфера его творческих интересов была необычайно широка. Он писал стихи, поэмы, пьесы, эссе, очерки, путевые заметки, литературоведческие исследования и работы, где размышлял в том числе и о великих – А. Пушкине, А. Грибоедове, Ф. Достоевском. Кроме того, переводил на русский язык поэтических творений французских, грузинских, азербайджанских, украинских, болгарских авторов, а также поэтов из других народов. Оставил он нам и портреты своих современников, среди которых такие имена, как В. Маяковский, Н. Заболоцкий, М. Светлов, В. Ковалевский, М. Алигер, О. Берггольц, Г. Фиш, Н. Браун, Е. Вахтангов, К. Станиславский, В. Мейерхольд, Б. Щукин. Круг его знакомств был столь широк, что о каждом в отдельности написать ему просто не представлялось возможным. Собственно, это и неудивительно, жизнь он прожил большую, яркую, насыщенную многими судьбоносными событиями, но и не без горечи от невосполнимых утрат, о которых им в разные годы будут написаны две проникновенные поэмы – «Сын» и «Зоя Бажанова», посвященные единственному сыну Владимиру, погибшему на войне, и супруге – музе поэта, с которой он прожил многие годы.

    Важное место в жизни Антокольского занимал и театр, с которым он начинал дружить еще в далеком 1915 году, когда девятнадцатилетним студентом юридического факультета Московского университета попал в студенческую драматическую студию, работавшую под руководством Московского Художественного театра. Большим артистом, заявив о себе и на этом поприще, он, однако, не стал, хотя свои способности в качестве режиссера в какой-то мере реализовать сумел. Об этих своих дарованиях, особенно в последние годы, он, впрочем, отзывался самокритично и иронично. Характерно, однако, что многолетний друг Антокольского известный советский писатель В. Каверин говорил: «В поэзии он был человеком театра, а в театре человеком поэзии».

    Театр подарил ему и судьбоносные знакомства, и возможность в 20-е годы прошлого столетия совместно с коллективом Театра имени Евг. Вахтангова побывать в Таллине, Стокгольме, Гётеборге, Берлине и увидеть там «закат Европы», написав о нем стихотворения «Ночной разговор» и «Гроза в Тиргартене», а затем, в 1928 году, посетить Париж, давший возможность в результате овладеть языком и приобщиться к французской истории и культуре, о которых им будет впоследствии многое написано.

    Заграничные командировки будут у Антокольского случаться и в 1950 – 1960-е годы. Пути его пройдут от Бельгии до Вьетнама. О приобретенных в разных странах впечатлениях он, естественно, поведает и читателю.

    Но не в загранкомандировках дело. Не они в полной мере отображают облик этого большого мастера и замечательного, порядочного, доброжелательного человека, умевшего и творить, и дружить, и видеть мир во всем его многообразии. А то, что он, поэтический дебют которого состоялся в далеком 1922 году, когда в Госиздате вышла его книга «Стихотворения», являлся таковым, прекрасно понимали и его современники, и те, кого следует считать учениками Павла Григорьевича.       

    О том же, каким уникальным, по-настоящему неповторимым человеком был Антокольский, красноречиво в своих воспоминаниях высказался К. Ваншенкин. Приведу его несколько затянутое по содержанию, но очень искреннее признание, адресованное этим известным русским советским поэтом своим читателям, крайне важное и для нашего рассказа: «Тогда, в сентябре сорок восьмого, в Литинституте был традиционный вечер встречи и знакомства, стихотворный турнир, который вел Антокольский, потом веселье, танцы, тут же буфет, и вдруг я увидел метра, отплясывающего по-пиратски со столовым ножом в зубах, ничуть не заботящегося о профессорской репутации.

    Я занимался в другом семинаре, но бывал и у него, – это ничуть не возбранялось. Он мог, войдя в аудиторию, громко обратиться к своим питомцам:

    – Здорово, урки!

    Потом ему этих урок припомнили.

    А ведь это всего-навсего реплика Кости-капитана из «Аристократов» Погодина. Он же был насквозь человеком театра.

    Он был шумен, ярок, экспансивен, общителен.

    Его отличала поразительная доброжелательность.

                                            …первую

                                                        задорную строфу

                                                        матрос в Литинституте

                                                        на Тверском

                                                        читает Антокольскому

                                                        баском, –  

написали когда-то в своей коллективной поэме (а может быть, длинном стихотворении) Гудзенко, Луконин и Межиров.

    Антокольский потерял на войне единственного сына. Именно этим трагическим обстоятельством склонны некоторые объяснять его тягу к молодежи. Но ведь он всей душой поддерживал и предвоенное поколение – Симонова и Алигер, ведь он перенес свою любовь и на тех, кто пришел вслед за нами, – Евтушенко, Ахмадулину. Военное поколение поэтов было ему особенно, мучительно близким. Помочь каждому из нас всем, чем он только мог, стало для него истинной потребностью.

    И здесь он тоже перенес множество жестоких ударов. Он пережил своих учеников – Алексея Недогонова, Семена Гудзенко, Веронику Тушнову, Михаила Луконина, Сергея Орлова. Думаю, не будет преувеличением назвать их его любимыми учениками. Как он гордился ими, восхищался!

    Павел Антокольский – это явление нашей культуры, человек и художник, связующий времена. Кого он только не знал, с кем не общался!»  

    Да, Антокольский действительно связывал времена. Придя в мир литературы на гребне Октябрьской революции, он состоится в нем не потому, что был чрезвычайно работоспособен, а потому, что являлся в самом деле художником со своим особым взглядом на поэзию и ее предназначение в культурной жизни народа. Разумеется, не сразу он достиг внушительных вершин, не в одночасье стал знаменитым, не по чьему-то благословению и настойчивым рекомендациям выбрал свой путь, хотя и пытался в нем брать пример с подлинных мастеров, которые были в его молодые годы, по сути, кумирами. Для него таким духовным наставником был прежде всего Александр Блок.

    Здесь важно подчеркнуть, что ранняя поэзия Антокольского строилась на романтических представлениях и взглядах. Находясь уже на восьмом десятке лет, рассказывая о своем жизненном пути, поэт задавался и вопросом, чем же был для него тогда романтизм? И, что интересно, лишь в тридцатых годах, когда происходила его постепенная трансформация в сторону реализма, звавшего писать о советской действительности, он познакомится с речью великого русского поэта, произнесенной в 1919 году перед актерами Петроградского Большого драматического театра.

    Покоренный блоковской гениальностью, пронеся его вольную мысль о романтизме через всю дальнейшую жизнь, Антокольский писал: «…Для Блока романтизм есть явление не литературное, но жизненное для всех эпох человеческой культуры, особенно для эпох переломных. В этом отношении определение Блока никогда не устареет, наоборот, оно не раз еще оживет. Для меня достаточно ссылки на Блока. Я принял его однажды и навсегда».

    Романтизм Антокольского вполне объясним. Он зиждился на той жизненной почве, которая питала в те наполненные романтикой революции годы молодого поэта. Его тянуло к крупным историческим образам, он искал в них определенные параллели с днем сегодняшним. Они волновали и вдохновляли его, требуя выражения в стихах. Так в конце 20-х годов появится написанная им драматическая поэма «Робеспьер и Горгона».

    Замысел этой поэмы был навеян поэту внутрипартийной борьбой, бывшей тогда в центре общественного внимания. «…мысль о том, что в борьбе с оппозиционерами речь идет о защите коренных основ революции, неизбежно возникала у автора поэмы, поэта и романтика, – напишет Антокольский годы спустя. – Именно для такого поэта была естественна и оглядка назад, в историческое прошлое, в судьбы якобинской диктатуры. Прямых аналогий в поэме нет и не могло быть. Такой пошлости я не мог позволить себе. Совершенно другая атмосфера, накал других страстей, биение других сердец, – все это господствовало в поэме в полной сохранности правдоподобия, исторического и душевного».

    Точное определение ощущается в этих словах: «оглядка назад». Она-то и подтолкнет его к написанию в начале 30-х годов минувшего века поэмы «Франсуа Вийон», посвященной выдающемуся французскому поэту, а затем и к написанию в 1948 году поэмы «Коммунистический манифест», приуроченной к столетию знаменитого и не канувшего в Лету «Манифеста Коммунистической партии».

    Тем не менее Антокольский под влиянием активнейших процессов 1930-х годов по строительству социалистического государства, развернувшихся повсеместно в Советском Союзе и дававших ему «ощущение простора и новизны», становится в ряд поэтов, посвящавших свое творчество описанию и воспеванию советской действительности, где в то время слово «темп» стало лозунгом, «понятным каждому и заражавшим энергией, заложенной в любом мимолетном, мимолетящем дне».

    Поэт в те годы был, что называется, на подъеме. Само кипучее время стало для него тем ориентиром, который и вел его по жизни. Он обращался в те годы к читателю с призывом постижения новых высот. Призывные строки позволяло сочинять бурное и стремительное время, свидетелем которого он был. Как пример приведем строки из стихотворения-песни «Застольная», написанной Антокольским в 1939 году:

                                          Скрежещет железо. И хлещет вода.

                                          Блещет звезда. И гудят провода.

                                          И снова нам кажется

                                          Мир великаном,

                                          И снова легка нам

                                          Любая беда.

 

                                          Да здравствует время! Да здравствует путь!

                                          Рискуй. Не робей. Нерасчетливым будь.

                                          А если умрешь,

                                          Берегись, не воскресни!

                                          А песня?

                                          А песню споет кто-нибудь!  

    С того времени и начинает Антокольский писать гражданственные стихи. Так складывался у него цикл стихов под названием «Предполье». Но при этом поэтом он все же оставался самобытным, пишущим неординарно, обращавшимся к темам более глубинным, не связанным с делами современности, не оставляя и лирических мотивов. Философский склад мышления и объемные знания, которые он подпитывал на протяжении всей жизни, не позволяли писать лишь на потребу дня. В этом, пожалуй, и заключается своеобразие поэзии Антокольского, которое наиболее ярко проявится в более поздние послевоенные годы, и особенно на рубеже 60 – 70-х годов прошлого столетия.

    Новый этап в жизни поэта начался 22 июня 1941 года, когда на писательском митинге в Москве он подал заявление о приеме в партию. Членом ВКП(б) Павел Григорьевич станет несколько позднее, в 1943 году.

    Великая Отечественная война станет для Антокольского не только временем мобилизации всех сил, направленных на поднятие боевого и ратного духа советских граждан, но и временем, когда ему самому придется пережить огромную личную трагедию, долгое и непрерывное эхо которой не покинет его вплоть до ухода из жизни.

    Восемнадцатилетним юношей смертью храбрых 6 июля 1942 года погибнет на полях сражений единственный сын поэта младший лейтенант Владимир Антокольский. Но личное горе не сломит Павла Григорьевича, и в память о сыне он напишет проникновенную поэму «Сын», увидевшую свет в 1943 году.

    По существу, поэт создаст исповедь израненного горем сердца, но придаст ей широкий эпический характер и через своего юного, не успевшего увидеть жизнь сына поведает о судьбе целого поколения, к которому принадлежал и его Владимир. Фактически такую же задачу поставит перед собой и М. Алигер, когда приступит к созданию своей бессмертной поэмы «Зоя», посвященной легендарной Зое Космодемьянской.

    Поэма «Сын», вне всякого сомнения, – особое произведение. В ней сконцентрирован глубокий смысл, да и каждым своим словом проникнута она высокой патриотичностью, красноречиво показывавшей то славное поколение советской молодежи, родившейся в начале 1920-х годов и сознательно стремившейся идти защищать свою Родину. И не просто защищать, биться за нее, но и мужественно погибать, как и случилось в реальной жизни Владимира Антокольского.

    Самые начальные строки говорят о непоправимости случившегося:

                                                               – Вова! Я не опоздал? Ты слышишь?

                                                               Мы сегодня рядом встанем в строй.

                                                               Почему ты писем нам не пишешь,

                                                               Ни отцу, ни матери с сестрой?

 

                                                               Вова! Ты рукой не в силах двинуть,

                                                               Слез не в силах с личика смахнуть,

                                                               Голову не в силах запрокинуть,

                                                               Глубже всеми легкими вздохнуть.

    И сын символично отвечает отцу из той дали, из которой уж нет дороги назад:

                                                               – Не зови меня, отец, не трогай,

                                                               Не зови меня, о, не зови!

                                                               Мы идем нехоженой дорогой,

                                                               Мы летим в пожарах и крови.

 

                                                               Мы летим и бьем крылами в тучи,

                                                               Боевые павшие друзья.

                                                               Так сплотился наш отряд летучий,

                                                               Что назад вернуться нам нельзя.  

    На фоне повествования о том, как рос и взрослел сын, как постигал он ту действительность, которая накрепко вошла в его душу и сознание, сильнейшее эмоциональное впечатление в поэме производит глава, где Антокольский ведет как бы незримый разговор с отцом молодого фашиста, напавшего на нашу землю, и выносит безжалостный приговор всему бесчеловечному, страшному «коричневому» явлению, показывая его истинное нутро.

                                                                 Ты, воспитатель, сделал эту сволочь,

                                                                 И, пращуру пещерному под стать,

                                                                 Ты из ребенка вытравил, как щелочь,

                                                                 Все, чем хотел и мог он стать.

                                                                 Ты вызвал в нем до возмужанья похоть,

                                                                 Ты до рожденья злобу в нем разжег.

                                                                 Видать, такая выдалась эпоха –

                                                                 И вот трубил казарменный рожок,

                                                                 И вот печатал шагом он гусиным

                                                                 По вырубленным рощам и садам,

                                                                 А ты хвалился безголовым сыном,

                                                                 Ты любовался Каином, Адам.

                                                                 Ты отнял у него миры Эйнштейна

                                                                 И песни Гейне вырвал в день весны. <…>

                                                                 Еще мой сын не мог прочесть, не знал их,

                                                                 Руссо и Маркса, еле к ним приник,

                                                                 А твой на площадях, в спортивных залах

                                                                 Костры сложил из тех бессмертных книг.

                                                                 Тот день, когда мой мальчик кончил школу,

                                                                 Был светел и по-юношески свеж.

                                                                 Тогда твой сын, охрипший, полуголый,

                                                                 Шел с автоматом через наш рубеж. <…>

                                                                 Мы на поле с тобой остались чистом –

                                                                 Как ни вывертывайся, как ни плачь!

                                                                 Мой сын был комсомольцем.

                                                                                                              Твой – фашистом.

                                                                 Мой мальчик – человек.

                                                                                                          А твой – палач.

    Завершая поэму, прощаясь навсегда с сыном, погибшим за свободу Родины, Антокольский произносит принципиально важные слова о том, что его горе не может быть выше горя народного. Оно неотделимо от всех смертей, которые случились на войне.

                                                                Нет права у тебя ни на какую

                                                                Особую, отдельную тоску.

                                                                Пускай, последним козырем рискуя,

                                                                Она в упор приставлена к виску.

                                                                Не обольщайся. Разве это выход?

                                                                Всей юностью оборванной своей

                                                                Не ищет сын поблажек или выгод

                                                                И в бой зовет мильоны сыновей.

                                                                И в том бою, в строю неистребимом,

                                                                Любимые чужие сыновья

                                                                Идут на смену сыновьям любимым

                                                                Во имя правды, большей, чем твоя. 

    Поэма «Сын» после ее опубликования получит всенародное признание. В 1946 году Антокольскому за ее создание будет присуждена Сталинская премия второй степени. К слову, поэт также награждался орденом Ленина, тремя орденами Трудового Красного Знамени, орденом «Знак Почета».

    Перечитывая сегодня поэму «Сын», которая долгие годы усилиями ЦК ВЛКСМ и педагогической общественности рекомендовалась для обязательного прочтения молодежью, убеждаюсь, что в наши дни, когда продолжается специальная военная операция, она приобретает особое звучание. Времена кардинально поменялись. Нынешнее молодое поколение порой имеет смутное представление о том, как вступали на жизненную стезю их сверстники, начинавшие жить сто и более лет назад, и как самоотверженно любили они свою Родину. Но так быть не должно. Иванов, не помнящих родства, негоже плодить в нашей многострадальной России. Посему неплохо было бы сегодняшней молодежи познакомиться с такими произведениями, как «Сын» Антокольского, «Зоя» М. Алигер, «Александр Матросов» С. Кирсанова, «Повесть об одной девушке» И. Нонешвили и другими, рассказывающими о молодых советских героях. Тем более что в арсенале современной молодежи имеются социальные сети, через которые можно организовать даже проведение своеобразных акций по чтению и обсуждению этих произведений.

    Послевоенные годы были для поэта плодотворными. Из-под его пера выходят книги «Мастерская», «Сила Вьетнама», «Высокое напряжение», «Четвертое измерение», «Повесть временных лет», «Ночной смотр», «Конец века», «Путевой журнал писателя» и другие.

    Много тем поднимает Антокольский в своей поэзии, будучи одним из самых маститых поэтов. Мир видится ему многогранным, как своего рода огромная мастерская, где человек разгадывает вековые тайны материи и пытается отвечать на непростые вопросы, зародившиеся совсем не сегодня. Но и взаимосвязь с днем сегодняшним его беспокоит. Нельзя жить в отрыве от того общества, где тебе суждено постигать окружающий мир во всей его многосложной неповторимости. Нельзя не знать культурных и духовных ценностей, как невозможно и не отвечать на вызовы современности.

    О нестандартном, в чем-то даже загадочном мышлении Антокольского можно судить и по строкам из стихотворения «Октябрьский вихрь», написанного в 1957 году к сорокалетию Октябрьской революции.

    Казалось бы, тема эта более чем понятна и писать об Октябре советскому поэту было проще простого. Но Антокольский придает своему стихотворению редкостную глубину, он не спешит восхвалять, для него важна предыстория явления, истоки, глубинные смыслы.    

                                                           Октябрьский вихорь спящих будит

                                                           На бурных митингах своих,

                                                           Не шутит он, а грозно судит

                                                           О всем, что было, есть и будет, –

                                                           Октябрьский вихрь, Октябрьский вихрь.

 

                                                          Он в корабельной свищет снасти,

                                                          Казнит последышей династий,

                                                          Сулит купечеству ненастье,

                                                          Банкротов губит биржевых,

                                                          Скликает пригороды в город

                                                          И, распахнув свой потный ворот,

                                                          С одною смертью насмерть спорит

                                                          И оставляет жизнь в живых.  

    И завершает он это стихотворение оптимистично, но и не без некоторых лишь ему свойственных вкраплений многозначительности, которую каждый может трактовать по-своему.

                                                          Твой выбор прям без оговорок.

                                                          Твой взор навеки чист и зорок.

                                                          Пройдет и двадцать лет и сорок,

                                                          Немало будет горьких тризн.

                                                          Сегодня будем слушать речи,

                                                          Проветрим ум, расправим плечи,

                                                          Но знаешь – ради первой встречи

                                                          Дай нам твое бессмертье, Жизнь!

    Последние годы жизни стали для Антокольского временем серьезных раздумий о прожитом, о назначении поэзии. Стихи же мастера окажутся наполненными глубоким философским смыслом, и в них он вновь будет и обращаться в прошлое, и заглядывать в будущее. В этой связи позволю себе процитировать первые и последние четверостишия из стихотворения 1974 года «Конец века»:

                                                      Осталось четверть века – и простится

                                                      Земное поколение с двадцатым.

                                                      Погаснет век, сверкавший нам Жар-птицей.

                                                      Но, черт возьми, куда же до конца там! <…>

                                                      Так не ищите же столпотворенья,

                                                      Раз выдумка сбывается любая!

                                                      Ведь и поэт в конце стихотворенья

                                                      Гнет как попало, время огибая!

    Интересными представляются рассуждения Павла Григорьевича о роли поэта, сформулированные им в статье «У себя дома»: «Поэты вырабатывают горючее из самих себя. И тут они часто оказываются в отчаянном положении, когда никакой «голый принцип» не помогает. На каждом крутом повороте дороги поэта подстерегает непреодолимая трудность: куда двигаться дальше? Как в сказке: направо пойдешь – коня потеряешь, налево – сам сгинешь не за грош…

    Тут-то и приходится не столько вырабатывать горючее, сколько вспомнить о чувстве пути. Не иначе как своего пути. Напрасно ждать новых впечатлений, экстраординарных событий, далеких странствий. Они интересны и заманчивы, но внешним образом. Кто потерял чувство своего пути, потерял и орган для восприятия новизны мира сего.

    Что же касается вопроса о том, как я пишу, то отвечу прямо и коротко. Пишу в любое время суток, на чем попало и чем попало. Случается, что совсем не пишу, но совсем не страдаю от безделья, ибо знаю, что утро вечера мудренее, что любое Завтра чревато всеми неожиданностями, в их числе и так называемым вдохновением, хотя не слишком уважаю это выспреннее слово.

    Любое творчество есть результат спаренной работы памяти и воображения. Память без воображения всего только мертвый груз. Воображение без памяти провисает в безвоздушном пространстве и само невесомо. Оно хуже мертвой памяти».

    Нельзя не сказать и о том, что Антокольский был блестящим мастером перевода. И в этой его деятельности выделяются особо переводы французских поэтов – В. Гюго, Ш. Бодлера, А. Рембо, Г. Аполлинера, Ж. Кокто, П. Элюара, Л. Арагона. В 1976 году выйдет отдельное издание французских переводов поэта под названием «Два века поэзии Франции».

    Много переводил Антокольский и советских поэтов – С. Вургуна, Г. Табидзе, Т. Табидзе, С. Чиковани, П. Яшвили, М. Бажана, Л. Первомайского.

    Для примера, показывающего возможности Антокольского в качестве переводчика, дававшего возможность русскоязычному читателю воспринимать поэтическое слово других братских народов, приведу строки из малоизвестного в наши дни стихотворения «Привет» великого устода (учителя) таджикского народа Садриддина Айни, посвященного И.В. Сталину.

                                                       Тебе, краса всех городов земных.

                                                       Тебе, мудрец, мудрейший из живых!

 

                                                       Привет от сердца мы вам привезли, –

                                                       Москва и Сталин – сердце всей земли!

 

                                                       Услышь мои сердечные слова,

                                                       О город победителей, Москва! <…>

 

                                                       Привет в биеньи всех живых сердец

                                                       Услышь, великий Сталин, наш отец!

 

                                                       Ты к счастью человечество зовешь,

                                                       На радость человечеству живешь.

 

                                                       Ты, ленинского духа вечный свет,

                                                       Великий вождь, услышь и мой привет!

    Поведать читателю об обширнейшем и богатейшем творческом наследии Павла Антокольского, трудившегося в литературе почти шесть десятилетий в рамках небольшого очерка, конечно же, невозможно. Да и сама фигура классика русской советской поэзии крайне любопытна, ведь прожил он жизнь интересную, насыщенную, полную ярких событий и встреч с выдающимися людьми своего века, ставшего для него благодаря судьбоносной и стремительной поступи Великого Октября веком больших возможностей и открытий, принесших славу и почет. Не ленитесь, найдите книги Павла Григорьевича, читайте, думайте, рассуждайте, сопоставляйте факты и мысли, дабы ответить на многие непреходящие вопросы дня вчерашнего и нынешнего.