Только прилетел из Магадана, а дома ждала тяжёлая весть: умер мой земляк, кубанец, и старший товарищ Виктор Гончаров. Это был удивительный человек. Фронтовик. Поэт. Скульптор. Я помню многие его стихи.
Уходит поколение победителей. Горько и обидно.
Встанем и помянем нашего друга.
Юрий КУЗНЕЦОВ
Умер Михаил ВОРФОЛОМЕЕВ. Даже не верится. Ещё вчера мы вспоминали его замечательные пьесы. А какую прозу Миша писал!
Он был на взлёте. Мы искренне радовались его успехам. Очень хотели, чтобы его книги стали известны не только в России, но и во всей Европе и Америке.
И вдруг — такое горе.
Прощай, Миша. Мы всегда будем тебя помнить.
Редакция "ЛР"
Н.М. Языков — один из героев романа "Евгений Онегин"
Пушкин и Николай Михайлович Языков (1803 — 1846) — современники, выдающиеся поэты, пришедшие в молодую русскую литературу 1820-х годов как авторы романтических стихотворений и поэм1. Юный симбирский помещик Языков волею судеб стал немецким студентом в лифляндском городке Дерпте (ныне эстонский Тарту), этих ливонских Афинах, автор "Руслана и Людмилы" отправлен императором Александром I в "южную" ссылку. Но они, очутившись в разных концах огромной империи и не будучи знакомы, знают и читают друг друга, причём иногда в списках, даже обмениваются поэтическими посланиями, этими характерным для романтической поэзии дружескими письмами в стихах. Уже в 1824 году Языков получил из Одессы (через дерптского профессора и литератора А.Ф. Воейкова) поэтический привет от ссыльного Пушкина: "Наш Бейрон восхищается Вашими стихами и пророчествует Вам мирты, розы, лилии и вечнозеленые лавры"2. Он читал уже "Бахчисарайский фонтан", далеко не всё в поэме одобрил и тут же назвал новое произведение Пушкина, героем которого Языкову предстояло стать: "Что-то каков будет его роман в стихах "Евгений Онегин"?"3.
Знакомство поэтов ещё не состоялось, но "даль свободного романа" уже отражает в первом приближении образ юного лирика Николая Языкова. Это, конечно же, не сам реальный поэт, но его бесшабашный лирический герой, которого автор "Евгения Онегина" узнал и полюбил по стихотворениям и отрывкам из поэм. В пушкинском романе нет ничего случайного или лишнего. В поэтическую "энциклопедию русской жизни" (Белинский) молодой Языков (точнее, его лирический герой) вошёл именно как заметная и колоритная фигура романтической эпохи, разгульный студент немецкого университета и порывистый элегический лирик, которому свойственны
Учёности плоды:
Вольнолюбивые мечты,
Дух пылкий и довольно странный...
Пушкин сразу понял, какие богатые возможности даёт этот красочный образ для драматургии романа в стихах. Молодой Языков показан в четвёртой главе "Евгения Онегина" именно как романтический поэт школы Жуковского:
Так ты, Языков вдохновенный,
В порывах сердца своего,
Поёшь, Бог ведает, кого,
И свод элегий драгоценный
Представит некогда тебе
Всю повесть о твоей судьбе.
Автор романа знает, что поэт познакомился с Жуковским в Дерпте, часто встречался с ним, внимал его литературным урокам: "Жуковский советовал мне никогда не описывать того, чего не чувствую или не чувствовал: он почитает это главным недостатком новейших наших поэтов"4. Вместе с тем образ Языкова дан в "Евгении Онегине" в развитии, ибо со временем юный элегик сблизился с пушкинским кругом поэтов и московским кружком любомудров ("архивны юноши" в романе), летом 1826 года познакомился в Тригорском с Пушкиным и стал его другом5. Дарование его созрело:
Остепеняют нас и учат нас заметно
Лета и бремя бытия...
Появился замечательный "пушкинский" цикл стихотворений Языкова, в центре которого — маленькая "воспоминательная" (т.е. элегическая) поэма "Тригорское" (1826). Здесь Пушкин точно назван "свободным поэтом, не побеждённым судьбой". Видно, что языковскими элегиями движет энергия поэтического слова и мысли, Жуковскому не свойственная.
И зеркало пушкинского романа сразу отразило эти благотворные перемены в образе и творчестве поэта: в черновиках "Путешествия Онегина" (закончено в 1830 году) сказано о Тригорском:
Приют, сияньем муз одетый,
Младым Языковым воспетый,
Когда из капища наук,
Являлся он в наш сельский круг
И нимфу Сороти прославил,
И огласил поля кругом
Очаровательным стихом...
Но Пушкину движущийся образ Языкова нужен в романе не только как колоритная фигура юного романтика. Не случайно этот образ рождается рядом с другим элегическим лириком — Владимиром Ленским, его разъясняет, передаёт ему ряд своих умело отобранных черт и даже поэтические произведения. Восторженный Ленский моложе скептического Онегина, точно так же, как и простодушный Языков моложе проницательного Пушкина. Заметим характерную ошибку всех комментаторов: знаменитые слова "С душою прямо геттингенской" вовсе не означают, что пушкинский герой был студентом прославленного университета в Геттингене. Все учившиеся там знакомые Пушкина, от братьев Тургеневых до гусара-философа П.П. Каверина, окончили курс до Отечественной войны 1812 года и, следственно, были значительно старше его6. На них "русское геттингенство" и завершилось. А юный Н.М. Языков учился именно в известном немецком университете, Дерпт же считался чисто немецким по истории, культуре и населению, хотя и принадлежавшим России городом, частью "Германии туманной" (кстати, подвижное пушкинское определение "туманной" равно может относиться и к "учёности").
Элегии Владимира Ленского иронически описаны Пушкиным именно потому, что всем были известны элегии романтика Языкова, тут же вовремя упомянутые. Не случайно здесь возникает осторожный спор автора романа с "архаистом" В.К. Кюхельбекером об элегии и оде, причём ясно, что Пушкин не присоединяется ни к одной из спорящих партий, а имеет своё мнение. Но к Ленскому незаметно переходят и другие лирические жанры, для Языкова характерные — песни (у поэта их много, есть целый песенный цикл) и "отрывки северных поэм" (это, прежде всего, незавершённая "ливонская" поэма "Ала", важная для творческой истории пушкинской "Полтавы" и позже цитировавшаяся в "Арапе Петра Великого").
И становится ясно, что автор "Евгения Онегина", поставив рядом немецких студентов Языкова и Ленского, смотрит на этих элегических поэтов школы Жуковского и породивший их романтизм как бы со стороны, немного иронически, с доброй улыбкой, как на увлечение прошедшей молодости. Иначе как понять завершающие вторую главу строки:
Покамест упивайтесь ею,
Сей лёгкой жизнию, друзья!
Её ничтожность разумею
И мало к ней привязан я...
Романтик Языков сразу увидел и понял движение пушкинской поэтической мысли. Отсюда, а не из какой-то мифической "творческой полемики", проистекает его известное отрицательное суждение о "Евгении Онегине" 1825 года, написанное в Дерпте и именно немецким студентом "с душою прямо геттингенской", поклонником Канта, Шиллера и Гёте: "Онегин" мне очень, очень не понравился: думаю, что это самое худое из произведений Пушкина. Мы, русские, меряем слишком маленьким аршином умственные творения и думаем, что наша мера такая же, как у просвещенных народов. Как мало наше великое в современной литературе, ничтожно значительное и низко возвышенное, если взглянуть на него, зная Гёте и Шиллера; мы пигмеи перед сими исполинами, а всё-таки думаем, что мы ровня им, или потому, что их не знаем, или потому, что не знаем себя и в чем состоит истинная поэзия... Мысли ни на чём не основанные, вовсе пустые, и софизмы минувшего столетия очень видны в "Онегине" там, где поэт говорит от себя; то же и в предисловии"7.
Понятно молодое неудовольствие самолюбивого, как все поэты, героя романа, увидевшего себя в его волшебном зеркале, говорящем всю реальную правду. Но позднее Языков часто цитирует "Евгения Онегина", перечитывает роман, а его известное романтическое описание застольных бесед с Пушкиным в "Тригорском" явно навеяно спорами Ленского и Онегина:
Что восхитительнее, краше
Свободных, дружеских бесед,
Когда за пенистою чашей
С поэтом говорит поэт?
Жрецы высокого искусства,
Пророки воли божества!
Как независимы их чувства,
Как полновесны их слова!
Как быстро, мыслью вдохновенной,
Мечты на радужных крылах,
Они летают по вселенной
В былых и будущих веках!
Прекрасно радуясь, играя,
Надежды смелые кипят,
И грудь трепещет молодая,
И гордый вспыхивает взгляд.
Языков навсегда остался другом и почитателем великого русского поэта, Пушкин же, в свою очередь, с одобрением следил за его литературными успехами и озорными мистификациями8. А языковское послание П.А. Осиповой (1827) свидетельствует, что благодаря общению с Пушкиным молодой романтик изменил и своё суровое прежнее мнение о новой русской литературе и её мировом значении:
На вороном аргамаке,
Заморской шляпою покрытый,
Спеша в Тригорское, один —
Вольтер, и Гете, и Расин —
Являлся Пушкин знаменитый...
Напомним, что это говорит не только поэт о поэте, но и персонаж "Евгения Онегина" об авторе этого удивительного романа.
В.И.САХАРОВ
Пётр Алёшкин как-то обронил афоризм "Две мысли рождают третью". Не опровергнув расхожее изречение "В споре рождается истина", он сместил акцент с результата на само мышление. Но ведь где мысль, там и слово: какая ж песня без баяна? Читая рассказы Вячеслава Дёгтева — одного из закопёрщиков писательской артели "Литрос", я обнаружила, что они перекликаются с оперативными материалами в газетах. Если публицистику считать первой мыслью, его прозу — второй, то третья — осенило меня — родится в голове читателя.
Кто хозяин на "поляне"?
Размаху "Независимой газеты" в проведении "круглых столов" можно только порадоваться; газетной площадью она не обделена, и это позволяет вывернуть любую проблему, что называется, наизнанку, чтобы все заморочки и загогулины стали видны, как на ладони. Вот и беседа "Высокий уровень коррупции препятствует нормальному развитию государства" ("НГ" Политэкономия от 8 мая 2001 г.) политиков, учёных и журналистов не подвела организаторов. Собеседники вроде легонечко потянули за ниточку, что, мол, такое — коррупция, а клубок как пошёл, как пошёл разматываться, так что читателю, если у него были усы, оставалось только мотать на ус поразительные факты и не менее удивительные откровения сведущих людей.
Представитель думской оппозиции Сергей Глазьев не преминул поставить "ельцинскому режиму" каждое лыко в строку, дескать, раскрутили во время приватизации маховик коррупции: "...Залоговые аукционы, которые опять же, по заключению Счётной палаты, являются притворными сделками. И все прекрасно понимают, что это сговор... осуществлена крупномасштабная раздача государственного имущества "под ковром".
Оратор без передышки гвоздил технологов незадавшегося рыночного капитализма, обернувшегося тотальной безответственностью, воровством и круговой порукой. Респектабельные либералы обличали коррупцию с неменьшим пафосом ("Народное радио" могло денёк отдохнуть). Если, не вдаваясь в подробности, свести воедино Speech двух ораторов, то возникает афоризм: даже властный ресурс (Георгий Сатаров) — всего лишь рыночный товар (Михаил Краснов). И ты, дескать, Брут! "Коррупция пошла по всей правоохранительной и судебной системе", — приподнял Кирилл Кабанов завесу над святая святых. Он занимался этой темой в органах государственной безопасности: "Раскрывали всю цепочку, и расследование доходило до результата, получался лишь точечный удар, который освобождал поляну для другого преступника". Елена Панфилова ослабила беспрецедентную мозговую атаку нигилизмом, — мол, это дань моде на борьбу с коррупцией, — и унеслась в мечтаниях в заоблачные выси: "усилить гражданское образование населения".
Трудно поверить, что Вячеслава Дёгтева не было среди участников беседы, что былина "Бой Еруслана Владленовича с Тугарином поганым" написана задолго до "общественного мероприятия"; она воспринимается как прямой репортаж с места событий. Ну конечно, в былине — пародия и гротеск — "поляна", за которую бьются казак из колена Илюши Муромца и Тугарин поганый; не РАО ЕС или там нефтяная отрасль, а всего лишь базар в одном из городов центральной России. Однако битва развернулась не на жизнь, а на смерть; авторитет авторитетнейший, бугор смотрящий Еруслан Владленович "ударил Тугарина о землю-кормилицу, и ахнули его клевреты, сбледнули и дух боевой потеряли". Финалом стычки криминальных кланов стал знакомый по теории "круглого стола" сговор.
"Что делать с бригадой этой чёрной, пардону запросившей и власть его мигом признавшей — не распускать же, всё равно работать честно никто из них не пойдёт, да и жаль орлов таких носатых. О вопросы, вопросы, вопросы необъятныя, значится, стратегические..." — иронизирует прозаик не только над базарным Муромцем, но одновременно и над его "коллегами" из более крупных "полян" экономики.
Концовка у рассказа — великолепная. "Сел он в позу роденовскую, положил шишковатую репу на руки и крикнул громко: "А ну ша-а, урки! Думать буду, б-блин..." Ну чем не гротесковый "фотоснимок" с заседания "круглого стола"?
Нет, не родит "репа" третью мысль, потому что она должна быть облачённой не в слово, а в действие, освобождающее поляну-базар от всякого ворья. Такая мысль под силу только "лохам, мужикам русским, пахарям-трактористам-комбайнёрам", поставляющим свою сельхозпродукцию. И требуется им для этого самая малость — пару часов на чтение книги "Падающие звёзды" (Воронеж, 1999), чтобы извилины зашевелились.
Старик Некрасов бы заметил...
Пожалуй, пора перефразировать Некрасова и задаться вопросом: "Когда же народ Белинского и Гоголя, и Вячеслава Дёгтева с базара понесёт?"
С базара его книги пока не несут, зато газеты гонятся за Дёгтевым по пятам. В самом деле, ведь рассказ "Крёстный отец" из той же книги "Падающие звёзды" напечатан раньше статьи Жанны Касьяненко "Схватка" ("Советская Россия", 2001, N 54), а живописуется одно и то же — "нанайская борьба" без правил. Разница, естественно, в том, что Ж.Касьяненко анализирует реальную ситуацию недавних выборов в Туле и в качестве победителя-праведника представляет "красного" губернатора В.Стародубцева; В.Дёгтев моделирует художественно-символический поединок на ринге монаха Пересвета и чемпиона в "боях без правил" Рикардо. Всё остальное — одно к одному.
Криминальные сообщества не брезгуют ничем на "демократических" выборах — от клеветы до вторжения в здание администрации вооружённой банды и силового давления на облизбирком. Стародубцев прошёл с честью через огонь, воду и медные трубы, потому что на его защиту поднялись всем миром. Для поддержки кандидата-коммуниста в область приехали академик Жорес Алфёров, политики С.Глазьев и А.Лукьянов, космонавт В.Севастьянов.
В рассказе такую же роль защитника интересов народа играет не команда, а монах, обладающий не только техническими приёмами боя без правил, но и отменным здоровьем, и огромной духовной мощью. В рассказе решается судьба не одной области, защиты требует национальное достоинство русских, поскольку "Саблезубый Ягуар", или "Думающий Танк", как прозвали латиноамериканца изобретательные журналисты, приехал в Россию, чтобы "вытереть ноги об эту бывшую сверхдержаву".
"Пересвету так и не удаётся узнать, какой школы боевых искусств придерживается противник. Говорят, будто чёрный пояс по джиу-джитсу... В последний момент, в момент удара, Пересвет пожалел его, — молодой ещё парень, — и не стал касаться точки ЦИ-ЧУН, где коварная чакра СВАДХИСТАНА; в худшем случае это могло бы убить его, как был убит в своё время непобедимый Брюс Ли, всего лишь пальцем! — а в "лучшем" случае Рикардо остался бы без потомства. Воистину русский человек "аки лев на поле брани, и он же — агнец под мирным кровом..."
Лев и агнец
Празднование Дня Победы, как обычно, стало всенародным; утром на тротуары, чтобы приветствовать демонстрантов, и вечером на площади, чтобы любоваться салютом, высыпал стар и млад.
"Война давно стала историей, но память о ней, пожалуй, остаётся единственным фактором, который способен объединить нацию. А значит, терять её никак нельзя..." — пишет Дмитрий Писаренко в статье "Сколько же было панфиловцев?" ("АиФ"-Москва", 2001, N 19), осмысливая феномен народной памяти. Журналист совершенно прав, терять её нельзя; спор вызывает другое — утверждение памяти о героической Победе единственным фактором, объединяющим нацию.
Естественно, вчерашний лётчик не проходит мимо военной темы, она получает самое широкое освещение — от Великой Отечественной (рассказ "Штопор") до Афганской (рассказ "Жалейка") и Чеченской ("Псы войны", "Джеляб" и другие), и даже Грузино-Абхазской (рассказ "7,62"), но проблема объединения нации — наиважнейшая для воронежского прозаика — не вмещается в рамки этой темы, оказывается более объёмной: к истории добавляется родная природа и земля-кормилица, а также обычаи предков и вера в Бога.
Вообще-то всё творчество В.Дёгтева пронизано пафосом возрождения Родины, пребывающей ныне в тяготах, слабости и позоре. Эссе "Облака над Аустерлицем" (в книге "Русская душа", М., Литературная Россия, 2001) выражает патриотизм автора публицистически: "Будет ещё и Бородино... Верую!". В других вещах его нравственный пафос воплощается в разнообразных художественных формах.
О своеобразии стиля В.Дёгтева можно разглагольствовать долго — прозаик он самобытный; я остановлюсь на моменте, показывающем пути, которыми автор ведёт читателя к постижению "третьей мысли". В сущности, есть два Дёгтева — лев и агнец, условно, конечно, говоря. Один в порыве вдохновения создаёт великолепные гротески и хлёсткие пародии: "Псы войны", "Камикадзе", "Козлы", "Фараон и Нефертити" и так далее. Эта волевая и жёсткая проза, заметно выделяющаяся на фоне современной литературной "расслабухи" и "порнухи", не всем нравится и вызывает упрёки в неясной, якобы, нравственной позиции писателя. Но ведь если пародию разжижить риторикой, то огненная лава остынет и превратится в сухой кизяк (коровью лепёшку).
Другой кропает (тихие? лирические?) пасторали, похожие, словно написанные под копирку (так студенты записывают лекции для друзей-прогульщиков), например, "Парфюмерный блюз" с рискованным заголовком "Запах счастья". Этот — "другой — Дёгтев явно норовит напороться на сатирика, который не пожалеет жёлчи для перла красоты: "тонкие руки были бледными, с длинными, узловатыми в суставах пальцами" (рассказ "Не оставляй меня, Надежда"). Кстати, в этом случае Дёгтев не останется в одиночестве, компанию ему составит Андрей Волос, наделивший красавицу Ксению (роман "Недвижимость", "Новый мир", 2001, N 1, 2) "длинными тонкими пальцами"; ну, вовсе банальный штапм.
Есть, конечно, и среди благостных отличные рассказы, хотя бы "Благодать" — о братьях-художниках с разным мироощущением: жизнелюбие и аскетизм (книга стихов Александра Гончарова и прозы Вячеслава Дёгтева "Оберег", Москва, Воронеж, 2000). В пасторалях выплёскивается лиризм прозаика, которому не находится применения в гротеске; это явление неизбежное, как сопутствующий газ при добыче нефти. Может быть, найдутся читатели, не растерявшие в нынешней суматохе склонности к созерцательности, и клюнут на лирическую удочку, а проглотив "наживку", одолеют заодно и гротески. И тогда им точно никуда не деться от "третьей мысли", она их разбудит ночью, проклюнувшись неожиданно, и заставит осмыслить жизнь.
Руслана ЛЯШЕВА
Можно никогда не прочитать этот роман, вышедший в издательстве "АИФ-принт", а до этого заботливо проанонсированный в Интернете по адресу http://poezd-prizrak.muslib.com. Но не знать легенду о "поезде-призраке", обсмакованную ещё в 70-х годах в Западной фантастической литературе, а в 90-х — в большинстве российских газет, невозможно. У одних это странное словосочетание ассоциируется с гибелью линкора "Новороссийск" (якобы в ночь перед катастрофой этот поезд видели под Севастополем), у других — с неизвестной романтикой железной дороги... В русской фантастике тема "поезда-призрака" впервые была по-настоящему воспета в 70-х годах писателем Владиславом Крапивиным, уже в те годы заслуженно считающимся мэтром "литературы для ищущих". В его фантастической трилогии "Голубятня на жёлтой поляне" некий поезд проходил через разные пространства, замкнув Время в кольцо. Это "кольцо", судя по всему, так и не суждено было разорвать — в начале нового тысячелетия в русской фантастической литературе неожиданно для всех появился роман, полностью основанный на идеях, когда-то предложенных Крапивиным и, похоже, основательно им забытых.
Для журналистов и фантастов идея железнодорожных аномалий — это "чёрный хлеб", который никогда не надоест. Поэтому "соль" не в том, что тема поезда, загадочным образом пропавшего в Италии летом 1911 года вновь попала на страницы русской фантастики, а в том, что к этой теме неожиданно решили обратиться создатели фантастической серии "Чёрная Звезда" издательства "АИФ-принт".
Не фантастикой единой живо "расписание" злополучного состава. В постсоветскую прессу "поезд-фантом" был привнесён журналистом (писателем-маринистом по совместительству) Николаем Черкашиным. Его публикации в "Технике — молодёжи", "Совершенно секретно", "Российской газете", etc., наглядно показали, что ХХ век пока ещё не создал ни одной столь же стройной и привлекательной мистификации. Но вот за дело взялись фантасты. Очевидно, муза-идея слишком долго витала в прокуренных кулуарах Русской Фантастики, стучась в головы то почивающего на заслуженных лаврах Булычёва, то озорника Лукьяненко, то "гения синтетической инфернальности" Никитина, то занятых евгеникой человечества супругов Дяченко... Не достучалась муза. Вот и пришлось Ей (очевидно, "за неимением лучших кандидатур") обратиться к писателям начинающим и в фантастике совершенно неопытным. Выбор почему-то пал на оригинального интерпретатора сведений о классической музыке Бориса Тараканова и сочинителя детективов Сергея Галихина.
В качестве популяризатора классического музыкального наследия, Борис Тараканов достаточно ангажирован. Возможно, из-за относительной незаполненности этой ниши. Статьи его далеко не шедевральны, но читаются с интересом, хотя изобилуют странными фактами в стиле откровений Галины Улановой (та как-то обмолвилась, что во время знаменитого пробега Джульетты в гениальном творении Прокофьева она вспоминала молодого врача Кремлёвской больницы, который делал ей аборт). Тем не менее, на сдобренные "клубничкой" обзоры Тараканова можно наткнуться и в Интернете, и на страницах уважаемых периодических изданий — от демократичных "Компьютерра" и "Мир ПК" до чопорного приложения "Искусство" к газете "Первое Сентября". Сергей Галихин менее известен читающей публике — на данный момент из его публикаций можно назвать только один детектив, изданный в "АСТ", но почему-то подписанный совершенно незапоминающимся псевдонимом.
Версия Галихина и Тараканова известной истории о "поезде-призраке" обладает рядом достоинств небольшого фантастического романа: компактностью формы, остротой конфликта (философское столкновение Добра и Зла, в том числе в душе человека), динамичностью действия, а главное — гармоничным компромиссом между попыткой обратиться к классическим традициям русской фантастики и несмелым новаторством. Сам Черкашин, бесспорный "крёстный отец" железнодорожной легенды, прочитав этот роман, наверняка скажет, что свой "Поезд-призрак" он так и не написал. Несмотря на определённое количество сюжетных и композиционно-стилистических "ляпов", в работе соавторов чувствуется мастерская направляющая рука. Наше время, как известно, не балует нас Беляевыми и Ефремовыми. Но зато есть Владислав Крапивин — блуждающий метеорит, оторвавшийся от блистательного созвездия классической школы фантастики, и прочно осевший в Екатеринбурге. Достаточно экстравагантный персонаж для московских палестин, он лично "благословил" соавторов на использование его философских идей о параллельных мирах "кристаллической вселенной", и наверняка частично помог с общей редакцией текста — что касается "технической оснащённости" соавторов (чувство композиции, словарный и фразеологический запас, умение "управлять стилем" и т.д.), то претензий здесь, к сожалению, предостаточно. Видимо поэтому рукопись романа была практически в одно и тоже время отозвана из "АСТ", "Аванты плюс" и "Армады", и переделана под требования новой серии молодого издательства при известном бульварном еженедельнике. Но и в рамках "Чёрной Звезды" произведение, похоже, не станет "своим", ибо, несмотря на топорное редакторское вмешательство господина Янковского, оно сохранило амплуа экзотической залётной птицы и стиль рафинированного самолюбования — всё это, как известно, не очень соответствует традициям, принятым в современной фантастической "тусовке". И если относительно образа "сатаниста" Лукавского бесстрастно холодную манеру изложения ещё можно обосновать, то в описаниях взаимоотношений героев отсутствие у соавторов должного писательского мастерства приводят ряд ситуаций к полному краху. Например, эпизод финального объяснения с "сошедшей с катушек" Тамарой в Подземном Храме (эпизод, требующий кипения агрессивных страстей и, как минимум, сексуальной соблазнительности) в эмоциональном отношении совершенно провален.
На фоне всех этих, видимых невооружённым глазом, несоответствий вторая ("итальянская") часть романа подкупает искренностью, гибкостью и текучестью сюжетной линии, по-модернистски красивыми описательными оборотами. Авторы не стесняются лишний раз доказать своему читателю, что, в конце концов, все мы — путешественники, и все ищем свою Италию.
Как всегда в подобной литературе — "любые совпадения случайны". Однако нельзя не предположить, что образ Григория Бондаря неуловимо соотносится с личностью журналиста Николая Черкашина — основного генератора идеи "поезда-призрака" и фактически "крестного отца" его отечественной ипостаси. Пожалуй, это самый колоритный персонаж в романе — элитарный, начитанный, информированный, интеллигентный, готовый прийти на помощь всему человечеству, но... сам становящийся жертвой артефакта, обещающего неограниченную власть. Через сердце именно этого героя авторы проложили лезвие образцового конфликта: мечты и грубой действительности. В эпизоде, когда наделённый мистической силой череп попадает в руки Бондаря, на наших глазах вдруг открывается экзистенциальная Бездна — происходит внутреннее перерождение человека. Это уже не спокойно-рассудительный Григорий Ефимович, гуляющий с журналистом Юрой по заброшенным рельсам, и беседующий с ним о топологических корнях феномена "поезда-призрака". Это вырвавшееся на свободу его второе "Я", квинтэссенция тёмных сторон души и в тоже время некий фантом, рок, судьба! И соблазн вновь берёт верх над добродетелью...
В финале романа Добро побеждает Зло с огромным трудом. Удивляться не приходится — какие времена, такие и концовки. И, несмотря на вопиющую писательскую неопытность и воинствующий эстетизм Бориса Тараканова в сочетании с детективно-брутальным апломбом Сергея Галихина, впечатление от знакомства с результатом их совместного творчества, в общем и целом, положительное. Сам не понимаю, почему...
Д. БУРЧУЛАДЗЕ
Твардовский говорил Трифонову, что проза должна тянуть, тянуть, как хороший мотор. Этому научить нельзя. Как пишешь, так тебя и прочитают. Пишешь правду на едином дыхании — тебя так же будут читать.
В последнее десятилетие нашу литературу наводнили бездарностей всех мастей, плетущие пустопорожние подобия романов и повестей. Обратите внимание: рассказов графоманы не пишут. Им подавай сразу роман. Садятся у компьютера — и вперёд, к объёмам, благо, компьютер позволяет без особого труда раздвигать фразу до безразмерности. Вот что об этом говорил Трифонов: "В литературном мире происходит инфляция: литературщина — это наштампованные миллиардами бумажные деньги. Может быть, даже ещё проще: литературщина — это отсутствие таланта. Впрочем, тавтология. Всё равно что сказать: бедность — отсутствие денег. Нет, пожалуй, вот: литературщина — это что-то жёваное... Литературщина многолика. Это избитые сюжеты, затасканные метафоры, пошлые сентенции, глубокомысленные рассуждения о пустяках. Это и — почти литература, во всяком случае, нечто похожее на настоящую большую литературу. Это длинные, на полстраницы, периоды с нанизыванием фраз, с нарочито корявыми вводными предложениями, утыканными, как гвоздями, словами "что" и "который", — под Толстого; или такие же бесконечные периоды, состоящие из мелкой психологической требухи — под Пруста". Это написано в 1973 году!
Обновление искусства никогда не происходило от самого искусства. Обновление всегда шло от жизни. Кому есть что сказать, тот может печататься хоть в двенадцати номерах "Нашей улицы". Например, Нина Краснова со своим повествованием о поездке в Польшу и в бесчисленных отступлениях от этой поездки так оригинальна, остра на зубок, проста до народно-философской глубины, что я с удовольствием именно так и поступил — печатал её во всех двенадцати номерах 2000 года! Надо заметить, что Нина Краснова, пожалуй, на мой взгляд, самая сильная поэтесса последнего десятилетия XX века. В её книгах и публикациях в периодике всегда слышится народный прикольный говорок, частушечные переборы, языческие мотивы секса и плодородия. Творчество Нины Красновой — это новизна в поэзии, это жизненное, душевное событие, встретившееся с вдохновением. Подлинно значительное внутреннее событие всегда даёт о себе знать, когда идёт своим путём, бездорожьем, даже против традиции. Красновой, уроженке древней Рязани, удалось избежать повального влияния Есенина не только на рязанских поэтов, но и на поэзию в целом. Хотя в Рязани почти что каждый пишет под Есенина, по ним Есенин проехал, словно на танке. Краснова всегда в настроении, всегда задорна, фольклорна, напевна, ухватиста, говорлива, метафорична. Она спокойно возвышается над фактами, над прозой дня. И это истинно по-русски: послать хандру к бесу!
Было время, когда я цеплялся за факты, потом — вдруг — пришло просветление: фактами ослеплён только тёмный человек. Он живёт в своей пятиэтажке и в своём будильнике, живёт в троллейбусе и в очереди за чем-то, на своей ткацкой фабрике и в пивной. Финал — кладбище. Что же это такое? Что же это за смысл жизни такой: из пивной — на кладбище?! Протестовать? Перед кем? Беспомощность человека колоссальна! Ничто не спасает: ни теории, ни факты, ни деньги. Фактическая цель жизни — место на кладбище?
Факты становятся вымыслом, вымысел — фактами!
— Не надо стремиться быть добрым в литературе, — говорил Нагибин, — это не цель писателя, не задача писателя. Надо стремиться к одному — быть адекватным самому себе. То есть выражать свою суть...
Суть — в стол. А что в печать? Теперь можно — всё. А тогда?
— Сталина вы пели? — спросил я для разнообразия.
— Сталина я не то что пел, но в какой-то момент своей жизни продержался на том, что писал месяц для газеты о Сталинском избирательном округе. Но я написал с таким сарказмом, что в газете просто взмолились — приглуши! А там у меня какие-то цыгане табором приходят голосовать за Сталина с песнями-плясками, а их не пускают. Они кричат, что хотят отдать свои голоса за любимого вождя... Грузинский лётчик-инвалид, сбитый в бою, приползает на обрубках... Чёрт-те что! — хохочет Нагибин до слёз. — В газете этот материал назвали "Выборы-52", что ли, я уже не помню.
Редактор спрашивает: "Скажите, что-нибудь из этого всё-таки было?". Я говорю: "Как вы считаете, могло быть?". Он: "Но мы же могли сесть!". Но не только не сели, а ещё и премиальные получили!
— Вы хотите сказать о трагикомичности эпохи?
— Именно. Многие смотрят в то время, как в преисподнюю. А это не так. Мы как могли издевались над Сталиным, над режимом. Писали в газетах чёрт знает что, а они это за чистую монету принимали. А вообще это был самый худой период в моей жизни. Серьёзного тогда напечатать ничего нельзя было.
— А момента беспринципности здесь нету?
Нагибин без всякого жеманства:
— Наверно, есть. А вы поживите своё, там будете судить. Понимаете, всё это двухкопеечные разговоры... Понимаете, — продолжил Нагибин, — если ты в то время не совершил предательства, не доносил — устно и письменно, телефонно, — если нет хоть одного человека, которому ты принёс хоть какое-то зло, то, в конце концов, ты лишь растлевал свою собственную душу, понимаете, а писанина в газетах... Делал это потому, что мы иначе бы загнулись. У меня нет другой профессии. Я начал писать ещё до войны, когда мне было девятнадцать лет. Я мог зарабатывать только пером. И на мне было ещё три человека. Берут — хорошо, дают деньги. Я приезжаю домой — там радовались. Но я никогда не восхвалял Сталина в своих нормальных произведениях, то есть в прозе. Я хорошо помню свою статью — называлась она "Инженер колхоза". Это была огромная статья. Я специально ездил за материалом. Какой-то колхоз всё электрифицировал, что можно. Но, вообще, ничего особенного. Ну, ведь вы знаете, что манера писать очерк довольно своеобразна. Вот человек заходит в хлев и видит градусник. Казалось бы, так и напиши. Не тут-то было! Он пишет: "Где мы находимся? Мы в лаборатории, в научном институте или в хлеву?" Ну, так же эти очерки воспринимались. Я написал. В газете говорят, что дадут обязательно, но в материале нет, говорят, конца. Я удивляюсь, как это нет конца? Конец там есть. "Ну, что вы, Юрий Маркович, ребёнок, что ли! Всё-таки надо как-то выйти на это...". Я говорю: "Я не знаю". "У вас есть колхоз имени Ленина, да? Но у вас же ни разу нет имени Сталина!" А колхоз назывался, знаете как? — "Шлях Ленина". Они в номер хотят на первую полосу. Никак не могут придумать конец. Но меня зло, что ли, взяло. Хотя всё это привычно было, но всё равно раздражало. Они мне всё время звонят, мол, что делать? Грозят, что снимут материал, ну, нельзя же без конца, на первой странице идёт. Сейчас это звучит анекдотически. А тогда — совершенно серьёзно. Серьёзные люди. Симонов был редактором. "Знаете, — говорит, — прекрасный материал, колхоз весь электрифицирован, а не можем давать, потому что нет конца". Достали этим концом. Я не выдержал, психанул, говорю, ладно, пишите, диктую, это будет одна фраза, и заорал в трубку: "Шляхом Ленина, дорогой Сталина колхоз идёт в коммунизм!" Слышу оттуда: "Гениально!"
Мы расхохотались до слёз.
— Тогда ни одна статья не могла кончиться без его имени, — смахивая слёзы платком, сказал Нагибин. — Испытывать угрызения совести, когда при этом ещё веселились, — нет, это не то.
Ушла эпоха. Ушёл Нагибин. Всё пошло вкривь и вкось. Рушатся догматы исторического развития. Вообще, мне кажется, у этой самой истории нет никаких законов. Всё идёт стихийно, спонтанно, вот, как выплеснешь из стакана на пол воду, как растеклась, так и растеклась. Ловлю себя на том, что иногда смотрю на людей как бы из космоса. Ну вот, вращается Земля, всякие там существа рождаются, умирают. Какие-то машины ползают, стреляют. Смешно, конечно. Что они там делают, чего суетятся, какие-то границы охраняют от себе подобных, когда их цель совершенно в другом?! В чём? Да только в том, например, чтобы проложить транспортный коридор, как туннель под Ла-Маншем, к другой галактике. Из той галактики, где есть своё Солнце и своя Земля, забросили в своё время несколько биороботов, способных самовоспроизводиться, на нашу Землю для чисто технической цели, а они-то — биороботы — возомнили себя Бог знает кем! Книжки сочиняют! Отклоняются, так сказать, от магистрального пути человечества!
Шестидесятники, увы, не поняли, не нащупали смысла хитрейших завихрений второй реальности, в которой всё возможно, поскольку ныне вторая реальность отделена от государства. И не имеет никакого влияния на государство. Вся литература только этого и добивалась в течение всего своего пути. И вот она брошена государством на произвол судьбы. Остолбеневшая от этого литература стоит в голом поле и вопит: "Верните мне власть надо мною государства, дайте мне цензуру и редакторов-церберов, гоните меня, зажимайте, я хочу пострадать, дайте возможность публично пострадать!"
В чём смысл жизни? Шестидесятники были погружены в социальность, которая есть сон разума. Не было и не могло быть ни социально-экономических формаций, ни классов, ни проблем мира и социализма.
В России действуют другие законы вопреки установкам экономистов: законы Достоевского, Ломоносова, поскольку Россия — страна литературная. Поэтому деньги здесь нужны только для того, чтобы Настасья Филипповна швырнула их в камин. Это и есть тот самый третий путь России. Америка нам не указ. Да и как может что-то нам диктовать страна без истории и без традиций?! Только безбожники могут поклоняться денежным знакам.
Итак, России ни коммунизм не подходит, ни демократия с рыночной экономикой. России нужна культурная аристократия, с экзаменовкой (и, разумеется, медицинским освидетельствованием) кандидатов в правители.
Ещё раз: России нужна новая идея в виде строительства новой столицы в географическом центре где-нибудь за Уралом. Первая партия освобождающих Москву — управленцы всех уровней (гоголевские персонажи), в лексике которых превалируют два слова: "налоги" и бюджет". Ещё "Муму" не прочитали, а уже о сборе налогов и о бюджете рассуждают. Даже неловко как-то говорить об этом в стране страдальческой литературы. За ними из Москвы потянутся мигом все присосавшиеся к бюджету.
Не бывает низких жанров для таланта. Булгаков пользовался приёмами фельетонов, анекдотов, пародий, скетчей в создании своего великого надреалистического, или, если хотите, постмодернистского романа "Мастер и Маргарита". Артист Театра Армии и писатель, дебютировавший в "Нашей улице" с блестящими "Театральными романами", Александр Кондрашов, на мой взгляд, один из оригинальнейших писателей нашего времени, в новой вещи — "Мордатовщине", напечатанной мною в этом году, — искромётно высмеивает новых реформаторов, дорвавшихся до власти на волне народного протеста против застоя. Пришли не те силы, которые готовили реформы, а те, кому наплевать на идеи, мораль, уголовный кодекс. В истории так всегда случается. Так кривое ружьё стреляет не в ту мишень, куда целился стрелок. Это отличительная черта русской истории — деление общества на два лагеря. Раньше противостояние выражалось парой: "славянофилы — западники", теперь — "евразийцы — атлантисты". Кондрашов художественными средствами рисует фантасмагорическую картину нынешнего положения дел в результате победы одной из сторон этого противостояния. Его сатирический мир обнаруживает за ширмой демократии её жадность, глупость, механическое американизирование и духовную нищету.
До всех предшествующих изобретений писатель овладел самой совершенной — мыслью! Только на ней держится любое художественное произведение. Не поняв мысль автора, критик вынужден крутиться вокруг прибамбасов. Ему говорят — это комедия, смейтесь над постмодернизмом Треплева, над наивностью Заречной. Но критик не смеётся, ему плакать хочется. Ему говорят — коммунизм кончился, вы свободны, идите в мир, создавайте свои газеты и журналы, пишите всё, что захотите. Нет, говорят они, не хотим свободы, хотим ходить на работу в государственный орган, не хотим ответственности. Это не моё детище — это наше! Знакомый лозунг из прежних времён, круговая порука безответственности. Ответственность страшна, за неё даже убивают! Легко рассуждать о самоубийстве Треплева (читай, по Чехову, самоубийство самого постмодернизма), убейте в себе рабскую психологию! Прочитайте свою бывшую жизнь как комедию, а не как драму. Для меня стихи Пастернака "Быть знаменитым некрасиво" — комедия, ломаемая серьёзным человеком, потому что он всеми силами хотел быть знаменитым, и меня в этом никто не переубедит. Тригорин не стреляется, Тригорин изо дня в день тянет, как Чехов, свою лямку, за одним рассказом пишет другой, и так всю жизнь. А Треплев прокукарекал на рассвете — и замолк. А жизнь, с добром и злом, длинная-предлинная. Дыхания должно хватить на всю дистанцию. Свобода, воспринятая лишь как возможность прокукарекать, печальна. Выясняется, что такой свободы никто не хотел. Хотели, как и прежде, биться о стену головой, рыдать, что не пропускают мысль. Так за что же мы целые десятилетия ратовали?
Юрий Кувалдин родился в 1946 году в Москве. Автор книг прозы "Улица Мандельштама", "Философия печали", "Так говорил Заратустра" и других работ. Основатель журнала "Наша улица".
У немцев есть интересная пословица: "Кто не слушает родителей в молодости, тот будет слушать палача в старости". Но что такое молодость? В каком возресте следует прислушиваться к назиданиям родителей? Оказывается, мы начинаем понимать наставления (и, следовательно, подвержены воспитательному воздействию) уже на 20 неделе существования. Нет, не после фактического появления на свет, рождения, а за несколько месяцев до этого.
Развиваясь в материнской утробе, мы не просто физиологически реагируем на физические изменения, воздействие, не только "моторно" соглашаемся или противимся. Главное (предвидим пристальное внимание, а может быть, и возмущение филологов, психологов, философов, физиологов, культурологов и прочих к столь категорическому заключению), мы — понимаем слова, находясь в утробе!
К такому парадоксальному выводу пришёл доктор медицинских наук, профессор Эдуард Шуберт. Результаты исследований учёного, проведённых им в магаданском Северном международном университете, свидетельствуют, что формирование северянина следует начинать во внутриутробный (пренатальный, дородовой) период. По мнению учёного, только так можно получить человека, не стремящегося убежать с Севера, любящего суровый край, способного не только выжить в жестоких условиях, но и, как говорили раньше преобразовать действительность себе во благо, при этом, впрочем, сначала преобразовав (обрезовываясь, дорастая до Образа) самого себя. "Популяция северян" — сегодня это не медико-антропо-генетическая" фантастика!
— Эдуард Евгеньевич, вы утверждаете, что процесс воспитания должен начинаться в пренатальный период?
— Совершенно верно. Онтогенез, биологический процесс развития организма от зарождения до окончания жизни, в большей степени сегодня изучет как периоды, связанные с развитием индивида после появления на свет. А как же предыдущее время жизни?
Президент Французской национальной Ассоциации пренатального воспитания Андрэ Бертин справедливо восклицает в своём исследовании "Воспитание в утробе матери, или Рассказ об упущенных возможностях" (М., 1992): "Ведь новорождённый уже прожил 9 месяцев, которые в значительной степени сформировали базу для его дальнейшего развития!"
Попытаюсь развить эту мысль. Внутриутробный онтогенез имеет свои периоды. Центральная нервная система готова к восприятию социальной информации к 140-141 дню развития новой жизни в материнском чреве! Именно с этого времени необходимо активно социализировать (воспитывать с прицелом на будущую функцию человека в обществе) зародившуюся личность (кстати, это не противоречит современным теориям личности). К сожалению, мы упускаем этот период.
— Какими способами можно осуществить внутриутробное воспитание? Насколько это вообще реально?
— Более чем реально. Главный способ — воздействие словом.
— Словом? Вы имеете в виду речь? Неужели зародыш в утробе понимает её значение?
— Вторая сигнальная система (в данном случае — способность понимать слова) начинает развиваться именно в указанный период. Это как раз то время, когда смысловое содержание слова, речи вызывает у зародыша своеобразную реакцию (в отличие от чисто "материального воплощения" речи: тональности, громкости, мелодики, темпа, тембра и так далее). В дальнейшем это проявляется в развивающемся родившемся человеке, который воспринимает мир на 60 процентов "внешними" словами, знаками и на 40 процентов — социальной расшифровкой этих знаков.
В принципе это и есть основа образования и воспитания, заложенная в человеке от природы. Вновь сошлюсь на А.Бертин: "После рождения ребёнка процесс его воспитания характеризуется последовательными этапами: впитывание информации, подражание и личный опыт". Заметим, после рождения первой стадией является также потребление информации. Через Слово! Без внутриутробного воспитания, подготовки восприятию слова в "новом свете" здесь не обойтись.
— Кстати, о "свете". До рождения ребёнок находится в полной темноте?
— Да. Его восприятию доступен лишь слабый оранжевый свет или розово-красный при освещении живота матери. Тем большее значение приобретает слово.
— Но ведь находясь в тёмной утробе, 4-5-месячное существо не может ассоциировать слова с действительностью. С предметами быта, к примеру. Зародыш же просто их не видит!
— Верно. И судя по всему — не слышит (в доступном нам понимании этого слова).
— А как в таком случае происходит накопление им информации? Как вообще тогда воспитчывать в утробе?
— До рождения ребёнок чувствует слово, которое есть для него набор импульсов, превращающихся в символы, коды. Зародыш приспосабливается к ним, трактует их в зависимости от реакции (ментальности обмена, биохимического состояния в утробе) матери, "первой земной вселенной ребёнка".
— Следовательно, если я правильно вас понял: слово понимает не зародыш, а мать?
— Не совсем так. Мать является "поставщиком информации", а воспринимает её сам зародыш. Это принципиально! Реакция матери становится посредником между комплексным значением слова, его семиотикой, и внутриутробным развивающимся организмом, его самостоятельным восприятием значения слова.
— Это, видимо, связано с материнскими гормональными изменениями, которые способно вызвать слово?
— Да, однозначно. Мать реагирует на слово. Это связано, к примеру, с выделением адреналина. Для ребёнка в утробе — это информация: слово, превращённое в материю. Нервная и эндокринная системы плода, в свою очередь, как мы уже сказали, на 20-й неделе способны самостоятельно реагировать на данную информацию.
— Следовательно, внутриутробный организм, напрямую связанный и зависимый от матери, не является её "частью тела", как рука или нога, которые тоже воспринимают информацию (и не только, замечу, механическую: тепло, холод, прикосновение)...
— Конечно, речь идёт о двух самостоятельных в смысле анализа информации жизнях: матери и маленьком человеке. Более того — о двух личностях, отвечающих на психолингвистические параметры слова! Именно поэтому мы и рассматриваем мать как основного воспитателя ребёнка в пренатальный период.
— Мать может предопределить, точнее — сформировать при помощи словесного воспитания необходимый её тип будущей человека уже во внутриутробный период, предопределить профессию, место жительства, здоровье будущих сына или дочери?
— Не только может, но и обязана сделать это.
— Как это делали женщины в Древнем Китае, где существовали пренатальные клиники. Будущие матери проводили период беременности в покое и красоте...
— Не только в Китае. Практически все древние учения предполагают уединение, мерное, доброе, беспроблемное, спокойное общество матери, родителей, родственников с будущим человеком. Установление контакта (с элементами воспитания!) с плодом во имя будущих социальных отношений является нормой для многих религий, медицинских систем, берущих истоки в глубокой древности. Здесь мы не новаторы, а Иваны, родства не помнящие.
Не могу не сказать, что у нас сегодня все заботы и до, и после рождения человека падают преимущественно на мать, изношенную, простите, бедную русскую бабу. Я не говорю уже о быте. Разве это правильно?
— Эдуард Евгеньевич, выходит — "бытие определяет сознание"?
— Скорее комплекс условий предопределяет всю нашу жизнь. Увы, аткая банальность. Многие музыканты, литераторы, художники были в пренатальный период прямо или косвенно подвержены мощному культурному воздействию, возможно, в общественных отношениях беременной матери. А отношения эти и есть выжимка культуры, её зеркало, если хотите. Чем реньше личность будет вовлечена в этот процесс, тем активнее и плодотворнее окажется развитие. А от панка может родиться лишь панк — в этом я нисколько не сомневаюсь. Понимаете?
— Стараюсь понять. Но одно не ясно: как же всё-таки слово переходит в материальную биохимичесакую реакцию, несущую информацию. Неужели "сеятель сеет слово"? (Евангелие от Марка, гл. 4). Не могу осмыслить сам процесс перехода...
— И не старайтесь. Думаю, это и есть то недоступное пока человечеству таинство. Наука здесь, как говорят, бессильна. Но только на данный момент. Вспомните, ведь в том же Евангелие есть такие слова: "Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего не бывает потаённого, что не вышло бы наружу..." Современная медицина всё дальше уходит от религии, но... всё ближе к ней оказывается. Но давайте оставим религию. Хотите моментальный эксперимент?
— Я не против.
— Лимон... Сочный лимон...
— ...
— Какая реакция?
— Слюна, простите, пошла.
— Видимо, по такой же схеме слово превращается в материю.
— Но как это связано с внутриутробным воспитанием?
— Приведу пример. Мать вынашивает ребёнка. Приходит отец с работы и начинает ныть: "Всё плохо. Зарплату не дали. Жизнь ужасна. Просвету нет" и так далее. Какой появится ребёнок? Ясно же: раздражённый, больной, настроенный на негативное восприятие мира. Почему? Слово опечаленного отца вызвало гормональный дискомфорт в утробе, следовательно, больно отрикошетило на развивающийся плод. Это удар более сильный, чем прямое физическое воздействие (простите, удар матери в живот). В "Домострое" на это обращено особое внимание.
— Социально-экономический кризис северных регионов РФ (в частности, Магаданской области) последних лет, как я понимаю, напрямую согласаутся с проблемой внутриутробного воспиитания?
— Разумеется. Мало того что климат, питание, общее состояние здоровья магаданских матерей свидетельствуют, согласно данным наших исследований, о резком снижении репродуктивных возможностей северянок, так ещё и невнимание к пренатальным процессам, в первую очередь — процессам воспитания!
Забвение одной из рекомендаций Гиппократа: "Живи там, где родился!" и русской народной мудрости: "Где родился, там и пригодился! может привести северян к вымиранию! К исчезновению популяции северян! А ведь это люди с особым типом русской ментальности, своеобразным типом жизни! Мы можем изменить условия сущесвтования, а если это станет нам не под силу, то мы обязаны будем изменить нашу трактовку северной жизни.
Главное, на Севере можно жить, следовательно — можно жить хорошо. Качественно жить! Это мы должны донести до наших, быть может, ещё только собирающихся появиться на свет детишек.
Владислав ИВАНОВ,
наш соб. корр.
г. МАГАДАН
Не утихает шум по поводу книги "Козетта, или Время иллюзий", задуманной как продолжение романа Виктора Гюго "Отверженные".
Потомки французского классика и общество его друзей обратились в суд с целью запретить публикацию, так как она является коммерческой подделкой и нарушает целостность творческого наследия Гюго.
Все свои рисунки и рукопись Гюго завещал Национальной библиотеке. Право на уважение к его произведениям записано во французском Кодексе интеллектуальной собственности. Это моральное право, в отличие от авторского, остаётся за писателем или его наследниками навечно. Без их разрешения никто не может изменять или сокращать текст.
Автор продолжения оживил Жавера, который, как известно, утонул в Сене. И тем самым пошёл против замысла писателя, считает Пьер Гюго, его праправнук. Он решил потребовать от издателя компенсации за причинённый моральный ущерб — шестьсот тысяч долларов. Полученная сумма будет использована для защиты литературного наследия Франции, а также передана детским организациям. Таким образом, плоды от маркетинговой операции издательства "Плон" пойдут на пользу общества.
Издатель удивлён. Он признаётся, что не подумал предупредить наследников писателя о готовящейся книге. Тем более, что одно продолжение "Отверженных" уже публиковалось в США и никакой отрицательной реакции не вызвало. Но за океаном не существует такого понятия, как моральное право на литературное произведение.
Судебное решение ожидается в ближайшее время.
Лариса ОБАНИЧЕВА,
наш соб. корр.
г. ПАРИЖ,
Франция
Счастливый случай привёл меня недавно в мастерскую старинного приятеля главного художника Театра на Малой Бронной Николая Эпова. Там я, не скрою, более всего интересовался раритетами пушкинских времён. Книги и альбомы в золочёных переплётах, расписные веера, инкрустированные трости смотрелись отнюдь не лавкой древностей. Они вдруг представились мне важнейшей частицей российской истории. Без них — это отлично понимал и хозяин мастерской — был бы немыслим ни один добротный спектакль о России начала XIX века, когда жил и творил наш национальный гений.
— А не хочешь ли увидеть пистолеты, на которых Пушкин дрался с Дантесом? — спросил меня Николай Николаевич.
— Пистолеты системы "лепаж"? Конечно, хочу!
— Тогда изволь! — И гостеприимный хозяин направил на меня ствол старинного оружия, которым пользовались двести лет назад при выяснении вопросов дворянской чести.
Я, разумеется, знал, что пистолет не заряжен. И всё же что-то дрогнуло во мне: прямо в мою душу глянул чёрный, будто лакированный, зияющий ствол. В эту минуту я понял: каким же мужеством и бесстрашием, каким великим сердцем обладал наш поэт. Там, на Чёрной речке, среди белых снегов России, стрелялся философ и мудрец.
— Он жил как эпикуреец, а принял смерть как стоик, — подтвердил мою догадку мой добрый собеседник.
Но еще одна мысль с далёких времён запала в мою душу, я теперь все яснее начинаю понимать... дуэль была не одна. Да, конечно, чисто физический поединок вёлся с корнетом гвардии Жоржем-Шарлем Дантесом. Но одновременно у Пушкина был куда более важный духовный поединок с другим французом — Мари-Франсуа Вольтером. Мне кажется, что в тот морозный день в январе 1837 года Пушкин швырнул перчатку сразу двум безбожникам. И о том, что это жестокое противостояние всё же было, говорят простые и ясные строки, написанные поэтом перед смертью:
Ещё в ребячестве, бессмысленный и злой,
Я встретил старика с плешивой головой,
С очами быстрыми, зерцалом мысли зыбкой,
С устами, сжатыми наморщенной улыбкой.
...У Пушкина до столкновения с Дантесом было три дуэли, и все — с русскими людьми (точнее, с россиянами), и все — по пустякам. Разумеется, ни у кого из дуэлянтов и в мыслях не было всерьёз целиться в молодую надежду России. Был, правда, среди них очень опасный соперник — Фёдор Иванович Толстой (Американец), схватка с которым казалась неизбежной. Пушкин, находясь в ссылке на юге за вольнодумные стихи, постоянно готовился к поединку с первым дуэлянтом России. Поэт даже научился класть пулю в пулю с двадцати шагов. Но после окончания ссылки вместо дуэли состоялась свадьба Пушкина с первой красавицей России Натальей Николаевной Гончаровой, сватом к которой поехал помирившийся с поэтом Толстой-Американец.
Если рассуждать спокойно, с позиции военного человека, то у дрянного офицеришки Дантеса, занимавшегося волокитством и попойками, возможности уцелеть на дуэли с Пушкиным не было никакой. Не случайно в день поединка, 27 января 1837 года, Дантесов "голубой папаша" барон Якоб-Теодор-Борхард-Анна ван Геккерн трясся от страха за своё распутное чадо, сидя в собственной карете за версту от Чёрной речки. Умный нидерландский дипломат понимал, что всё складывается против его питомца и любовника. Силы стрелявшихся были слишком неравны. Куда более достойного соперника обрёл Пушкин в лице Вольтера, писателя, философа, историка эпохи Просвещения. Слово "вольтерьянство" подразумевалось юным Пушкиным как синоним понятию "вольнодумство". Автор "Кандида" и "Орлеанской девственницы", наделённый разящим саркастическим умом, подверг жестокому осмеянию церковные авторитеты. Недаром на родине Вольтера, призывавшего "раздавить гадину" (то есть Церковь), прозвали дьяволом во плоти. Трудно сказать, разделял ли юный Пушкин философию безбожника-француза, но он находил в его книгах увлекательного и остроумного собеседника, открывал новые сферы познания, новые миры. Этот искус поэта был сродни искушению Адама, сорвавшего яблоко с древа Познания. Сразу же по выходе из Лицея Александр начал переводить поэму "Орлеанская девственница". Похождения Вольтеровой Иоанны д'Арк, непрестанно попадавшей в двусмысленное положение, оказавшейся вовсе не святой и, возможно, не девой, возбуждали пылкое воображение гениального переводчика:
Я не рождён святыню славословить,
Мой слабый глас не взыдет до небес...
И тут, как говорится, Пушкина бес попутал. Вместо того, чтобы перекладывать с французского на русский тысячи строф, юный и неокрепший духом поэт решил написать собственную богохульную поэму — "Гавриилиаду":
Воистину еврейки молодой
Мне дорого душевное спасенье...
Желание сравняться с "дьяволом во плоти" завело Александра слишком далеко. Вот когда им был получен удар отравленной Вольтеровой рапирой. Позже Пушкин приходил в ярость при одном только упоминании о "Гавриилиаде". Он даже собирал и сжигал её списки: всё сжечь не удалось. В своих показаниях следственной комиссии по поводу списка "Гавриилиады", найденного у штабс-капитана М.Митькова, поэт писал: "Рукопись ходила между офицерами Гусарского полку, но от кого из них именно я достал оную, я никак не упомню. Мой же список сжег я, вероятно, в 20-м году. Осмеливаюсь прибавить, что ни в одном из моих сочинений, даже из тех, в коих я наиболее раскаиваюсь, нет следов духа безверия или кощунства над религиею. Тем прискорбнее для меня мнение, приписывающее мне произведение столь жалкое и постыдное". Убеждён, что рукой поэта двигало не желание как-нибудь выкрутиться. В пушкинских словах есть искренняя самооценка ("произведение жалкое и постыдное"); есть здесь и программа творчества на будущее, в котором нет больше "духа безверия или кощунства над религиею". Царю же Пушкин признался во всём.
Имя Вольтера не раз мелькает в поздних пушкинских письмах и произведениях. Но от былого пиетета не осталось и следа. Нет, старик с плешивой головой не восторгал больше Александра Сергеевича. Да и что можно было ждать от человека, чья проповедь безбожия вела людей неустойчивых и легкомысленных к потере нравственных идеалов. Теперь Пушкин критиковал кумира своей юности. "Вольтер, во всё течение долгой своей жизни, никогда не умел сохранить своего собственного достоинства... Наперсник государей, идол Европы, первый писатель своего века, предводитель умов и современного мнения, Вольтер и в старости не привлекал уважения к своим сединам: лавры, их покрывающие, были обрызганы грязью... Он не имел самоуважения и не чувствовал необходимости в уважении людей" ("Современник", N 3).
Дело, разумеется, не в возникшем вдруг раздражении против великого писателя, умершего более чем за двадцать лет до рождения Александра Сергеевича. Просто у Пушкина в 30-е годы сложились новые нравственные ориентиры. Чтобы лучше понять искания пушкинского духа, стоит внимательнее перечитать его статью "Собрание сочинений Георгия Конисского, архиепископа Белоруссии" ("Современник", N 1). Смысл её отнюдь не в оценках полузабытого ныне религиозного писателя конца XVIII века. Нам интересен прежде всего слишком не случайный отбор фрагментов из сочинений Конисского, мысли которого оказались созвучными тогдашнему мироощущению поэта: "Нераскаявшийся грешник есть новый распинатель Христа"; "Радость духовная есть радость вечная; она не умаляется в бедах, не кончается при смерти; но переходит по ту сторону гроба"; "Одни яко пшеница, другие яко плевелы ожидают серпов ангельских". Для нас, пожалуй, особенно важна следующая цитата: "В нынешних богоборных сонмищах атеистов и натуралистов, в главных гнёздах их, во Франции и Англии, нашёлся хотя один ревнитель, который за безбожие своё на муки дерзнул?" Нет, Вольтер — так подразумевал автор статьи — на подобное никогда бы не дерзнул...
Одна из поздних статей Пушкина "Последний из свойственников Иоанны д'Арк" была опубликована уже после смерти поэта. Тема статьи — дуэль; человек, к которому она полемически обращена, — Вольтер. Автор даже пошёл на литературную мистификацию, выдавая своё оригинальное произведение за перевод из английского журнала, чтобы придать почти документальную достоверность истории несостоявшейся дуэли престарелого, сильно перетрусившего Вольтера с потомком Орлеанской девы. Все это — чисто пушкинская выдумка, имеющая под собой нравственное основание. Время завершило свой круг. И Пушкин вступился за святую деву Франции, с которой слишком непочтительно обошёлся её соотечественник. "Итак, прошу вас, милостивый государь, дать мне знать о месте и времени, так же и об оружии, вами избираемом для немедленного окончания сего дела" ("Современник", N 5). Вот слова из той статьи, которые по тональности и мысли перекликаются с запиской поэта Геккерну. А по сути это — вызов Пушкина Вольтеру, посланный через десятилетия.
В одном из лучших своих исследований "Опыт реконструкции пушкинского сюжета об Иисусе" профессор из Тарту Юрий Лотман приходит к удивительным выводам. Учёный доказывает, что перед смертью поэт вплотную подошёл к осуществлению грандиозного замысла — трилогии о трёх чашах. Её сюжет должен был строиться вокруг трех пиров: Клеопатры (известные читателям "Египетские ночи"); Петрония (начало повести из римской жизни, известный отрывок "Цезарь путешествовал"); Христа (долго вынашиваемая, но так и не осуществлённая пушкинская вещь "Тайная вечеря"). "Существенно, — пишет Лотман, — что и в египетском, и в римском, и в христианском эпизодах речь идёт о смерти, по существу, добровольно избранной и одновременно жертвенной". Осуществив подобный замысел, Пушкин, безусловно, поднялся бы на новую, высочайшую ступень поэтической, философской, религиозной мысли. Образ чаши жизни, чаши наслаждения, чаши страдания не покидал его никогда. Замысел не был доведён до конца: поэту слишком рано пришлось испить чашу смерти...
— Всё-таки жаль, что Пушкин не написал "Тайной вечери", — вздохнул в конце нашей встречи хозяин мастерской Николай Николаевич. — Без неё пропало очень важное звено человеческой культуры.
— Всё было в воле Господней... Не мог один и тот же человек быть автором "Гавриилиады" и "Тайной вечери"...
— Нет! В этой дуэли, в этой смерти было слишком много несправедливого! — воскликнул Николай Николаевич, отбрасывая в сторону пистолет "лепаж". — Стреляться с французом на французских пистолетах — ужасная ошибка! То ли дело немецкие "кухенрейтеры": порохом нос не опалишь, да и пулю всадишь наверняка. Не пистолет — а просто моё почтение!
Владимир КЛИМЕНКО
Помните печально знаменитое "Нет человека — нет проблем", то есть применительно к нашему случаю: уехал человек — и привет, пусть сам себе помогает. Нечто подобное происходит и в Дагестане, где мигранты, нынешние и будущие, чувствуют себя людьми второго сорта. По данным общественных организаций, число беженцев и вынужденных переселенцев в республике — около двадцати тысяч человек. По официальным же данным, на 1 января 2001 года их 9276 человек. Это значит, что более 10 тысяч человек (то есть разница между первой и второй цифрой) не живут, а выживают. Судьба "незабытых", то есть имеющих статус вынужденного переселенца и беженца, так же незавидна. Грубо нарушаются их гражданские, имущественные права, оскорбляется человеческое достоинство. Каждое второе обращение в общественную юридическую приёмную, действующую при Региональной благотворительной общественной организации помощи беженцам и вынужденным переселенцам "Набат", связано именно с миграционной службой республики или её подразделениями на местах. Отсутствие гласности в работе, факты волокиты при решении вопросов мигрантов, унижение вынужденных переселенцев — таков фон, на котором зачастую разворачиваются действия, полные холодного расчёта и равнодушия одних и неслыханных страданий, слёз, отчаянных и униженных просьб других. Думаю, не трудно догадаться, кто первые, кто последние.
Проблем, касающихся вынужденных переселенцев, в обществе накопилось великое множество. Государственным структурам зачастую их решение не под силу. Причины разные. И объективные (плохое финансирование, например), и субъективные, о которых вскользь сказано выше.
На помощь беженцам и вынужденным переселенцам (а значит, и государству) приходят общественные благотворительные организации, которые зачастую становятся последней надеждой для "унесённых ветром" соотечественников, заслоном на пути чиновничьего произвола.
3 — 4 апреля в Махачкале пройдёт конференция на тему "Пути решения проблем беженцев и вынужденных переселенцев в Дагестане". Её целью является консолидация усилий общественных организаций, органов власти, СМИ в решении жгучих проблем мигрантов. Ожидается участие в её работе руководителей "Форума переселенческих организаций России", объединяющего 252 общественные организации, представителей ряда международных, а также правозащитных организаций.
Записки, которые ниже предлагаются вниманию, лишь на первый взгляд кажутся не имеющими прямого отношения к теме предстоящей конференции. Это не так. Тем, кто не от хорошей жизни уже был вынужден покинуть Дагестан, впрочем, как и потенциальным мигрантам, кому статус беженца или вынужденного переселенца вовсе "не светит", никакая защита их интересов не гарантирована.
...Когда-то я жил в доме на пересечении махачкалинских улиц Мира и 26 Бакинских комиссаров. Была у нас такая традиция — по вечерам соседи выходили в ухоженный дворик, накрывали стол, пили чай, играли в шахматы, домино, рассказывали смешные истории, делились свежими новостями. Душой нашей дружной компании была тётя Нина — умный, добрый человек, прекрасная хозяйка, мать двоих детей. Прошло 6 — 7 лет. Тётя Нина уехала с мужем и детьми в Краснодарский край. Следом — ещё несколько русских семей.
С тех пор многое изменилось, даже названия улиц: Мира стала Аскерханова, 26 Бакинских комиссаров — Ярагского. Квартиры на первых этажах превратились в магазины, аптеки и т.д., выветрился дух прежних братских взаимоотношений — ему на смену пришли предприимчивость, расчёт. Редко встретишь и старых знакомых из того двора — "одних уж нет, а те далече..."
Между тем во многих регионах России мигрантов не особо ждут. Слово "понаехали" режет слух. Но я не про это. Я про Дагестан, про дагестанское лицемерие. Другого точного слова, характеризующего состояние нашего больного общества, привыкшего жить во лжи, не подберёшь. Из Дагестана уезжают русские. С обидой, болью, тоской, неуверенностью в завтрашнем дне. Уезжают от безысходности, от страха за жизнь свою и близких, уезжают, не веря в хрупкий мир в республике, в то, что будет дан отпор религиозным экстремистам или просто авантюристам, жаждущим власти. И голос муэдзина, призывающий правоверных к молитве, вряд ли звучит в сердцах сидящих на чемоданах людей как призыв опомниться и успокоиться...
В прошлом году из Дагестана уехало 1291 человек. Отрицательное сальдо — 3026 человек.
По переписи населения 1989 года удельный вес русских составлял 9,21%, на первое января 2001 года — 5,6%. Два года назад, то есть в 1999 году, 5262 русских уехали из республики. Отрицательное сальдо — 3832 человека.
В последние 5 — 6 лет в республике число руководителей разных уровней русской национальности сократилось в 1,5 раза. Это приводит к тому, что новые руководители нерусской национальности зачастую расставляют на различных должностях в том или ином министерстве или вузе своих земляков, а порой и родственников.
Понимая, что продолжающийся отток русских бьёт по престижу республики в глазах федеральных властей (при том, что на 85 — 90% бюджет республики дотационный), время от времени праительство принимает меры и решения, направленные на исправление ситуации. Создана и работает правительственная комиссия РД по проблемам русскоязычного населения. В какой-то мере удалось переломить негативную ситуацию, но полностью остановить отток русских из республики не удаётся. На них пока не действуют обещания решить кадровые вопросы, гарантировать места в вузах детям из русских семей и так далее. Зато каждое сообщение из сводок МВД действует на потенциальных мигрантов как катализатор. И им есть о чём задуматься.
На оперативном учёте в органах внутренних дел находятся 2538 активных приверженцев религиозно-экстремистского течения "ваххабизм". У населения за прошлый год изъято 542 единицы огнестрельного оружия, в числе которых — пистолеты, пулемёты, автоматы, зенитно-ракетные комплексы, взрывчатые вещества. Число зарегистрированных преступлений только в Махачкале выросло по сравнению с 1999 годом на 18,7%, больше зарегистрировано за тот же период преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотиков.
В отношении русских в прошлом году, по данным МВД республики, совершено 633 преступления, а в 1999 году — 722. Далёк от мысли, что сами русские сплошь и рядом ангелы во плоти. За аналогичный период ими совершено, соответственно, 873 и 858 преступлений. Половина из них — в Махачкле. Таков криминальный фон, влияющий на отток русских, на настроения потенциальных мигрантов.
Есть факты, когда в адрес русских поступают прямые угрозы, направленные на вытеснение их из республики. Во многих общеобразовательных школах дети из русских семей чувствуют себя абсолютно не защищёнными от нападок и давления товарищей по учёбе. Но латентная, то есть скрытая от учёта, преступность (многие русские вообще из страха не заявляют в милицию о таких фактах) гораздо опаснее. Так какой здравомыслящий человек в этих условиях не будет предпринимать упреждающие действия? И предпринимают, в панике убегая из республики.
Другой пример. Каждая переименованная в Махачкале и других городах улица — тоже урок русским дагестанцам, свидетельство лицемерия властей. Я насчитал только в столице республики более 30 бывших русских названий улиц, в том числе и те, которые в своё время были названы именами русских просветителей, мыслителей, революционеров, писателей, поэтов. Чем, спрашиватеся, провинились перед дагестанцами Чернышевский или Гоголь, многие другие классики и исторические личности? А ведь сколько недовольства (и справедливого недовольства!) проявили мы, дагестанцы, когда в своё время город Гаджиево в Мурманской области переименовали в город Скалистый! Где же наша последовательность, где присущее горцам стремление к справедливости? Разве теперь мы вправе издеваться над исторической памятью общества?
Как это понимать, когда мы к месту и не к месту заявляем о нашем духовном и политическом единстве, родстве с Россией и тут же исподтишка, воровато плюём в это же родство и единство? Почему молчат крупные поэты, к кому известность пришла во многом благодаря русскому языку? Горько сознавать, но факт — некоторые переименования происходят с благословления членов почтенного Совета старейшин республики. Может, они рассчитывают, что "в том строю есть промежуток малый" и, если не улица, то хоть переулок достанется и им? Всё может быть.
Не хочу много писать об экономических причинах оттока русских из Дагестана. Основу дагестанской экономики, особенно машиностроения, заложили специалисты из России. В основном, промышленные предприятия были ориентированы на выпуск продукции для нужд обороны (до 80%), на них работали тысячи русских людей. В 90-е годы большая их часть осталась без работы из-за сокращения военных заказов. Напомню также, что Россия всегда спешила на помощь республике после стихийных бедствий. Делается это и сегодня. Но Дагестан, несмотря на предпринимаемые усилия, продолжает оставаться одним из самых неблагополучных в экономическом отношении регионов страны.
Надежды, что очень скоро республика возродится, мало. Скорее поднимутся дворцы очередных "новых дагестанцев", чем заработают на полную мощь заводы и фабрики.
Грустно. И обидно. Обидно оттого, что власть вроде бы хочет, но не может делать, как хочет. Общество, пожалуй, и не хочет, и не может. Оно устало от несбывшихся надежд, от собственной беспомощности, неорганизованности, рыхлости. Равнодушие разъедает его.
Для русских, уезжающих из республики, может послужить слабым утешением то, что не только они вынуждены покидать республику. Братьев по несчастью много и среди других дагестанцев. Так, в прошлом году из Дагестана уехали 7369 человек разных национальностей. Правда, примерно столько же и вернулось в республику...
Но это тема для другого разговора.
Алюсет АЗИЗХАНОВ,
председатель Региональной благотворительной общественной организации
помощи беженцам и вынужденным переселенцам "Набат"
