У молодых знания не складываются в систему!

Рубрика в газете: Интервью, № 2026 / 31, 07.08.2026, автор: Максим КРОНГАУЗ

Максим Анисимович Кронгауз родился 11 марта 1958 года в Москве. Окончил филфак МГУ. Доктор филологических наук, профессор РГГУ и НИУ ВШЭ. Директор Института лингвистики РГГУ (2000-2013). С 2013 года – руководитель Центра социолингвистики Школы актуальных гуманитарных исследований РАНХиГС. С 2015 года – заведующий научно-учебной лабораторией лингвистической конфликтологии и современных коммуникативных практик ВШЭ. Первый заместитель председателя Комиссии по развитию высшего образования и науки Общественной палаты РФ. Член редколлегии научных журналов «Russian Linguistics» и «Русская речь». Автор более чем двухсот монографий, учебников, статей и самоучителей.

 

 

– Как реагирует язык на появление технологических новинок? И насколько долго такие слова живут? Как ведёт себя язык, если технологии не приживаются?

– Когда появляется некое явление, важное для всех или для какой-то группы, то возникает слово, либо словосочетание, иногда известное всем, иногда известное какому-то профессиональному сообществу. Так произошло с невзаимозаменяемыми токенами (NFT) – не все носители русского языка знают эту аббревиатуру и понимают её. Но это важное слово, так как означает важное явление в искусстве и бизнесе. Правда, оно до конца не понятое. Потому что не понятно, зачем покупать картинку, если её можно размножить каким-то способом? Однако если это явление в будущем сохранится и займёт важное место в человеческом обиходе, то сохранится слово или на замену возникнет другое.

Если явление маргинальное, и оно исчезнет из нашей жизни, то и слово уйдёт. Помните, в 90-е годы появилось слово «растаможка»? Тогда оно было чрезвычайно популярным и даже частотным, то есть важным. Потому что из-за границы начали привозить автомобили, и на границе надо было заплатить пошлину. Но продержалась «растаможка» в языке всего лет пять. Как только изменились экономические процедуры, употребление этого слова сошло на нет.

– Есть ли словарь «вымерших» слов, куда вошли, в том числе и современные нам термины и понятия?

– У меня была идея, увы, неосуществлённая, создать музей уходящих и уже ушедших слов. Речь идет не о древних словах типа: «десница» или «выя», которые ушли, но мы их помним, а о словах, уходящих на наших глазах. Иногда уходят целые кластеры слов. Например, школьные: «промокашка», «клякса», «чернила», «чернильница». Мы их, конечно, помним, но они явно из прошлого.

Ушли слова, связанные с пишущей машинкой – «каретка», «копирка». Я проводил эксперимент: показывал современным студентам пишущую машинку, они называли её «печатной машинкой». А такого словосочетания не было. Печатные машины стояли в типографиях, но это другое.

Ушли слова, связанные с деньгами – например, «получка». Хотя с ними связаны культовые явления. Многие жили от получки до получки, стояли в очереди в кассу, общались, зачастую встречались именно в этой очереди за получкой.

 

 

– Вы как лингвист ведь начинали с составления словарей… Нет желания к этому вернуться?

– Я начинал с работы над энциклопедией. Это другое. Был такой зигзаг судьбы у меня после аспирантуры. Словарное дело – это особое дело. Но мне было интересно. Результат первого моего опыта в области словарей – это «Словарь языка интернета.ru», который делал с молодыми коллегами. В 2025 году мы написали Словарь феминитивов, тоже очень важный словарь.

Мне на самом деле не интересны словари в классическом виде, а интересно захватывать куски той самой энциклопедичной информации, сведения о мире. Потому что это на самом деле влияет на язык. В частности, как и какие слова приживаются, как это происходит, как они осваивают профессиональное пространство. И «Словарь интернета.ru» устроен так, что там много этой дополнительной информации.

– Приметой наших дней стали выражения «это токсично», «я не в ресурсе». Можно ли говорить в данном случае о терапевтическом нарративе? Надо ли его выделять из речи? Помогает ли он более глубоко раскрывать эмоциональную сферу человека? Или это способ дать оценку – заклеймить?

– Наша лаборатория как раз этим и занимается. Мы проводили круглый стол с социологами и психотерапевтами. Беседа получилась интересной. Все пришли к выводу, что эти выражения – важное явление времени. Почему? Прежде всего, это модно. Модно говорить: «Я не в ресурсе». Что можно сказать содержательно об этом? Это во многом перенос физических свойств понятия в область ментальную, психологическую, культурную, в область внутреннего.

Что такое травма? Как правило, это перелом, удар, ушиб. Когда говорят «психологическая травма» – гораздо туманнее звучит. Что такое «обесценивание» с точки зрения психологии? Тоже мутное понятие. Этим словом можно объяснить всё, что угодно. В этом и состоит проблема. Одно дело, когда оно звучит в кабинете психотерапевта, другое – когда оно вырывается из кабинета. В первом случае слово имеет терапевтическое значение, так как направлено на лечение, успокоение. Во втором – превращается в оружие психологического давления, звучит как обвинение кого-то, проявление агрессии. То же и со словами «токсичный», «абьюзер». Когда слово «абьюз» звучит в ссорах мужа и жены, то оба немного манипулируют друг другом. И в этом случае нельзя называть противника абьюзером, потому что это приём манипуляции. Как лингвист я призываю с осторожностью обращаться с этими словами.

 

 

– По вашим наблюдениям, насколько современный студент деградировал в своих знаниях и умении получать знания?

– Я стараюсь к этому приспосабливаться. Сегодня студенты меньше стали держать в памяти – можно всё нагуглить. Ценность знаний, которыми я владею – не ушла, но уменьшилась. Знания мне обеспечивают системность. Если я слышу новое имя, я могу загуглить его, но важно поместить его в систему. А у современного молодого человека знания настолько малы, что система знаний не складывается, и некуда помещать новую информацию. Поэтому оно не устойчиво: нагуглил – и тут же забыл. Мы наблюдаем новый способ существования познания. Не держать всё в голове, а держать всё в компьютере. Но выстраивать всё с помощью поиска.

– В книге «Русский язык на грани нервного срыва» вы много внимания уделили лексикону российских политиков. Продолжаете ли следить за речью политических деятелей?

– Почти не слежу. Последние мои исследования в этой области были посвящены Виктору Степановичу Черномырдину. Во вступительной статье к сборнику афоризмов Черномырдина «К русскому языку у меня вопросов нет» я писал, что Черномырдин – замечательный народный трибун, даже его косноязычие – выдающееся. Каждое – почти афоризм или комическая фраза.

Такие его «перлы», как «хотели, как лучше, получилось, как всегда» и «сроду такого не было, и вот опять», прочно вошли в наше сознание и речь. Или смешные фразы: «Здесь вам не тут», «Лучше водки хуже нет». Другого Черномырдина пока Россия не родила.

 

 

– С появлением новых слов можно прогнозировать какие-то явления?

– Это важная идея. По изменениям языка мы можем точнее проникать в общество, познавая его. К примеру, слово «хипстер» было взято Юрием Сапрыкиным из английского языка, имеются в виду молодые люди, которые делали свои луки. И это слово помогло сформироваться новому сообществу. Хотя в английском языке оно означало совсем другое. Вброс этого слова в русское сознание создал сообщество, которое только зарождалось и не имело имени. Так что язык имеет функцию творца – когда мы что-то назвали, мы окончательно сформировали явление.

– Молодёжь вас удивляет?

– Мои ученики меня удивляют. В последнее время я работаю не со студентами, а с аспирантами. С теми, кто защитился или защищается.

Я люблю людей любопытных. Потому что сам такой. Мне интересно, когда люди волнуются, беспокоятся по поводу культуры языка. Я вроде бы не против эмоциональных оценок. Мы эмоции тоже изучаем. Например, понятие оценки – позитивной или негативной. Это тоже важный фактор. Был «язык падонков». Надеюсь, вы помните это явление. Там важной вещью была оценка. Для «хорошо» и «плохо» имелся широкий спектр выражений. Для «хорошо» – «афтор пеши исчо». Для «плохо»: «афтор утри себя тапком». И нельзя не удивляться подобному разнообразию игровых оценок.

Я не люблю, когда нет эмоционального контакта с собеседником. Такое общение меня бесит, впрочем, скорее расстраивает, чем бесит. Если человек готов к общению, то с цивилизацией всё в порядке.

Бывает, я произношу какое слово, обычное слово, на мой взгляд, и вдруг замечаю пустоту в глазах студентов. Тут я понимаю, что они просто не знают его. Такая реакция не предсказуема и всегда неожиданна. Это как раз связано с тем, что молодые люди меньше стали читать художественную литературу. Да, они могут читать нонфикшен, который сегодня чрезвычайно популярен в молодёжной среде. Но всё-таки лексический запас художественной литературы значительно богаче, чем наш устный лексический запас.

У меня была нелепая история. Девочка-журналистка должна была меня встречать, и мы договаривались о времени. Я сказал, что подойду в четверть пятого. Вдруг она как-то странно замолчала. Я понял, что она начала считать. «В 25 минут»? То есть мы от 60 четверть берём, а она от 100. Видимо, слово «четверть часа» для определения времени уже не используют. Не то, чтобы я в ужас прихожу от неграмотности молодых. Но мне приходится какими-то другими словами высказать свою мысль.

 

 

– О каких современных авторов вы могли бы сказать, что получаете удовольствие от их слога?

– В Томске у меня был неприятный момент на встрече, когда попросили назвать фамилию автора, и я был не готов назвать эти имена. Потому что не знаю, кто иноагент, а кто нет. Называю близких мне по возрасту писателей – Евгений Водолазкин. Считаю его роман «Лавр» шедевром. И в смысле языка книга великая.

Свойство возраста – меньше читаешь молодых. Но попадаются и у молодых авторов какие-то книжки интересные. Дело в том, что не готов назвать кого-то одного. Скорее, они существуют группой.

Если обобщить, то поводов беспокоиться за отечественную литературу нет. Она жива. Считаю, что охи-ахи, мол, сегодня нет великой литературы – не справедливы. Может быть, нет сейчас писателей уровня Достоевского и Толстого, но хорошие писатели, конечно, существуют.

 

Материал подготовила Татьяна ВЕСНИНА

г. Томск

Фото Савелия ПАТРУШЕВА