Неизвестные литературные проекты Кремля

Рубрика в газете: Интервью, № 2026 / 34, 28.08.2026, автор: Давид ФЕЛЬДМАН

Давид Фельдман – имя в историко-литературных кругах знаковое. Он – доктор наук, много лет преподаёт в Российском государственном гуманитарном университете. А интересен Давид Маркович уже тем, что работает на стыке сразу нескольких наук: истории, литературоведения, политологии, социологии, культурологии… А сам он кем себя больше ощущает?

 

 

– Я занимаюсь историей отечественной литературы. Русской и советской. Для комментария приходится изучать специфику политического контекста соответствующих исторических периодов, терминологию её описания в каждом случае, реалии, биографии участников литературного процесса, издательские модели, их организационно-финансовые компоненты и всё прочее, к заявленной теме относящееся. Использование для таких исследований не только собственно литературоведческого инструментария, но и методов смежных дисциплин – отнюдь не новость. В какой мере именно мои публикации соотносятся с проблематикой социологии, политологии, культурологии – не мне оценивать.

– Ещё в горбачёвскую перестройку вы во весь голос подняли вопрос о необходимости возвращения в литературу Николая Гумилёва (мы помним вашу «новомирскую» статью). А сейчас уже всё известно о Гумилёве?

– Начнём с того, что я не поднимал «вопрос о необходимости возвращения в литературу Николая Гумилёва». Такую цель не ставил. Её гораздо раньше ставили другие. Например, К.М. Симонов. Да и вообще дело не в моём или чьём-либо «голосе». Историю эту ныне комментировать сложно и долго, но – попробую.

Считается, что Гумилёв расстрелян по постановлению Петроградской губернской чрезвычайной комиссии от 24 августа 1921 года – за участие в деятельности подпольной антисоветской организации. Отсюда и негласный цензурный запрет на публикации наследия казнённого. В советской терминологии – репрессированного. За шестьдесят пять лет цензурные инстанции уступали крайне редко, по особому согласованию, к примеру, несколько стихотворений в хрестоматиях для студентов-филологов.

Со второй половины 1980-х годов ситуация несколько изменилась, политическое руководство страны объявило о начале так называемой перестройки, и новый лозунг противоречил былым цензурным ограничениям. Потому соответствующие отделы ЦК КПСС занялись поисками компромисса: так, чтобы и гумилёвские публикации разрешить, и ЧК не дискредитировать.

Цензурный запрет на публикации репрессированного снимался после его так называемой реабилитации. Но определения этого термина не было в законодательстве. По сути же имелось в виду официальное признание жертвы – безвинно пострадавшим хорошим человеком.

Я не шучу. Именно две компоненты: и безвинно пострадавший, и хороший. К тем, кого хорошими не признавали, реабилитация не применялась.

Характерный пример – генеральный комиссар государственный безопасности Г.Г. Ягода, возглавлявший Народный комиссариат внутренних дел в 1934–1936 годах, а затем отстранённый от должности и впоследствии расстрелянный. Он не совершил инкриминированные ему преступления, но по-прежнему был официально признан очень плохим.

Если бы поэта расстреляли примерно тогда же, когда и бывшего генерального комиссара государственной безопасности, казнь списали б на так называемые нарушения социалистической законности при культе личности И.В. Сталина. Хронологические границы этого периода, как известно, Н.С. Хрущёв определил в докладе на XX съезде КПСС: 1934–1953 годы.

Сталин, как известно, стал генеральным секретарём ЦК партии в 1922 году, но ранее, согласно Хрущёву, «нарушений социалистической законности» не было. Эта цензурная установка соблюдалась неукоснительно.

Применительно к расстрелу в 1921 году ссылка на пресловутый «культ личности» – не аргумент шестьдесят пять лет спустя. Тем не менее печатались статьи, где авторы настаивали, что пора бы реабилитировать поэта.

Меня тогда особо заинтересовала статья Г.А. Терехова «Возвращаясь к делу Гумилёва», опубликованная в декабрьском номере «Нового мира» за 1987 год. Автор представлен с титулатурой: в прошлом – государственный советник юстиции 2 класса, что эквивалентно генеральскому статусу, заслуженный юрист РСФСР, был старшим помощником Генерального прокурора СССР.

Согласно Терехову, литераторы, рассуждавшие о реабилитации поэта, не владели нужной информацией, зато он – в силу должностных обязанностей – некогда ознакомился с архивными документами по делу так называемой Петроградской боевой организации. Тогда и выяснил, что Гумилёв не помогал заговорщикам, а лишь не сообщил чекистам о заговоре. Отсюда и вывод титулованного юриста: осуждённый не был соучастником преступников, и в соответствии с ныне действующим законодательством, не расстрел заслужил, а лишение свободы до трёх лет или принудительные работы.

Получалось, что Гумилёв не примкнул к противникам советского режима, а лишь доносом побрезговал – как хороший человек. Значит, компромисс: реабилитация поэта в обмен на прекращение дискуссий.

Я счёл эту статью абсурдной. Во-первых, автор противоречил газетным публикациям 1921 года. Если верить им, Гумилёв и помощь заговорщикам обещал, и получил некую, пусть и небольшую денежную сумму, да ещё и ленту к пишущей машинке – для написания прокламаций. Терехов же официальные сообщения о Петроградской боевой организации вообще не упоминал. Игнорировал. Во-вторых, ссылался на действовавший в 1987 году Уголовный кодекс РСФСР, принятый более чем на четверть века ранее, а как раз там оговорено: преступность и наказуемость деяния квалифицируются по нормам права, которые действовали, когда оно было совершено.

Да, в том самом УК РСФСР ещё и оговорено, что закон, смягчающий или отменяющий наказание за какие-либо деяния, применим к совершённым до его принятия. Вот только «дело Гумилёва» тут ни при чём: не отменялась ответственность за участие в антисоветском заговоре, аналогично и недонесение о нём, а смягчать или отменять наказание уже поздно. Нет оснований полагать, что Терехов это не знал или забыл.

Однако его статья многими воспринималась тогда в качестве начала подготовки к реабилитации Гумилёва, значит, скорой отмене цензурного запрета. Периодические издания, например, журнал «Огонёк», славили Терехова как истинного поборника справедливости.

Ну а мне были интересны реалии эпохи. Следовало выяснить, какие нормы права действовали в 1921 году применительно к «делу Гумилёва», и зачем титулованному юристу понадобились обнародовать абсурдные суждения.

В отличие от Терехова, историки литературы не имели тогда возможности ознакомиться с архивными материалами по «делу Гумилёва». Секретность. Но доступ к законодательным актам советской эпохи не ограничивался, и можно было соотнести их с газетными сообщениями 1921 года. Отчёт о расследовании деятельности Петроградской боевой организации составляли чекисты, и версия победителей оставалась неприкосновенной.

В 1921 году УК РСФСР не было. Ни действовавшего шестьдесят шесть лет спустя, ни вообще какого-либо. Действовали тогда другие правовые нормы, и Терехов не упомянул их.

Существенно же, что осенью 1918 года советским правительством декретирована политика так называемого красного террора. Из опубликованного документа следовало: расстрелу безоговорочно подлежат все имевшие хоть какое-нибудь отношение к заговорам и мятежам, включая не донёсших о готовящихся преступлениях.

Гражданская война, однако, завершалась, советское правительство не раз официально заявляло, что готово отменить «красный террор». Он и формально уже отменён ещё до начала так называемой новой экономической политики в феврале 1921 года. Только стоит учесть: декларированная отмена не относилась к территориям, объявленным на военном положении, а Петроград – в их числе. Получается, что Гумилёв осуждён и казнён в соответствии с действовавшими тогда нормами права. Законно. Следовательно, реабилитации не подлежит. Если, конечно, сам заговор был.

Согласно опубликованному газетами «Известия ВЦИК» и «Петроградская правда» отчёту председателя губернской ЧК общее количество установленных заговорщиков – около двухсот. С учётом, разумеется, действовавших вне советской территории. Однако в списке расстрелянных так называемых активных участников заговора – всего шестьдесят одна позиция. Несколько матросов, тридцать шесть бывших офицеров русской армии, затем вовсе штатские, включая учёных и преподавателей, да шестнадцать женщинах – от двадцати до шестидесяти лет.

Такими невесть чем вооружёнными силами руководители Петроградской боевой организации, если верить чекистскому отчёту, планировали захватить и удерживать до вторжения иностранных армий Петроград, Бологое, Рыбинск, Старую Руссу и железнодорожную станцию Дно. Планы вполне абсурдные, но, согласно газетной версии, готовили их финские и французские разведывательные службы. Наконец, была у них и политически важная задача – убить Максима Горького.

Много и других нелепиц в официальной версии. Перечислять все уже не требуется. Составители отчёта сами себя разоблачили: как раз такой заговор, какой ими описан, существовать не мог. Однако публично с чекистами спорить в 1921 году всё равно бы не удалось никому. Похоже, Терехов на полемику тоже не рассчитывал. Он пытался, что называется, закрыть тему – без ущерба для репутации Петроградской губернской ЧК.

Вот об этом и была рукопись, переданная мной в журнал «Новый мир». Там примерно десять месяцев длилась проверка – с участием приглашённых историков и юристов, ошибки не обнаруживших. Потом я долго спорил с редактором, пытавшимся мой текст обработать по своим вкусовым пристрастиям, да ещё и так, чтобы петроградских чекистов не дискредитировать. Основные тезисы мне удалось отстоять, но уследить за итогами редакторских манипуляций не получилось. Искалеченный вариант статьи опубликован в апреле 1989 года.

Далее – реакция сторонников компромисса. Например, в ноябрьском (48-м) номере еженедельника «Московски новости» за 1989 год опубликована статья С.П. Лукницкого «Дорога к Гумилёву». Автор был при функционерской должности: заведующий отделом Советского фонда культуры.

По словам Лукницкого, ему – в силу должностного положения –разрешили копировать секретные архивные материалы, да ещё и консультировали его сотрудники КГБ СССР. В статье при этом даже не упоминались чьи-либо сомнения относительно существования Петроградской боевой организации, аксиоматически подразумевалось: был такой заговор. Только вот следователь напрасно признал Гумилёва «активным участником». Доказательств мало. Если же не вполне доказана вина, значит, возможна реабилитация.

Версию эту вскоре подхватили другие литераторы. Компромисс более удобный, нежели предложенный Тереховым. Правила советской публицистической игры опять соблюдены: Гумилёва сгубило не руководство Петроградской ЧК, а лишь один недобросовестный следователь. Вот и пора исправить его ошибку, вернув поэту, как Лукницкий заявил, «честное имя».

В начале сентября 1991 года парижский, но ставший тогда и московским журнал «Континент» напечатал мою статью «Правила игры», продолжавшую тему прежней новомирской публикации. Речь шла о том, что компромисс и Лукницкому не удался: нелепиц в его статье немало.

Так, одним из неопровержимых признаков недобросовестности чекистского следователя, по словам автора статьи, надлежало признать факт отсутствия в следственных материалах показаний эмиссара ПБО, который якобы вёл переговоры с поэтом и передавал ему деньги. Не без торжества сообщил зав. отделом Советского фонда культуры, что КГБ СССР выяснил: бывший подполковник В.Г. Шведов, смертельно раненый при задержании 3 августа 1921 года, «умер ещё до начала производства по делу Гумилёва».

Лукницкий, подобно Терехову, игнорировал газетные публикации 1921 года, а как раз там указано: тот же самый подполковник расстрелян по вышеупомянутому постановлению Петроградской губернской ЧК от 24 августа. В списке расстрелянных «активных участников» заговора Гумилёв тридцатый, а Шведов – шестидесятый, предпоследний.

Загадка получилась. Согласно чекистскому отчёту, Шведова за участие в антисоветском заговоре осудили 24 августа 1921 года, а если верить Лукницкому, так подполковника уже не было тогда в живых. Оба варианта не могут быть одновременно истинными.

Разгадка проста, о чём я и написал в «континентовской» статье. Не было такого заговора, какой описан в чекистском отчёте. Вот что Лукницкий невольно доказал, не заметив противоречивший его версии результат.

Итоговый вывод моей статьи опять не соответствовал правилам игры. Зато они уже отчасти утратили актуальность, иначе бы публикация не состоялась. Я настаивал, что версии Терехова и Лукницкого – своего рода подачки общественному мнению. Доступа к архивным материалам не было по-прежнему, вот и предлагали соответствующие инстанции доверять сказанному особо доверенными лицами, коих по специальному разрешению в архив допускали. Но доверие возможно, когда есть возможность проверки, а её нет.

Меж тем политическая ситуация менялась быстро, цензура отступала, гумилёвские публикации всё чаще появлялись, значит, пропагандировалось наследие репрессированного, и контролирующим инстанциям надлежало торопиться. В сентябре 1991 года приговор, вынесенный Петроградской губернской ЧК, отменён Верховным судом СССР – за недоказанностью вины осуждённого поэта. Затем он был признан реабилитированным. Ну, хоть так.

Впрочем, одной уступкой не удалось отделаться. Ещё живы были родственники казнённых, они требовали разъяснить, почему исключение сделано лишь для Гумилёва. Разъяснения даны Прокуратурой РФ уже в 1992 году: все осуждённые по делу Петроградской боевой организации признаны реабилитированными, а сама она – не существовавшей.

Пожалуй, могу добавить, что опыт разысканий в области права и пропаганды мне вскоре пригодился для решения других задач. Опубликована и затем переиздана моя книга «Терминология власти. Советские политические термины в историко-культурном контексте».

 

 

Не буду характеризовать отечественные и заграничные публикации, авторы которых пытались объяснить, что Гумилёв постольку участвовал в деятельности Петроградской боевой организации, поскольку не мог не участвовать, он ведь дворянин и офицер, но заговор не совсем такой был, какой чекистами тогда описан, и чекистское следствие велось некорректно, и далее – в указанных рамках. Всё это уже не имеет значения применительно к истории цензурного запрета.

Что до значения моего участия в борьбе с цензурой, так оно мизерно, если вообще было. Советская эпоха заканчивалась. Ну а про Гумилёва и сейчас не «всё известно». Однако это уже другая тема.

– Вопрос как к специалисту по Ильфу и Петрову. Меня давно волнует вопрос: так написал ли Петров после своих поездок на Дальний Восток роман о золотой Колыме или это – миф?

– Вместе с М.П. Одесским, профессором Российского государственного университета, мы занимались текстологией романов «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок», изучали наследие знаменитых соавторов, включая его архивную компоненту. Могу сказать, что Петров уже после смерти Ильфа ездил на Колыму. Но материалы, относящиеся именно к роману этой тематики, пока не обнаружены. Да и вряд ли обнаружатся.

– В конце 80-х годов некоторые критики попытались сделать икону из Василия Гроссмана. Но вы, изучая его судьбу, многие мифы развеяли. Какие кары после этого на вас обрушились?

– Как таковых «кар», значит, административных притеснений, не было. Про «мифы» – особая тема. Биография Гроссмана и впрямь мифологизирована.

Судя по отечественным справочным изданиям, выпущенными до второй половины 1980-х годов, писатель из преуспевающих стал почти классиком в области советской прозы и военной журналистики. Ну, разве что на исходе сталинской эпохи оказался жертвой так называемой проработочной кампании. Бранили тогда опубликованный журналом «Новый мир» роман о Сталинградской битве – «За правое дело». Впоследствии же – неоднократно переиздали. Указывалось, что автор задумал и продолжение, вторую часть романной дилогии, но умер в 1964 году. Шесть лет спустя книгу о нём опубликовал его первый биограф – известный критик и литературовед А.Г. Бочаров. В общем, ничего экстраординарного.

Но это – с одной стороны. Интереснее другая.

В 1975–1976 годах ежеквартальный парижский журнал «Континент» напечатал двадцать три главы романа, продолжавшего эпопею Гроссмана о Сталинградской битве. В послесловии указывалась: рукопись этой книги конфискована у автора представителями КГБ.

Но почти четырнадцать лет спустя рукопись всё-таки попала за границу. Кто и как отправил – не сообщалось, ведь эти сведения были б равносильны доносу. На официальную же репутацию писателя в СССР заграничная публикация не повлияла. Её словно бы не заметили.

Первое отдельное издание романа «Жизнь и судьба» выпущено лозаннским издательством в 1980 году. Эта публикация тоже осталась на родине автора словно бы незамеченной – официально, разумеется.

Вскоре был опубликован французский перевод, и критики признали роман сенсационным, буквально мировой классикой XX века. Затем – переводы на другие европейские языки, рецензии восторженные, и Гроссман стал всемирно знаменитым ещё до начала так называемой перестройки в СССР. Там книгу по-прежнему словно бы не замечали.

На Франкфуртской книжной ярмарке 1984 года В.Н. Войнович рассказал журналистам, как заграничные издатели получили возможность публиковать роман «Жизнь и судьба». По словам высланного из СССР писателя-диссидента, он случайно раздобыл в Москве уцелевшую рукопись и лично организовал доставку за границу.

Франкфуртский журнал «Посев» опубликовал в 11 номере за 1984 год интервью Войновича – «Жизнь и судьба Василия Гроссмана и его романа». О сохранивших гроссмановскую рукопись не было сведений и там.

Кстати, Войнович отнюдь не случайно решил сообщить о своём участии в публикации конфискованного романа. Подчеркнул, что в эмигрантской среде распространяется версия, согласно которой рукопись появилась за границей стараниями КГБ.

В 1986 году американское издательство выпустило мемуары советского поэта С.И. Липкина «Сталинград Василия Гроссмана». Мемуарист стал, можно сказать, вторым биографом автора уже всемирно известного романа. В его книге было много новых сведений, относившихся к истории сталинградской дилогии, включая описание конфискации рукописей, а также событий, предшествовавших и последовавших.

Липкин сообщил, кроме прочего, что Гроссман заключил с журналом «Знамя» договор на публикацию второй книги сталинградской дилогии. Рукопись предоставил. Затем был вызван для её обсуждения на заседании редколлегии. Туда не пришёл, но ему стенограмму прислали. Согласно версии мемуариста, все обсуждавшие безоговорочно признали роман антисоветским, клеветническим. Ну а вскоре – конфискация.

Заграничное издание липкинских мемуаров не обусловило «кары». Эпоха была уже другая, продолжалась так называемая перестройка.

Фрагмент романа «Жизнь и судьба» напечатал «Огонёк» в октябрьском (40-м) номере 1987 года, и с января следующего начал публикацию журнал «Октябрь». В апреле она завершилась, после чего – отдельные издания уже на родине автора. Популярность Гроссмана и там росла стремительно.

Воспоминания о нём Липкина печатал с июня по июль 1988 года журнал «Литературное обозрение». Только под новым заглавием, – почти как у Войновича: «Жизнь и судьба Василия Гроссмана».

Липкина славили журналисты, печатались интервью с ним, мемуары цитировали критики и литературоведы. При этом не замечая или игнорируя детали повествования, явно не соответствующие советскому политическому контексту рубежа 1950-1960-х годов, содержанию романа «Жизнь и судьба», да и жизненному опыту Гроссмана.

Так, если рукопись всё же попала за границу после смерти автора, значит, тот уберёг хотя бы один экземпляр от конфискации. Налицо предусмотрительность. Однако писатель с почти тридцатилетним публикационным стажем не мог не осознавать, что на рубеже 1950–1960-х годов роман «Жизнь и судьба» недискуссионно крамолен, и всё же передал его в редакцию советского журнала. Оказался и предусмотрительным, и непредусмотрительным. Сочетание весьма странное.

Липкиным не было сказано, из-за каких обстоятельств Гроссман догадался, что хотя бы один экземпляр крамольного романа надлежит уберечь от конфискации. Опять странность.

Наконец, весьма странно действовали офицеры КГБ. Они не арестовали Гроссмана, придя в его квартиру, а только предложили отдать все хранившиеся там экземпляры крамольного романа, указать, где остальные, и, получив требуемые материалы, уехали. Словно бы не предполагали, что хоть одну рукопись автор мог утаить.

Правда, КГБ – лишь инструмент руководства страны: какой приказ офицерам был отдан, такой и выполнен. Значит, инициаторы конфискации оказались непредусмотрительными. Или, опять же, предусмотрительными: после ареста рукописей гроссмановский роман словно бы не существовал ещё четырнадцать лет, а это весьма значительный срок – в масштабах истории советского государства.

Вышеперечисленные странности в мемуарах Липкина меня особенно заинтересовали. Тогда я был сотрудником Центрального государственного архива литературы и искусства СССР, а там ещё в 1960-е годы сформирован личный фонд Гроссмана, куда поначалу вошли рукописи, дневники и прочие материалы, приобретённые у родственников. Порядок, давно ставший обязательным применительно к наследию всех состоявших в Союзе писателей. Часть документации попала на так называемое секретное, оно же специальное хранение, включая копии протоколов конфискации романа, переданные автору офицерами КГБ. С некоторых документов архивная комиссия сняла – по моему заявлению – гриф секретности. После чего разрешалась их публикация, и другие исследователи могли бы сверить опубликованные тексты и оригиналы.

Стенограмму заседания редколлегии 19 октября 1960 года, когда обсуждался крамольный роман, не передали Гроссману, вопреки утверждению Липкина. Хранилась она в фонде журнала «Знамя».

К ней приложена справка, по сути, протокол телефонного разговора. Согласно этому документу, после заседания редколлегии главный редактор в присутствии всех собравшихся позвонил Гроссману домой и сообщил: роман признан антисоветским, следует позаботиться, чтобы другие экземпляры не попали «во вражеские руки».

Так сказал главред – «во вражеские руки». Намёк был прозрачен: имелось в виду приснопамятное «дело Пастернака».

В 1958 году, как известно, Б.Л. Пастернак, чей роман «Доктор Живаго» опубликовало заграничное издательство, стал лауреатом Нобелевской премии, а в отечественной периодике его многократно объявили клеветником. Он был вынужден публично отречься от награды.

Пытаясь оправдываться, Пастернак настаивал, что не считал роман «Доктор Живаго» антисоветским, именно поэтому рукописи передал также редакциям московских журналов. Значит, он не скрывал написанное, а печататься за границей не воспрещено законом и даже уставом Союза писателей.

Лукавил Пастернак. Формальный запрет не требовался правительству в сталинскую эпоху: писатели сами знали тогда, что несанкционированная заграничная публикация под своим именем чревата привлечением к уголовной ответственности – за содействие врагам советского государства. Такова была специфика литературного процесса. Советскому литератору надлежало получать гонорары только в контролируемых правительством издательских организациях.

Но Сталин уже пять лет как умер, политическая ситуация изменилась, Пастернак был всемирно знаменит, и обошлось без привлечения нобелевского лауреата к уголовной ответственности. Хватило публичных оскорблений с последующим исключением из Союза писателей, что и подразумевало негласный запрет печататься.

Главред журнала «Знамя» в протоколированном телефонном разговоре с Гроссманом 19 декабря 1960 года намекнул: если планируется отправка рукописи за границу, так использовать пастернаковскую аргументацию уже не получится. Роман «Жизнь и судьба» признан клеветническим, о чём автор официально извещён.

В фонде журнала «Знамя» хранится и копия отправленного Гроссману 5 января 1961 года письма секретаря редакции. Он напоминал о результате обсуждения рукописи и телефонном разговоре. Далее – главное: договор на публикацию романа «Жизнь и судьба» расторгнут, возвращать аванс не требуется. Сумма, не подлежавшая возврату, указана.

Редакция даже не попыталась договориться с автором о возвращении аванса. Безропотно жертвовала такой суммой, какую отнюдь не каждый заводской инженер зарабатывал тогда за год. Её не позволила бы списать в убытки финансировавший журнал организация – Союз писателей. Об этом Гроссман по собственному опыту знал.

Теперь – про опыт. Его Гроссман получил в 1953 году после журнальной публикации романа «За правое дело».

История этой публикации впервые описана в мемуарах Липкина. Она фактически полностью выдумана, что я и выявил, изучая материалы фонда Гроссмана в ЦГАЛИ СССР. Прежде всего – «Дневник прохождения рукописи романа “За правое дело” в издательствах».

Липкин не знал об этом документе. Гроссман же вёл дневник, фиксируя основные события – от поступления рукописи в редакцию до выхода первого отдельного издания романа.

Подготовка к публикации длилась около четырёх лет, было множество цензурных препятствий. Со второй половины 1940–х годов, как известно, следовали одна за другой пропагандистские кампании, антисемитская направленность которых обозначалась намёками, и некстати оказалось, что в романе, переданном новомирской редакции, несколько отнюдь не эпизодических персонажей – евреи, да ещё и описание военных событий не всегда соответствует актуальной норме.

Гроссман нередко уступал цензорско-редакторским требованиям, и всё же до открытых конфликтов порою доходило. Вплоть до отказа автора от публикации. Её бы и не было, если бы роман не лоббировало руководство Союза писателей. Оно решало поставленную Сталиным задачу: создание эпопеи о Великой Отечественной войне.

Читательский успех журнальной публикации оказался бесспорным. Безоговорочно положительными были рецензии в московских и ленинградских периодических изданиях. Президиум Союза писателей выдвинул роман «За правое дело» на соискание Сталинской премии. Издательство Министерства обороны тут же предложило автору договор. Гроссман его подписал и получил аванс.

Выпустить книгу планировало также издательство «Советский писатель». Но планы изменились, о чём Гроссман узнал на редакционном обсуждении 16 января 1953 года.

Причина была тогда очевидной. 13 января «Правда» опубликовала, а все региональные газеты перепечатали сообщение Телеграфного агентства Советского Союза: «Арест группы врачей-вредителей».

Речь шла о заговоре, подготовленном иностранными разведывательными службами. Сообщалось, что заговорщики, сотрудники медицинских учреждений ЦК КПСС, убивали посредством неправильного лечения своих высокопоставленных пациентов.

В тот же день «Правда» опубликовала и передовицу, где якобы существовавший заговор характеризовался подробнее. Тональность была задана экспрессивным заголовком: «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей».

Мотив преступлений был указан без ранее привычных экивоков. На этот раз прямо сказано, что арестованные «вредители» стали вражескими агентами, руководствуясь не только алчностью, а ещё и соображениями ненависти к русскому народу: все они – «растленные еврейские буржуазные националисты».

Так началась последняя и самая масштабная антисемитская кампания сталинской эпохи. Ну а 13 февраля «Правда» опубликовала статью М.С. Бубеннова «О романе Гроссмана “За правое дело”».

Бубеннов утверждал, что в романе слишком много героев с еврейскими фамилиями. Вывод подразумевался: Гроссман – еврей, а потому не захотел или не сумел показать борьбу русского народа с оккупантами.

Далее, можно сказать, залп отрицательных рецензий. Гроссмановский роман был объявлен «клеветническим».

Такое обвинение могло бы обусловить арест и осуждение Гроссмана за «антисоветскую агитацию». Правда, тогда бы под угрозой оказались новомирская редакция вкупе с руководством Союза писателей. Вероятность невелика, однако гарантий не было.

Антисемитская истерия нарастала, росло и количество отрицательных рецензий на роман «За правое дело». Трудно было судить, пожертвовал ли Сталин проектом гроссмановской «военной эпопеи» ради новой пропагандистской кампании, адекватен ли он, контролирует ли ситуацию.

5 марта, как известно, было объявлено, что Сталин умер. Но антигроссмановские рецензии всё ещё печатались.

17 марта Гроссман получил официальное письмо от воениздатовского руководства. Автору романа, объявленного «клеветническим», предлагали вернуть аванс не позднее 1 апреля. – под угрозой суда.

В безвыходной ситуации оказалось воениздатовское руководство. После серии гневных рецензий на журнальную публикацию невозможно печатать «клеветнический» роман, при этом авансовая сумма велика, и списать её как допустимые убытки не позволит финансирующая организация – Министерство обороны. Нарушение же условий договора нельзя инкриминировать автору: он обязался вносить правку в рукопись по требованиям редакции, а таковых не было.

Вернуть аванс Гроссман отказался, и 15 апреля получил судебную повестку. Шесть дней спустя он присутствовал на заседании суда, где воениздатовский иск был признан необоснованным: такое решение мотивировалось тем, что мнения рецензентов нельзя считать официальными политическими оценками романа «За правое дело».

Трудно судить, стал бы итог разбирательства иным, если б не изменился политический контекст. Как известно, 4 апреля 1953 года «Правда» напечатала сообщение Министерства внутренних дел СССР, где указывалось: арестованные врачи полностью оправданы, потому что выдвинутые против них обвинения были заведомо ложными, методы следствия противозаконными, и следователям уже не избежать уголовной ответственности. Разумеется, не рассматривались причины ареста мнимых «вредителей» и последовавшей антисемитской кампании. Она закончилась.

Антигроссмановская кампания прекратилась лишь в мае. Действовала своего рода инерция: рецензии были давно заказаны, вот и печатали заказанное.

В июне военизадтовское руководство вновь предложило Гроссману опубликовать роман. Оно таким образом решало административно-финансовую проблему: аванс постольку не возвращён, поскольку публикация возможна, раз уж с автора сняты решением суда обвинения в клевете. Далее – очередные переиздания.

Как известно, Гроссман в романе «Жизнь и судьба» изображал военные события отнюдь не в пропагандистском ключе, негативно характеризовал деятельность высокопоставленных партийных функционеров. Главное же, что при этом анализировал политику террора и государственного антисемитизма сталинской эпохи.

Согласно ряду свидетельств, для Гроссмана роман «Жизнь и судьба» был главной книгой. Итоговой. Похоже, он готов был рискнуть, использовав пастернаковский алгоритм: рукопись передана советской редакции, а заграничные издания по-прежнему не воспрещались законом.

В 1961 году отчасти повторялась история восьмилетней давности. Но и различия принципиальны. Роман, во-первых, был осуждён келейно, без огласки. Во-вторых, редакция пожертвовала немалой авансовой суммой, а такое нарушение финансовой дисциплины не санкционировала бы финансировавшая журнал организация – Союз писателей. Это уже прерогатива соответствующего отдела ЦК КПСС. Вот почему Гроссман не мог не догадаться: его вероятной перспективой стал арест с последующей конфискацией рукописей, так называемой антисоветской литературы.

Отправить рукопись за границу – задача сложная. В СССР неофициальные контакты с иностранцами не поощрялись. Мягко говоря. Как известно, Пастернак задолго до получения Нобелевской премии стал мировой знаменитостью, ему со второй половины 1950-х годов разрешалось принимать иностранных гостей – филологов и журналистов. У автора романа «Жизнь и судьба» таких связей не было.

14 февраля 1961 года в его квартиру пришли офицеры КГБ. Им, согласно протоколам, которые подписал Гроссман, были переданы все экземпляры романа «Жизнь и судьба», включая черновики.

Теперь не имело значения, утаил ли автор один или даже несколько экземпляров. Он неоднократно оповещён, что его роман признан антисоветским. Факты оповещения подтверждены документально: стенограммой редакционного обсуждения, справкой о телефонном разговоре главреда и письмом секретаря редакции. Для этого и понадобились вышеперечисленные документы. Улики. Протоколировано, что все рукописи крамольного сочинения Гроссман сам передал КГБ, и нигде других нет. Вот почему и не было обыска в писательской квартире. Значит, в случае появления заграничной публикации – уголовная ответственность «за распространение антисоветской литературы». Что с необходимостью подразумевало и последствия для родственников преступника.

Такова была интрига, спланированная в ЦК КПСС. Её реализацию курировал лично М.А. Суслов, ответственный за идеологическую работу. Он предотвращал международный скандал. Немалый ущерб престижу Советского Союза нанесло «дело Пастернака», а трёх лет не минуло, и возникла аналогичная проблема. Искомый результат её решения – никакой огласки. Гроссману было, по сути, предложено согласиться, что роман «Жизнь и судьба» не существовал. Вообще. Значит, рукопись не осуждали. Тогда у автора прежний статус, исключены все последствия утаённого инцидента. Однако в случае заграничной публикации они уже предсказуемы и неизбежны.

Как известно, родственниками Гроссман рисковать не стал. Так Суслов надолго предотвратил заграничную публикацию романа «Жизнь и судьба».

Вот эту интригу я и характеризовал в статье «До и после ареста: судьба рукописи Василия Гроссмана». Публикация – в ноябрьском (46-м) номере «Литературной России» за 1988 год.

Тогда я ещё не знал, каким образом сохранена гроссмановская рукопись. Сведений о том не было в отечественной и эмигрантской прессе.

Расширенный вариант мемуаров Липкина опубликован в 1990 году. Мемуарист сообщил, что это ему Гроссман передал на хранение одну рукопись, её и фотографировал Войнович для заграничного издания.

Но я уже не занимался тогда наследием Гроссмана. Были другие задачи.

В 2008 году моим аспирантом в Российском государственном гуманитарном университете стал его выпускник, Ю.Г. Бит-Юнан. Сейчас – доктор филологических наук, профессор факультета журналистики. Занимался он гроссмановской публицистикой.

Он, можно сказать, болел этой темой, продолжал исследования и после защиты кандидатской диссертации. Продолжает и теперь. Ну а в 2013 году ФСБ передало Российскому государственному архиву литературы и искусства (ранее – ЦГАЛИ СССР) конфискованные у Гроссмана рукописи, а также документы, которые, согласно архивной терминологии, отложились в его фонде. Новые материалы и меня заинтересовали. Так мы вдвоём – Бит-Юнан и я – занялись биографией автора романа «Жизнь и судьба». Не мифологизированной, а документированной.

Были публикации. Итоговая – «Василий Гроссман: Биография писателя в политическом контексте советской эпохи». Книгу эту выпустило издательство РГГУ в 2019 году.

 

 

Результаты своего рода демифологизации оказались неудобными для многих писавших о Гроссмане. Приведу лишь два характерных примера.

Так, иностранные публикаторы романа «Жизнь и судьба» утверждали: за границу попали не идентичные варианты. Писавшие о Гроссмане игнорировали эти сведения, которые, однако, подтвердились в ходе нашего анализа публикаций. Различия были именно на уровне содержания. Согласно же мемуарам Липкина, он предоставлял Войновичу для фотографирования одну рукопись. Но сколько её ни фотографируй, текст не изменится. Загадка.

Мало того, выяснилось, что первая заграничная публикация началась практически одновременно в трёх периодических изданиях. Войнович, по его словам, отправлял копии в парижский «Континент», а фрагменты романа печатали также франкфуртские журналы «Посев» и «Грани». О чём, кстати, не упоминали писавшие о Гроссмане. Возможно, не знали. Опять загадка.

Разгадки вышеуказанных и многих других загадок – в нашей книге о Гроссмане. Но это уже другая тема.

– Давайте более подробно поговорим об особенностях отношений советской власти с писателями. Не мне вам рассказывать, что некоторые литераторы очень даже активно работали в очень высоких инстанциях. В частности, в аппарате ЦК ВКП(б)-КПСС служили в двадцатые годы – Нарбут и автор книги о красных дьяволятах Бляхин, в тридцатые – Кирпотин, Динамов, позднее – Еголин, Черноуцан… Как вы считаете, писатели сами рвались устроиться в большие инстанции или так хотела власть?

– Начнём с первого из упомянутых. Мы – профессор РГГУ О.И. Киянская и я – подготовили статью «Советская карьера акмеиста: материалы к биографии Владимира Нарбута». Она была впервые напечатана журналом «Вопросы литературы» в январско-февральском номере за 2015 год.

В большевистскую партию В.И. Нарбут вступил ещё до её прихода к власти. После ему поручали организовывать и курировать издательскую деятельность в различных городах. С 1919 года – в Киеве. Там чекистами руководил М.Я. Лацис, энтузиаст и пропагандист «красного террора».

Отношение поэта-акмеиста к советскому режиму изменилось радикально. Меж тем войска А.И. Деникина уже были у города, а красные поспешно эвакуировались. Нарбут не ушёл из Киева вместе с отступившими частями Красной армии. Попытался в Тифлис пробраться. Был опознан как большевистский функционер на вокзале Ростова-на-Дону, оказался в деникинской контрразведке. Там каялся, написал своего рода исповедь, настаивал, что большевикам служил вынужденно, из страха, ненавидя их.

Арестанта не отправили на расстрел, как поступали контрразведчики с захваченными в плен большевиками. Всё-таки потомственный дворянин, известный поэт, ещё и раскаялся. Для выяснения обстоятельств большевистской службы его отправили в тюрьму. Но там он заразился тифом, был переведён в тюремную больницу, ну а вскоре город с налёту взяла советская конница.

У Нарбута не осталось выбора. Он вновь занялся организацией издательской деятельности, был переведён в Одессу, где и узнал, что архив деникинской контрразведки захвачен красными.

Разумеется, боялся разоблачения, казалось бы, неизбежного. От страха избавил Ф.Э. Дзержинский. Председатель ВЧК был послан на Украину в связи с продолжавшейся советско-польской войной. Он покровительствовал организатору местной печати. Тот ведь не выдал никого в деникинской контрразведке. Ну, испугался единожды, но ведь и раньше, и позже доказал, что сотрудник он ценный. Значит, его можно сохранить.

В чекистский архив были отправлены показания Нарбута. Выговор он получил лишь за то, что не успел из Киева эвакуироваться. Функционерская же карьера продолжалась и в аппарате ЦК партии.

Работал он безупречно, создавал издательские концерны, добивался высокой прибыли. После смерти основателя ВЧК в 1926 году покровителем энергичного и талантливого организатора советской печати стал Н.И. Бухарин.

Кстати, о вдова О.Э. Мандельштама – Н.Я. Мандельштам – отзывалась о функционере из акмеистов одобрительно, даже с явной симпатией. Редкий случай в её мемуарах.

Бухарина и других представителей большевистской элиты отстранил от власти Сталин. Закончилась и карьера Нарбута: в 1928 году он из партии исключён – за девятилетней давности показания деникинцам.

Ему, по сути, была запрещена работа в любой редакции, но выручило покровительство Горького. После смерти покровителя в 1936 году Нарбут арестован и осуждён: бухаринская креатура. Умер в лагере. Лет через двадцать официально признан невиновным.

Теперь – о П.А. Бляхине. Он ещё в 1905 году стал большевистским функционером. Профессионал в этой области. С началом советского периода возглавлял городские и даже губернские партийные комитеты. Был направлен в кинопромышленность. Писателем стать пытался, но, по мнению современников, талантом не был наделён. Его публикации можно характеризовать, цитируя М.М. Зощенко, в качестве «маловысокохудожественных».

В 1922 году Бляхин предпринял самую удачную попытку. Что называется судьбоносную. Оплатил тифлисскому издательству публикацию своей довольно объёмной повести «Красные дьяволята». Читательский интерес она не вызвала. При авантюрном сюжете – повествование избыточно пространное и скучное до вязкости. Но в 1923 году режиссёр И.Н. Перестиани снял одноимённый фильм на тифлисской киностудии. Это был, как теперь бы сказали, блокбастер десятилетия. Благодаря фильму и повесть обрела некоторую популярность. Однако – ненадолго. Вовсе провальным оказалось её продолжение, написанное Бляхиным. Он и занялся другими темами, и тоже без успеха.

Гражданская война, точнее, даже не историография, а своего рода мифология описания этого периода стала в хрущёвскую эпоху буквально кладезем тем. Подразумевалось, что начиналось всё правильно, дальше – некие малозначительные отклонения в период «культа личности», но теперь уместно вспомнить образцы. В силу тематики актуализировалась и бляхинская повесть. Изрядно сокращённый и, похоже, не автором переписанный вариант издавался весьма часто – по разряду детской литературы. Да и ныне издаётся.

В аспекте истории советского литературного процесса Бляхин отчасти интересен. Эстетически – вряд ли.

Что до В.Я. Кирпотина, так и он с юности большевистский функционер. В качестве такового до старости дожил. Был газетным и журнальным редактором, критиком. Занимался историей русской литературы, но тут результаты интересны разве что в аспекте социологическом. Я был не характеризовал его как писателя.

У С.С. Динамова несколько иная биография. Он – функционер из литераторов, а не наоборот. Восемнадцатилетним в большевистскую партию вступил, что и стало решающим фактором. Динамов не рвался в начальство, область его научных интересов – история западноевропейской литературы. Результаты были. Но – партийная дисциплина. Так что более известен он в качестве функционера ЦК партии.

Различны отзывы о нём как функционере. Существенно же, что коллегам-литераторам он старался помочь. Например, гениальному С.Д. Кржижановскому. Завершилась карьера Динамова в 1938 году. Арестован, осуждён, расстрелян, и в хрущёвскую эпоху признан невиновным.

А.Н. Еголин – литератор из функционеров. Причём сталинской выучки. Между прочим, с 1945 года – член-корреспондент АН СССР. Дослужился. Он был, как говорится, номенклатурным литературоведом. Числился специалистом по истории русской литературы XIX века, печатал статьи, монографии, возглавлял учебные и научные учреждения, но такого исследователя нет. Как писателя я бы его не стал характеризовать.

И.Н. Черноуцан – тоже литератор из функционеров уровня ЦК КПСС. Печатался как литературовед и критик, и ни в одной из этих областей след не оставил. Но – фронтовик, помогал многим писателям. Только сам таковым не был.

Получается, что из всех, о ком задан вопрос, лишь Нарбут был именно писателем. Но он – исключение в ряду литературных функционеров уровня ЦК партии. О правиле я не готов рассуждать.

– У вас нет ощущения, что Кремль, когда в 1950 году поставил на журнал «Новый мир» Твардовского, посылал тем самым всем сигнал о смене партийной политики в сфере культуры? Да и сам Твардовский не стал ли в какой-то момент литературным проектом Кремля?

– Полагаю, что в 1950 году назначение А.Т. Твардовского на должность новомирского главреда не стало вышеупомянутым «сигналом». Была, как говорится, кадровая ротация.

В 1946–1950 годах новомирскую редакцию возглавлял Симонов. При нём отчасти либерализовалась редакционная политика. Например, были опубликованы «Партизанские рассказы» опального тогда Зощенко. Симонов получил в 1950 году повышение – был назначен главным редактором «Литературной газеты». Потому и занял Твардовский новомирскую должность, ставшую вакантной.

В новой должности Твардовский был весьма осторожен. Характерный пример – история публикации гроссмановского романа «За правое дело».

Согласно версии Липкина, рукопись переданную Гроссманом в новомирскую редакцию, Симонов категорически отказался печатать. Затем главредом стал Твардовский, он решение предшественника отменил, восторгался романом и прилагал максимом усилий для публикации.

На самом деле всё было наоборот, что и фиксировал Гроссман в дневнике, о котором Липкин не знал. Симонов рукопись принял, началась подготовка к публикации, затем главредом стал Твардовский и он категорически отказался печатать роман. Не по эстетическим соображениям: учитывал актуальные политические установки, опасался последствий.

Однако роман, как выше было сказано, лоббировало писательское руководство. В первую очередь – генеральный секретарь Союза писателей А.А. Фадеев и прежний новомирский главред. Они и добились журнальной публикации.

Правда, в ходе антигроссмановской кампании 1953 года от автора романа «Жизнь и судьба» отреклись и Фадеев, и Симонов, и Твардовский. Объявили публикацию ошибкой. Зато после смерти Сталина именно Симонов и Фадеев инициировали переиздание романа. Допустимо, что пытались загладить вину.

Симонов опять занял должность новомирского главреда в 1954 году. Другая была эпоха, шла подготовка к XX съезду КПСС. Тогда журнал и стал, можно сказать, «литературным проектом Кремля». Полномочия нового главреда были существенно расширены, он даже без предварительного согласования печатал то, на что обычно цензура не давала разрешения.

«Новый мир» – не единственный «литературный проект Кремля» периода так называемой оттепели. Например, почти одновременно создан финансировавшийся Союзом писателей журнал «Юность», его редколлегию возглавил тогда еще беспартийный В.П. Катаев, тоже получивший необычно широкие полномочия. В июне 1955 года вышел первый номер.

Уступки были вынужденными. Ангажированные критики и литературоведы пространно рассуждали о расцвете советской литературы, однако финансовые отчёты показывали, что она попросту нефункциональна: журнальные и книжные тиражи в критически значимой мере не раскупались, а не купленное – не прочитано. Колоссальное финансирование оказывалось бесполезным в аспекте пропагандистского воздействия.

Немалых успехов добился Симонов. Журнальная подписка росла непрерывно. Однако шестикратный сталинский лауреат позволял себе гораздо больше, чем это предусматривал Суслов, и в 1958 году редакцию «Нового мира» опять возглавил не столь решительный Твардовский.

Его перед назначением лично принял Суслов. Беседовали. Преемнику Симонова тоже были предоставлены необычно широкие полномочия. В 1960-е годы и утвердился своего рода термин: «”Новый мир” Твардовского». Однако и Твардовский со временем стал позволять себе гораздо больше, чем это предусматривал Суслов. Опять главный идеолог ЦК КПСС интригу провёл, и в 1970 году проявлявшего строптивость главреда заменил новый.

Сусловские интриги по замене новомирских главредов были сложными, многоходовыми. Их анализу уделена не одна глава книги «Василий Гроссман: Биография писателя в политическом контексте советской эпохи». Но это уже другая тема.

– А в какой степени можно считать литературными проектами Кремля Пастернака и Федина?

– Не так уж редко в ЦК партии выбирали талантливого писателя для «проекта». Согласие, насколько мне известно, обычно не спрашивали.

Как известно, ещё в 1920-е годы обсуждался проект «красного Льва Толстого». Аналогично – советского поэта, не уступающего русским классикам.

Пастернак в подобного рода проекты неоднократно попадал. Мировая знаменитость, имя-символ.

Нобелевская премия советскому писателю издавна рассматривалась ЦК партии как одна из принципиально важных целей – именно в пропагандистском аспекте. Подразумевалось, что тем самым будет доказана жизнеспособность «государства победившего социализма», чья литература не уступает русской классической, получившей мировое признание.

С началом послесталинской эпохи цель по-прежнему была актуальна. Пастернак опять попал в проект. Не раз уже номинировали его на самую престижную международную премию.

В КГБ знали о романе «Доктор Живаго». Автор главами читал рукопись друзьям и знакомым. Планировал скорую публикацию.

Но в октябре началось будапештское восстание, затем подавленное советскими войсками. Политическая ситуация изменилась, и Пастернаку дали понять, что советского издания романа не будет: деактуализировался проект. Соответствующие меры писатель, как известно, принял.

История эта довольно подробно описана в книге И.Н. Толстого «Отмытый роман Пастернака “Доктор Живаго” между КГБ и ЦРУ». Она выпущена московским издательством в 2009 году.

После скандального «дела Пастернака» много лет продолжались споры о политической оценке романа «Доктор Живаго». Заграничные и отечественные критики и литературоведы доказывали, что он безосновательно признан антисоветским.

На самом деле он и был антисоветским. В 1958 году и до начала так называемой перестройки. Не только и даже не столько в силу иронических суждений о некоторых советских идеологических установках или административных методах. Главное, что Пастернак нарушил монополию правительства на разрешение публикаций, да ещё и нобелевским лауреатом стал. За это и наказан. Чтоб ни один литератор впредь не рискнул последовать соблазнительному примеру. Да, наказание в ЦК партии выбрали помягче. Но исключительно по соображениям международной политики. Скандал пришёлся не ко времени.

У К.А. Федина судьба иная. Ещё в досоветскую пору он пытался стать профессиональным литератором, но признания добился отнюдь не быстро.

Ко второй половине 1920-х годов он уже был авторитетным прозаиком, его книги переводили на иностранные языки. Оценён и в ЦК партии. Но соблазны функционерской карьеры Федин до поры отвергал.

Можно спорить, почему через десять лет он всё же стал функционером. Бесспорно, что интерес читателей к его прозе быстро уменьшался. Зато функционерская карьера на подъёме, и в 1949 году Федин – сталинский лауреат. Впрочем, он уже прекратил собственно писательскую деятельность.

Послесталинская эпоха для действующего функционера по-прежнему удачна. Должностями и наградами не обделён. Академик и герой. Нобелевский проект ЦК партии включал и экс-прозаика Федина, однако номинировать его не удалось: былые достижения отнюдь не мирового значения, да и слишком долго не публиковал ничего заметного.

– Кто из высшего советского руководства лучше других понимал природу художественного творчества и способствовал нормальному развитию литературных процессов?

– У меня нет ответа на этот вопрос. Не знаю, что можно считать «нормальным развитием литературных процессов» – применительно к советской литературе. Она уникальна. Именно этим интересна – лично мне.

– Михаил Суслов в вашем понимании – это фигура с плюсами или в большей степени с минусами?

– На мой взгляд, Суслов пытался сохранить в неприкосновенности советскую идеологическую систему. Любыми средствами. Но задача была неразрешима.

Идеология – фундамент государства. Советская была сильна, привлекательна. Имелось в виду создание общества справедливости. Но реальность слишком часто противоречила идеологическим установкам, а это фактор разрушительный – в аспекте государственном. Хрущёв пытался снять некоторые противоречия. Суслов настаивал, что их нужно игнорировать. В итоге он и победил. Хорошего о нём можно сказать лишь одно: субъективно честен.

– В постсоветской России были фигуры, равновеликие Суслову? Скажем, как вы оцениваете Владислава Суркова?

– Это, как говорится, не ко мне вопрос. Я занимаюсь историей отечественной литературы. Русской и советской.

– Над каким проектом сейчас работаете лично вы?

– Мы – Одесский и я – готовим к публикации в серии «Литературные памятники» романы «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок». Оба романных текста освобождены от результатов цензорско-редакторских вмешательств. Это издание включает реальный и текстологический комментарии, а также описание истории романной дилогии в литературно-политическом контексте советской эпохи.

 

Вопросы задавал Вячеслав ОГРЫЗКО