Навстречу свету белому

Рубрика в газете: Поэтический альбом, № 2025 / 24, 20.06.2025, автор: Руслан КОШКИН

Руслан Кошкин родился в 1975 году в посёлке Аркуль Вятского края. Живёт и работает в Москве. Стихи публиковались во многих центральных и региональных литературных изданиях (антологиях, альманахах, сборниках, журналах, газетах). Автор трёх книг стихов. Член Союза писателей России. Член комиссии по творческому наследию Н.И. Тряпкина.

СВОРОТКА

Когда порой осенней в час вечерний

ты будешь гнать по гулкому шоссе,

в потоке дум и ветреных влечений

не пропусти своротку в полосе.

Ту самую своротку в гущу ёлок

меж прочими смотри не проморгай.

Там будет съезд с асфальта на просёлок,

а дальше – напрямки – бродяжий рай.

Свернёшь с просёлка в лоно луговое,

а в нём – костёр. И на исходе дня

там до тебя уже сойдутся двое.

Ты будешь третьим греться у огня.

Без лишних слов ты разместишься возле

и сразу станешь тем двоим как свой.

И будет ночь. И небо будет звёздно

от искр – от искренности костровой.

Ругнётся кто-то на «судьбу-злодейку»;

и ты рванёшь из-под житейских нош,

и душу распахнёшь, как телогрейку,

и воздуху душою зачерпнёшь.

И многое тут на тебя накатит,

перевернётся многое внутри.

Но не останется душа внакладе.

Своротку лишь не пропусти смотри.

ДА ОТКРОЮТСЯ

Да откроются: уши – услышать, увидеть – глаза.

Да откроются души. Да примут – распахнуто – Слово.

Да наполнится невод Его благовестный уловом.

Да уймётся над миром навеки гроза-егоза.

– Это кто тут бормочет, не ведая, что и зачем? –

вдруг послышится мне. И отвечу, немея от страха:

– Это меньший из тех, кто воздвигнут из пуха и праха.

Это тот, кто нуждается больше других во враче.

Обманусь ли, услышанное принимая за явь?

Обознаюсь ли, брошенное на свой счёт принимая?

И ушам не поверю, и не урезонюсь нимало.

Оттого повторю, где незнамо отваги заняв:

– Да откроются… Ну, не на ветер же эти слова?!

И опять воззову, всё ещё ожидая ответа.

Но в ответ не услышу уже ничего, кроме ветра.

Кроме ветра, которому душу легко изливать.

СТАРЫЙ ГОЛУБЬ

Старый голубь возни сторони́тся

и уже не летает почти.

Не жилец уже, даже не птица,

может быть, без полётов пяти.

Пух и перья на нём поредели,

всем, чем можно, сизарь поредел,

выживая уже на пределе

в городской суматошной среде.

Без былого влечения к людям,

в переходе вечернем, пустом

он уткнулся облупленным клювом

в угол сумрачный, к миру хвостом.

С миром тем, что грубее рогожи,

он давно и до боли знаком

и за скудные крохи прохожих

не тягается с молодняком.

Как же в кожице этой непросто!

Да в уедливой здешней возне!

Только высь и полёта упорство

снятся и наяву, и во сне.

Он глаза закрывает в потёмках,

представляя опять и опять,

как взмывает в воздушных потоках

и пытается небо объять.

И потеря заоблачной сини

потому и страшней всех потерь.

И, возможно, последние силы

копит он для полёта теперь.

Чтобы снова махнуть из зелёнки.

– Узнаёшь ли, пернатый народ?..

Ну, а если иссякнут силёнки,

отключайте уже кислород!

ЛОШАДЬ БЕЛАЯ

Ползёт грязцой просёлочной армейский грузовик.

А в кузове укачанный дорогой штурмовик

от недосыпа задремал; и грезится ему,

как ходит лошадь белая в тумане, как в дыму.

Некошеными травами, по заревой росе

гуляет, словно облако, в седой своей красе,

потрясывая льющимися гривой и хвостом,

разборчиво пощипывая в пойме травостой.

В окопе после штурма переводит дух боец.

Как дым, глаза усталые всё та же грёза ест:

перед собой вперяется и видит впереди,

как ходит лошадь белая и на него глядит.

Вот новая атака. И откуда-то прилёт –

и всё вокруг взрывается, и всё в глазах плывёт.

Темнеет всё и делается мо́роком одним.

И вновь – она, но вот уже склоняется над ним.

И робко, и медлительно, едва ли не с ленцой,

обнюхивает тело, руки, волосы, лицо;

проводит мягко языком по векам мертвяка

и головой подпихивает в бок его слегка.

И, как ни странно, чувствуется мо́рока острей

тепло, идущее струёй из недр её ноздрей.

И веки поднимаются, как будто бы на зов;

и поднимается боец, как будто жив-здоров.

В какой такой реальности – попробуй разбери, –

встаёт погибший, и глаза его ясней зари.

И в них догадка светится, ясна и весела:

– Так это ты за мно́й, лошадка белая, пришла?

А белая красавица как будто гнёт своё:

кивает головой ему и за собой зовёт.

И вслед за ней боец идёт, как за проводником,

навстречу свету белому, с которым не знаком.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Мой друг ушёл на СВО –

и, говорят, пропал без ве́сти.

На «ноль» закинуло его,

и, может быть, теперь он – «двести».

И ветром позже донесло:

была недолгой подготовка;

пошла атака на село

с простым названием – Синьковка;

второй – «закрепов» – эшелон

шёл за штурмовиками следом;

и «в мясо» был «размотан» он

на раз противником-соседом.

Чуть больше месяца в строю.

С «учебкою». Всего-то месяц!

И сразу горлом к острию –

под колесо того замеса.

О чём кумекал командир,

похоже, без прикрытья вовсе

бойцов кидая на фронтир, –

да выяснится на допросе.

Помалкивать бы мне о том,

ведь не было меня и рядом,

и не помочь уже судом

загубленным зазря ребятам.

Но, извините, не смолчу –

по праву собственной утраты.

И, словно памяти свечу,

зажгу фитиль своей тирады.

За них и тех, кого пока

не «положили» командиры,

навыкнувшие затыкать

народом собственные дыры.

Чего же тот «архистратиг»,

заведомого не предвидев,

«мясной» атакою достиг?

Определённо – грех Давидов.

«Мясные» эти господа

для собственной страны опасны.

Краснейте ярче – со стыда,

кроваво-красные лампасы!

Заткнуть любому можно рот.

Известна практика такая.

Пускай заткнётся лучше тот,

кто рты чужие затыкает.

Мой друг ушёл на СВО –

и год уже, возможно, в поле…

Я заявляю за него.

По праву памяти и боли.

ПОЛИТРУК

С похмелья у политрука

дрожит рука.

Смурно́ взирает политрук

себя вокруг.

Но наполняется стакан

у мастака –

и снова весел он и крут,

приняв на грудь.

Похоже, снова «помогло»

ему бухло.

И снова годен соловей –

свистеть с ветвей.

Он речь задвинет на века

штурмовикам.

Но сам в окопы не пойдёт:

приказ не тот.

Кому-то завтра снова в бой,

ему – в запой.

Кому-то в бой очередной,

а он – штабной.

А будет случай – в микрофон

процедит он,

мол, те, кто с ним не стали в строй, –

сор и отстой.

И с верой в значимость свою

тем, кто в строю,

насвищет снова, простакам, –

и за стакан.

Ну что, товарищ политрук?

«Враги» вокруг?

Уж ты себя побереги:

кругом «враги».

АНТИПРЕМИАЛЬНОЕ

Зачем поэту премии

с наградами нужны?

Потрёпанные временем

поддерживать штаны?

Кичиться? Хорохориться?

На лаврах почивать?

Но разве вызов ко́рысти

обрывом не чреват?

Какое там признание?!

Какой ещё успех?!

А как насчёт изгнания

за правду не для всех?

А вот изведать с юности

цензурные тиски?

А лямка бесприютности

до гробовой доски?

Несчастные поэтики

за премии дрожат.

Вон суетится этакий,

тщеславием прижат.

В советы и комиссии

суёт подборки он;

и, видно, не бессмысленно

из кожи лезет вон.

Что граешь над эпохой ты,

безумная башка?

Всё ради мзды и похоти

поганого божка?

Какая бы ни выдалась

развязка впереди,

но поклоняться идолам, –

Господь, не приведи.

ИЗ ОДНОГО КОВША

Двое приобщились из ковша.

Каждый – разве что по два глотка.

Показалось одному – горька.

А другому – очень хороша.

И от горечи скривило одного.

А другой так и вцепился в ковш,

так вцепился, что не оторвёшь.

Словно слаще не́ пил ничего.

Было двое их, а ковш – один.

Пили из единого ковша.

Ковш один, да не одна душа.

Не одна и череда годин…

Всякому тот ковшик поднесут.

Всякий приобщится, в меру сил.

Но при этом, что бы ни просил,

кто-то взыщет правду, кто-то – суд.

РАЗВОРОТ

Он и она, она и он.

И лишь один – сперва – закон.

Но змей был рядом.

Змей точно знал, с кого начать,

кого сначала накачать

духовным ядом.

И тихо выполз из ветвей

и прошипел на ухо ей:

«Вкуси». Подначил.

Вкусила. Первая. И вот

случился первый разворот –

разврат, иначе.

И тут же в мир вошёл разлад,

и рай похожим стал на ад –

за разворотом.

И зло повыперло кругом,

и лев ягнёнку стал врагом

кроваворотым.

С тех пор никто ей не указ.

И всё живое всякий раз

приходит в ужас,

когда она своим «хочу»

мозги выносит рогачу

в обличье мужа.

РУССКИЙ КОВЧЕГ

Терпение неба не вечно

для мерзостей мира сего.

Опутана вся и увечна,

томится душа человечья

в плену у забот и зевот.

И держится, как бы на скотче,

безбедное вроде житьё.

А подле геенна клокочет.

Спасайся, кто может и хочет!

Всё жарче дыханье её.

А дело – спасаться – не просто.

И, чтобы своим не пропасть,

просторный спасительный остров,

без толпищ уродов и монстров,

Господь подопечным припас.

И двинут сюда косяками

и копт, и сириец, и грек –

делягами и босяками.

И разными их языками

озвучится Русский Ковчег.

ВОДОПАД

Плыть и плыть бы себе по теченью,

не спеша загребая веслом;

где-то медленней, где-то бойчее

пусть несло бы оно и несло.

Плыть и плыть бы. И чтобы под килем

столько было бы, сколько должно.

А кругом-то всё виды такие –

закачаешься, если дошло!

Так и катимся вниз по потоку.

Между тем разыгралась река,

а навстречу – пока понемногу –

гул доносится издалека.

Вот уже и волною игручей

понесло, а вокруг берега

всё кремнистей как будто и круче,

всё быстрей и бурливей река.

Да и время скопой шуганутой

вперегон припускается с ней.

И едва ли не с каждой минутой

пуще стрежень и рокот ясней.

Чем закончим? Ускорим? Отсрочим?

Через волны гребя невпопад.

И как будто всё ближе – всё громче,

всё грознее гудит водопад.

В КОНЦЕ КОНЦОВ

Пускай сковали холода

податливую им округу,

ледовый плен не навсегда,

не вечно быть его недугу.

Не говори, что мир изгиб,

что нету в нём тепла и света.

Пускай не видится ни зги,

конец не означает это.

Придёт тепло, и из-за туч

пробросит солнце света луч –

и снова изо всех расселин

на Божий свет пробьётся зелень…

Жизнь будто загнута в кольцо.

И вроде что такого в этом?

Но будет ли тепло со светом

в конце концов, в конце концов?

От редакции

В день выхода этого номера Руслану Кошкину исполняется 50 лет. С юбилеем, Руслан! Желаем тебе здоровья, вдохновения, плодотворного труда на благо русской литературы!