Материалы по номерам

Результаты поиска:

Запрос: год - 2014, номер - 48

Дети Деркулова

Рубрика в газете: , № 2014/48, 23.02.2015
У литературных героев, конечно же, есть дети. Не в сюжетном, а в метафизическом смысле. Вышедшие из характера, поступков и самой сути персонажа.

АРТ ЕМ ЕВОЙ

Рубрика в газете: , № 2014/48, 23.02.2015
Хорошая и в чём-то неожиданно литературная штука – полиэтиленовая упаковка для книги. Гарантия некая – не пылится, не пачкается, страницы не лохматятся

Дискриминация по жанровому признаку

Рубрика в газете: , № 2014/48, 23.02.2015
Не так давно комитет по печати и телерадиовещанию в Тульской области возглавила некто Оксана Коляскина. Первым распоряжением молодой чиновницы

Народ и эту реформу одолеет

Рубрика в газете: , № 2014/48, 23.02.2015
Две книги Сергея Минина воспринимаются при чтении как оперативный отклик публициста на социальною ситуацию, особенно сборник рассказов «Бильярды и гробы»

Год без Панкратова

Рубрика в газете: , № 2014/48, 23.02.2015
Прожит год без Юрия Ивановича Панкратова. Без человека. Но не без Поэта. Уход одного немилосердно разделяет их органическое единство. Тут выживает сильнейший.

Тайна романа с постскриптумом

Рубрика в газете: , № 2014/48, 23.02.2015
Эзотерические, философские, горестные и радостные, бунтарские и конформистские, 70-е годы прошлого века разворачиваются перед взором читателя в книге Нины Пушковой

Побеждать можно только с верой

Рубрика в газете: , № 2014/48, 23.02.2015
Его называют человеком-легендой, о нём пишут книги и снимают в кино. Многие знают его как «Последнего императора» и одного из самых выдающихся спортсменов в истории смешанных единоборств.

В ПРОКЛЯТЫЕ ЛИХИЕ

Рубрика в газете: , № 2014/48, 23.02.2015

«Литературная Россия» в конце восьмидесятых годов – начала девяностых прошлого века была, вне всякого сомнения, флагманом национальной журналистики России. Таковой её сделал потрясающий коллектив редакторов и авторов, который собрал вокруг себя великий редактор газеты в лихие русские годы Эрнст Иванович Сафонов. Именно ему удалось сделать газету не просто известной, но газетой влиятельной и одной из лучших в то время. В одном боевом окопе с «Литературной Россией» находились газета «Московский литератор», чуть позже «День», журналы «Наш современник», «Молодая гвардия» и «Москва».

Годы, в которые сражалась сафоновская «ЛитРоссия», были годами чудовищной травли всего русского, когда само слово «русский» находилось под жёстким запретом, когда только за то, что писатели России, возвышавшие свой голос в защиту национальной культуры, именовались пятой колонной красно-коричневыми. Это был откровенный донос властям от демократической фронды, которая почему-то стала считать себя ещё и элитой России. В разряд фашистов попали и классики литературы и авторы «Литературной России» – Валентин Распутин, Василий Белов, Виктор Астафьев, Вадим Кожинов и другие замечательные писатели. 

Те годы были годами вакханалии так называемых «демократов», демшизы, которая усиленно готовила и взращивала новую революцию в нашей стране, благополучно совершившуюся в 1991 году под улюлюкания и восторги Запада. Всякого рода деятели «культуры» ринулись отказываться от своего коммунистического прошлого. Режиссёр Захаров, например, храбро и мужественно сжёг перед камерой свой некогда дорогой его театрально-кинематографическому сердцу партбилет. А журналист Молчанов, кривляясь перед камерами, приехал в кабинет Александра Андреевича Проханова, легендарного редактора легендарной газеты «День» и, повесив на стенку портрет Гитлера, снял это для своей манерной передачи «До и после полуночи». Время августа 1991 года было коллекционным временем проявления самой разнообразной подлости, низости и пошлости со стороны тогдашних «демократов», которые благополучно получили за свою подлость и низость на съедение огромную страну. Противно вспоминать это время, честное слово.

Патриотические издания выходили тогда мизерными по сравнению с «демократическими» СМИ тиражами, поэтому воевать в этой, как теперь говорят, информационной войне против демократической орды в печатных и электронных СМИ было делом заведомо проигрышным. Но «ЛитРоссия» воевала, сражалась, требовала от Горбачёва увеличения тиражей патриотической печати, что было, естественно, бесполезным.

То, что сейчас говорится с высоких трибун, чему посвящают целые передачи по телевидению, снимают художественные и документальные фильмы, пишут в газетах, ещё недавно поливавших грязью русских людей и русскую культуру, «Литературная Россия» писала ещё двадцать пять лет назад. А, значит, труд, упорство и гражданское мужество Эрнста Ивановича Сафонова, коллектива редакции и авторов «ЛитРоссии» не пропали даром. Капельки честных и правдивых слов сточили камень. Нужно только, чтобы помнили о том, кто был у истоков той идеологии, которую сегодня пытаются развить в современной России.

Я пришёл в газету ещё студентом факультета журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова. Свою встречу с Эрнстом Ивановичем я помню до сих пор довольно чётко. Для меня, студента Университета, работать в такой газете было не просто почётно, мне казалось тогда, что ничего выше, важнее и серьёзнее этой работы быть не может. Я стал трудиться в отделе Общественной жизни, который возглавлял замечательный человек, редактор, журналист и писатель Вячеслав Юрьевич Сухнев. Он стал для меня крёстным отцом в моей специальности. Это была не просто работа, это было горение. За короткий срок я объехал множество городов и писал на самые злободневные для того дня темы. Наш отдел был небольшим. В нём работал и ещё один замечательный человек, журналист, писатель и поэт Глеб Михайлович Кузьмин. Глеб, собственно, и привёл меня в газету. Тогда он тоже ещё был студентом журфака МГУ. Нужно сказать, что Кузьмин был необыкновенно талантливым человеком. Его репортажи уже тогда, в начале его творческого пути производили фурор. В те годы он ещё не раскрывал себя как поэта, хотя поэзия была для него делом жизни. Он умер уже давно, и смерть его была такой чудовищно характерной для русского интеллигента в годы постылых перемен. Глеб Михайлович был человеком необыкновенно нежной, тонкой и глубокой души, человеком острого ума и безупречной честности и чести, и он просто не смог пережить время, которое ему досталось. Глеб Кузьмин оставался предан газете ещё многие годы и, я уверен, работал бы в ней всю жизнь, если бы не законы жанра и другие объективные и субъективные причины, которые не позволили газете остаться в медиапространстве на заданной Сафоновым высоте. Но об этом позже.

Чтобы описать то значение, которое тогда имела в обществе газета «Литературная Россия», я приведу лишь два эпизода. В первую свою командировку я отправился в Петербург на съезд вновь образованной партии. Этой партии сегодня уже нет, как нет на политической арене и политиков, создававших её, поэтому говорить о той партии и о тех политиках нет смысла. На съезде было много представителей разнообразных средств массовой информации, но только представитель «Литературной России» был по-настоящему интересен для участников и организаторов съезда. Меня это тогда поразило, тем более, что газета выходила не таким уж большим тиражом. Удивительным открытием было и то, что её зачитывали чуть не до дыр, передавая из рук в руки. Правда всегда востребована в обществе. Тогда, ещё начинающим журналистом, я понял, что сколько бы не врали миллионнотиражные «демократические» СМИ, сколько бы лжи не вливали в умы и души наших граждан, люди жадно ищут правду, ищут живое слово. Даже и в той омерзительной обстановке демовакханалии пятой колонны и откровенных воров (о чём мы узнаем сполна несколько позже), деятельность «Литературной России», столь раздражавшая демшизу, была чрезвычайно востребованной.

Другой эпизод был связан с пресс-конференцией одного из руководителей оборонного ведомства СССР. На пресс-конференции присутствовали пара-тройка десятков демизданий и лишь один представитель патриотической печати. Нужно было видеть, с каким презрением и холодностью общался с демократами генерал, и с каким удовольствием, уважением и обстоятельностью он отвечал на мои вопросы! Это было легко объяснить: «Литературная Россия» тогда была, наверное, единственной крупной газетой (газеты «День» ещё не было), которая защищала Советскую армию и флот от демоколонны, которая, визжа от ненависти, лила с подконтрольных ей изданий реки грязи на нашу армию, генералитет и офицерский состав. Сейчас, спустя двадцать пять лет становится ясным, что было бы с Россией сегодня, не сохрани мы свою армию, не сбереги мы своего ядерного потенциала, который «демократы» требовали уничтожить, приводя кучу аргументов, главным из которых был тот, что врагов-де у нас больше нет, а родная им Америка и вовсе главный друг и братский народ. Эта пресс-конференция произвела на меня большое впечатление, поскольку я ясно увидел, что в информационном поле у нашей армии, главного гаранта нашей свободы и самой жизни, совсем нет поддержки, кроме патриотической печати, которой было катастрофически мало.

«Литературная Россия» стояла у истоков воссоздания Храма Христа Спасителя. Инициированный знаменитым писателем Владимиром Солоухиным процесс восстановления храма получил поддержку редактора газеты и тысячи людей по всей России стали присылать деньги на строительство. Газета печатала имена жертвователей и в короткий срок была набрана достаточно большая сумма народных средств. Курировал эту работу ныне, к величайшему сожалению, покойныйЮрий Борисович Юшкин. Именно с фонда воссоздания храма и начался весь, как говорят, сыр-бор. Только потом к этому процессу подключилась и Московская мэрия во главе с Лужковым, и Патриархия, и толстые кошельки. Честно говоря, каюсь, но мне тогда эта идея казалась невыполнимой, фантастической. Тем более честь и хвала людям, которые зажглись этой мыслью, начали её воплощать и уже другие люди успешно довели до конца то, что начали делать несколько подвижников. Их дело, их бескорыстный подвиг нельзя забывать!

В октябре 1993 года, верные своей традиции доносительства и подлости, либеральные «писатели» обратились к своему кумиру и вожаку Борису Ельцину с настоятельным призывом закрыть газеты «Правда», «День» и «Литературную Россию». Это традиционное для подонков от культуры обращение известно как «Письмо сорока двух» и не являлось чем-то новым и оригинальным. С таким же письмом «либералы» обратились к Ельцину с требованием расстрелять парламент России, «раздавить гадину», как очень интеллигентно и возвышенно они выражались. Полный список этих негодяев (или, по автору: нравственных пигмеев) приводит в своей книге «Прощай, Россия» итальянский журналист и писатель Джульетто Кьеза. Автор призвал никогда не забывать их имён, как сообщников убийства сотен людей в «Белом доме». Среди подписантов этих писем были и известные и почти сегодня забытые писатели-шестидесятники. Их имена не хочется даже упоминать. Их время, к счастью, прошло, хотя на смену одним мерзавцам всегда приходят другие.

«Литературная Россия» сафоновских времён выпускала и замечательный спецвыпуск «Русский рубеж». Жаль, что подобная традиция прервалась, но на это есть свои причины, в том числе, вероятно, и финансовые. Однако, эти спецвыпуски были большим культурным явлением для своего времени.

«Литературная Россия» прожила за свою долгую газетную жизнь много эпох. Не желая и в малой степени обидеть или принизить роль иных редакторов, всё же нужно сказать откровенно, что золотым веком «Литературной России» были времена Эрнста Сафонова и не потому вовсе, что мне посчастливилось работать вместе с этим прекрасным человеком. Время было такое. Время, когда решалась судьба великой страны, и «ЛитРоссия» оказалась в самом пекле борьбы. И не стыдно сказать, что русские писатели в то подлое время проявили себя с наилучшей стороны. Интеллектуальное сражение, которое они вели тогда, ими выиграно сегодня. А те людишки, которые выплёскивали на них свои оскорбления, выступали с публичными доносами, разрушали Союз писателей России и «большой союз писателей», проиграли в пух и прах. И где эти люди? Где апрелевец-шестидесятник Евтушенко и ему подобные, где редактор «Огонька» Коротич? Где другие деятели демолитературы и деможурналистики? Их нет. А были ли они вообще?

Сафонов тогда занимал не просто гражданскую позицию. Он выступил, как солдат на передовой, принимая на себя всю неистовую ненависть и злость пятой колонны. Сейчас по прошествии времени, я часто вспоминаю его и думаю о нём. Думаю, насколько трудно ему было, насколько сложно было бороться в тех условиях. Он очень переживал, когда его газета, которая стала главным делом его жизни, постепенно теряла свой вес. Это был на самом деле, естественный, неизбежный процесс, закон журналистики, закон жизни любой газеты, которая, как и человек, как и любое дело, проходит свои жизненные фазы от рождения, цветения, вершины, старения и смерти. Сегодня редакторы начинают искать новые формы существования своих изданий. Кто-то «уходит» в интернет, кто-то создаёт электронные версии газет, даже интернет-телевидение, как это делают в «Завтра» и это совершенно правильно. Но тогда не было таких возможностей, не было интернета, нельзя было создать ни электронной версии, ни тем более интернет-телевидения. Начали появляться другие СМИ патриотического направления, более авангардные, более современные, «продвинутые», как говорят сегодня, более информированные, как, например, газета «Политика», редактором которой былАлександр Фоменко, так же выходец из «ЛитРоссии». До сих пор я горько сожалею, что этой газеты больше нет, а ведь она могла бы стать одной из ведущих газет страны!

Но дело, которое сделал Эрнст Иванович Сафонов не погибло, не покрылось пылью забвения, не растворилось во времени. «Литературная Россия» жива, она действует, борется, развивается. По-прежнему на её страницах печатается замечательная литература, выступают интересные и талантливые авторы. По-прежнему находит место в ней настоящая журналистика, уже умершая в глобальном российском медиапространстве. Можно только пожелать удачи и успеха нынешнему главному редактору «ЛитРоссии» Вячеславу Огрызко, пожелать идти по этому пусть и сложному, но нужному для русской литературы пути и сохранить и даже развить эту легендарную газету для нашего и медийного пространства и для культуры в целом.

Конечно, в этом кратком материале нельзя не сказать и о тех, которых помнит моё сердце. Надеюсь, другие авторы вспомнят остальных, о ком я не упомяну. Это, во-первых, те, кого уже нет с нами: Глеб Кузьмин, Владимир Блескунов, Юрий Юшкин, Павел Емелин, Борис Авсорагов.

Это и те, которые продолжают работать: Вячеслав Сухнев, Святослав Рыбас, Григорий Пятов, Николай Соловьёв, Илья Рябцев, Юрий Лощиц, Александр Фоменко, Владимир Ткаченко, Аршак Тёр-Маркарьян, Александр Егорунин. У всех по-разному сложилась жизнь, некоторые уже далеки от журналистики, но, верю, никто из них не забыл «ЛитРоссии».

За жизнь человек встречает множество людей. Кто-то уходит из памяти, кто-то остаётся, а кого-то помнишь всю жизнь. Ту газету и тот коллектив «Литературной России», боевой, талантливый, искромётный, неравнодушный к судьбе страны коллектив, сражавшийся в лихие и проклятые годы, я не забуду никогда.


Антон КУПРАЧ

ТРЕТЬЕ ПОКОЛЕНИЕ МУЖЧИН

Рубрика в газете: , № 2014/48, 23.02.2015

Так получилось, что в современной отечественной литературе очень важен поколенческий мотив. Это не классические отцы и дети. Здесь скорее вопрос о роли и ответственности каждого поколения.

Отцы – это те, на долю которых пришёл каток конца 80-х – начала 90-х. Это были люди практически состоявшиеся, с чёткой жизненной программой в существующих реалиях. Но так произошло, что тогда обесценились не только сбережения, но и жизни людей, вписанных в прежнюю систему взаимоотношений. Рушился весь мир, а вместе с ним понятный жизненный план многих. Тех, которые остались за бортом. 

Поколенческая линия выстраивается в романе Сергея Шаргунова «1993». Главный герой – перспективный инженер-электронщик Виктор Брянцев. Его жизнь вместе со страной пошла по нисходящей. Из лаборатории, где приложил руку к луноходу, перешёл мастерить приборы наведения, получал премию и грамоты, в итоге оказался в аварийной службе ремонтником. Раньше космические приборы делал, а теперь ушёл под землю, будто червяк – латает расползающуюся по швам инфраструктуру уходящей в небытие империи.

Сквозняк новых реалий пробудил в нём  интерес к политике, где он чаял искомой правды. Виктор Брянцев у Шаргунова – советский романтик, чудак в ожидании чуда. Даже работая в аварийке, он мастерит из консервных банок телескоп, чтобы смотреть на звёзды (после он взялся за изготовление самострела). С детства он бьётся над загадкой бессмертия. Бессмертие – это, в том числе, включённость в историю, в жизнь страны, когда становишься частью целого.

Виктор считал, что «без мечты никакому человеку нельзя». Собственно, мечтами жила и вся огромная страна, из которой он вышел. Мечты, простирающиеся далеко за пределы ограниченной сферы личных жизненных интересов, были её главной движущей силой.

Теперь же политика поглотила Виктора Брянцева, внесла очередной разлад в отношения с женой, они оказались по разные стороны баррикад. В поисках правды, в желании понять, что происходит, Виктор попадает на мятежные улицы Москвы октября 1993 года, где он и умирает от инсульта.

Следующее поколение – внук Пётр. Он никогда не видел своего деда, как и не знал отца – 20-летнего отморозка Егора Корнева, который сгинул после совершения «мокрого» дела. Егор – это та пустота, бесцельность, то буйство распада, в которое была ввергнута страна. Его поколение стало своеобразной ямой, Летучим Голландцем, несущим бедствия, который сам рано или поздно уйдёт в небытие.

В 2012 году 20-летний Пётр уже совершенно другой. Он ближе к своему деду, думал о нём, о его судьбе с детства. Он сохранил дедовскую фамилию. Поиск правды также приводит его на протестные акции, где он прислушивается к голосам, пытаясь услышать то, что срезонирует в его душе.

У этого поколения есть шанс преодолеть беспутье, выбраться из него. Недаром он Пётр – камень.

Первое поколение в книге Романа Сенчина «Елтышевы» – Николай Михайлович Елтышев считал, что «нужно вести себя по-человечески, исполнять свои обязанности, и за это постепенно будешь вознаграждаться». Работая в милиции, он продвигался в звании. Квартира, машина, родились два сына. До поры жизнь текла по накатанной и понятной колее, «как должно». Пока не случился сбой: «Елтышев проспал».

Это «проспал» имеет двоякий смысл. С одной стороны, он, работая в вытрезвителе, буквально проспал, и из-за этого чуть не задохнулось в камере несколько человек. После этого инцидента он был вынужден покинуть службу. Понятный уклад жизни рухнул и разбился на осколки. С другой стороны, «проспал» – это указание на то, что Елтышев не смог или не захотел раньше как-то изменить свою жизнь, свою судьбу. Жил по принципу: «Лишь бы не хуже». Поэтому любая ошибка в этом строе могла привести к катастрофе, она и случилась.

Два сына: Артём – тихий, «недоделанный». Денис – отсидел, вышел и тут же погиб в пьяной драке. Полный поколенческий провал. В итоге за один год ушли трое мужчин Елтышевых, два поколения: «нет больше семьи Елтышевых». Остался лишь внук Родион, хотя даже его бабушка не могла сердцем принять, что он – родня. Но ведь не зря в имени ребёнка отражается этот род, родня, родной. Хоть он и не знал ни своего деда, ни отца, ни фамилии, но в этом пятилетнем мальчике присутствует его род и есть надежда на его исправление, на перелом гнетущей инерции. В финале бабушка заметила, что глаза ребёнка похожи на его дядю Дениса, что он также был лидером и руководил сверстниками. Именно поколение этого пятилетнего Родиона – открытая история.

«Чего вам всем надо? Чего вы хотите?» – завершает повесть того же Романа Сенчина «Чего вы хотите?» крик 14-летней Даши, старшей дочери писателя. Девочка-подросток соприкоснулась с пустотой. Взрослые говорят, что «нету России… Точнее, людей, народа. Жизни нет…» Грустные письма приходят от её подружки из провинциального городка. Политический круговорот, усиливающееся чувство тревоги производят СМИ, новости из Интернета. Да и в рассказах папы Даша натыкается на «цепь одинаково мёртвых дней», «чёрные мысли героя» и «в каждом предложении тоска и безысходность. И обречённость». Весь этот строй пустоты, мировоззренческого нигилизма взрывает её крик в финале повести. В этом крике есть надежда на преодоление инерции.

Именно о роли поколений в новейшей истории страны и роман молодого петербуржца Дмитрия Филиппова «Я русский», который мне удалось прочитать в рукописи.

Филиппов как раз и пишет о двух поколениях, которые оказались заражёнными энергиями распада, разрушения, ставшими триумфаторами с момента распада Советского Союза: «Времени для рывка отпущено немного: два-три поколения. Если за это время общество не возьмёт себя за загривок и не вытащит из болота – всё, конец! Потому что после каждой неудачной попытки запускаются процессы деградации, и когда три попытки заканчиваются неудачей, – процессы эти становятся необратимыми. Империя стонет в агонии и рушится на глазах. С развалом Советского Союза уже два поколения доказали свою несостоятельность. Поколение моих родителей просто опустило руки, не зная, что делать в ломающейся стране. Каждый выживал сам, как мог. Моё поколение как-то подёргалось, попрыгало на месте, но рывка не вышло. Это достаточно легко понять, взглянув за окно. Осталось ещё одно поколение, последняя попытка». Родившиеся в «эпоху перемен» и после, на них нет её печати: «им тащить страну за волосы».

Герой книги – тридцатилетний Андрей Вознесенский (родился в 1982 году). Он из того поколения, которое входило в жизнь на переломе: ребёнком ещё застал Советский Союз, но взросление пришлось на новые реалии.

Его отец служил на подводной лодке на Дальнем Востоке, там родился и Андрей. В 1994 году отец вышел в отставку, семья переехала в Ленинградскую область, где глава семейства устроился инженером на ТЭЦ. После дефолта 1998 года отца сократили, а рынок, где трудилась мать – закрыли (раньше она работала при штабе диспетчером узла связи). Через месяц мама выбросилась из окна: «Боли не было – только сосущая пустота в душе. Пустота без конца и без края. Мир рухнул и разбился на тысячи осколков. Они рассеялись по этой необозримой пустыне, и стало понятно, что я всю оставшуюся жизнь буду их собирать, но так никогда и не соберу в одно целое». Это очень показательное и важное описание рассыпавшегося, развалившегося мира, разверзшейся пустоте в душе – диагноз того времени.

После смерти матери сломался отец – бывший офицер-подводник, который через некоторое время изогнутый обстоятельствами и, обретя новую семью, превратился в «сволочь и подлеца», полностью погрузился в мещанский быт, обманом выписал сына из квартиры, чтобы её разменять, а разницу себе добавить на машину.

Отец растерял прошлое, новое не нажил: «Новые предметы оказались иного масштаба, чужой эпохи. А ведь ничего уже не исправить. Это как склеить чашку: пить можно, но выглядит уродливо». Живёт в пустоте, довольствуясь миражами.

Он спрашивает сына, что не так сделал, где допустил ошибку. Отец героя, как и его поколение, попросту опустил руки, потерял волю и стал неминуемо деградировать, предав прошлое, предав любовь, предав себя.

«Спасибо за то, что в детстве я гордился тобой. Гордился силой, когда взирал на мир с высоты твоих крепких плечей. Гордился мужеством, когда втайне от тебя и от мамы доставал твои медали и цеплял их на детскую бессовестную грудь. Спасибо за честность. Спасибо за то, что учил не сдаваться. Я и сейчас не сдамся. Тебе назло. Спасибо за то, что превратился в сволочь и подлеца: теперь я буду знать, как происходит это превращение. Спасибо за всё и гори в аду!» – заключает Андрей после последней встречи с родителем. Если отец заживо погребён осколками рассыпавшегося мира, превратился в тень, то герой живёт среди этих обломков, посреди пустыни.

«Эпоха ждёт от человека подвига», – пишет автор-герой: «Но иногда случается так, что подвига не происходит. Старые герои перебиты, новые не народились или перекрасились в офис-менеджеров. Нет людей, способных твёрдо и ясно утверждать правду гуманизма. Такая эпоха считается бездарной».

Андрей Вознесенский – человек этой эпохи. Он характеризует себя «воинствующим графоманом». «Трус, алкоголик и графоман» – так в пьяной ярости бросила ему подруга. Ещё одна важная его характеристика – бездомность. Андрей сам отмечает, что у него никогда не было своего дома, своего угла. Была квартира у бабки, но та ушла в секту. Другую разменял отец и потратил деньги на новую семью. Только дом у деда в деревне, но и тот сожгли пьяные соседи. Так получилось, что со смертью матери, которую на тот свет отправил дефолт, у него больше не оказалось и семьи.

Вознесенский пытается выбраться из бездарной, безгеройной эпохи, силится преодолеть её проклятие, наполнить смыслом. Он пытается понять, объяснить её. Если его отец спрашивал, в какой момент допустил ошибку, то Андрей рассуждает, как вообще всё произошло, как сложился нынешний порядок вещей в обществе, пытается проанализировать «как такая система стала возможна». Система «вне нравственных законов человечества».

Герой говорит о «гнилости и порочной ущербности капиталистической модели построения мира.< …> Когда во главу ценностей ставится Золотой Телец, то он своим блеском оттеняет солнце». Лозунг Вознесенского: «Отобрать и поделить!» Он считает, что необходимо взорвать систему изнутри, и что «лишь одно равенство сможет спасти нас от полного вырождения и гибели, повернуть этот мир вспять, избежать падения в пропасть».

Если отец  оглушён, новые реалии расширяющейся пустыни его буквально раздавили, и он не в состоянии даже оценить ситуацию, понять её, то Андрей, также инфицированный распадом,  пусть и не обладает достаточной волей, но обрёл ощущение такта реальности. Он уже может трезво оценивать мир, видит цель. Говорит, что «нет необратимости. Каждый сам делает свой выбор».

Он понимает, что необходимо бороться с расколом общества, преодолевать его хаос и пустынность: «Это не две разных страны, не два разных народа – это расколотые надвое сердца и души, земля и вера, небо и недра, совесть и честь. Расколоты, разрублены, разъединены. Это все мы, русские, страдаем и ненавидим, совершаем подвиги и низвергаемся в подлость, страшим врагов и страшимся сами себя. И нет сил, чтобы соединить нас воедино».

История Андрея Вознесенского из романа Дмитрия Филиппова – это путь излечения болезни страны. Он преодолевал в себе гнилостные вирусы распада, шёл к очищению от них, что и произошло в финале, когда он не взял на себя грех смертоубийства. Он понял предназначение – не умножать пустоту, а преодолевать раздробленность, рознь – спасать: «И страна, вырвавшись из меня на свободу, очистилась и перестала болеть. И сам я себе казался проснувшимся, обновлённым, расхристанным и прямым. В пустоты хлынул холодный восточный ветер, выметая из души всю гниль, всю затхлость и многолетнюю пыль. Я заново, с нуля творил собственную страну, и в этом чудовищном рёве она рождалась, как птица Феникс: из пепла, черноты и безлюдья. И надо было её заселить светлыми и чистыми людьми, искусницами и богатырями. И я знал, где их взять. Всё бескрайнее, трепетное и великое пространство оживёт и спасёт меня. Как я спасал его каждый раз тысячи и тысячи лет. Такое предназначение у русского человека. Он бы и рад выбрать другое, но совесть не даёт. Значит, до тех пор, пока держится русский мир – есть надежда».

Есть надежда. Процессы распада не стали необратимыми. В своё время, когда умерла мама героя – мир рухнул и разбился на многочисленные осколки. В финале волей обстоятельств, спалив все мосты, Вознесенский едет к ней, к её могиле, тем самым вновь собирая мир из осколков.

В романе Филиппова герой не сумел сохранить главное – любовь, но он не предал её, как отец. Его любовь, его Слава, избита, изнасилована, перестала его уважать, но понесла от него ребёнка. В финале Андрей Вознесенский пропал, растворился. От него осталась лишь его история, которую, откопав на литературном сайте и отредактировав, публикует автор и ребёнок. Ребёнок его – Вознесенского и Славы, который был уже совершенно иным, чем отец и дед, которых он не знал и не узнает: «серьёзный и собранный, смышлёный, плотно сжавший губы и напрягший кулачки, готовый защитить свою мать».

Возможно, это третье поколение и станет деятельной преобразующей энергией, шансом изменить пустотную реальность, излечить её. С ним появится полноценный русский мужчина, вновь обретший и осознавший свой долг – становиться на пути пустоты и бороться с распадом, разрушением.

«Если нам не петь, то сгореть в пустоте» – строчка Бориса Гребенщикова из эпиграфа к книге наглядно иллюстрирует выбор этого мужчины. Вспомнить здесь можно и крик девочки Даши из повести Сенчина, также прорывающий пустоту.


Андрей РУДАЛЁВ, 

г. СЕВЕРОДВИНСК

Александр Дьячков. РАЗРЕКЛАМИРОВАННЫЙ ТРУП

Рубрика в газете: , № 2014/48, 23.02.2015

 

* * *

Как Сноуден залип в «Шереметьево»,

томился я в «Вацлаве Гавеле»*. 

Я прибыл, по-моему, третьего, 

а визу мне пятым проставили. 

 

Хоть Сноуден жил больше месяца, 

а я только несколько суток, 

на третьи хотелось повеситься 

от скуки и собственных шуток. 

 

Пивное мышление Чехии

её отличает от мира.

Сортиры считал для потехи я, 

нашёл девятнадцать сортиров. 

 

Но всё же доволен визитом я, 

хоть Праги не видел в зашоре. 

Что жизнь? Коридоры транзитные. 

И каждый в своём коридоре. 

 

Откуда летим – фиолетово, 

куда – волновало когда-то, 

но вот мы нашли туалеты и 

кафешки, вай-фай, банкоматы. 

 

Чтоб выспаться – кресло отдельное 

(за деньги – отдельная комната). 

Продумана даже молельная, 

откроешь – пустая и тёмная. 

 

Ну, комнатка – так, вроде офиса, 

не в тапочках там, не без тапочек. 

И литера N, вроде компаса, 

идёт через стену под лампочку. 

 

Одни на Восток перекрестятся, 

другие на Запад поклонятся... 

О, памятник политкорректности! 

Вот только никто там не молится. 

 

Кому вы несли слово Божие, 

за что вы сражались, святители? 

Хвала небесам вы не дожили 

и комнаты этой не видели. 

 

Дух стёрт, всё духовное лишнее, 

молись кому хочешь, хоть дьяволу! 

Так пей же пивко дютифришное, 

депрессия чтобы не схавала. 

 

3-4-5 августа 2013 г. (Прага)

 

 

 * * *

 

В протестантских соборах, в Брюсселе,

я нашёл по нормальной иконе.

 

Они веру почистить хотели –

стало пусто и холодно в доме.

 

И теперь возвращаться неловко,

но и дальше смешно продвигаться.

 

Что Европа? Сортир да столовка.

Пусть на фоне крутых декораций.

 

Ну, провёл ты ночь в модном борделе

или даже день в библиотеке.

 

Ну, у гида узнал о Брюсселе

«что, в каком было сделано веке?»

 

Ну, позырил, как писает мальчик

и, как девочка, – тоже позырил**.

 

Выпить пива зашёл в ресторанчик,

сам пописал в бельгийском сортире.

 

Ну, отведал потом шоколада,

мидий-устриц, брюссельской капусты...

 

А душе этой дряни не надо,

от неё только скверно и пусто.

 

Я в натуре устал в этом туре

и в автобусе сплю-представляю,

 

что я еду зимой в Верхотурье,

направляюсь к уральскому раю, –

 

в монастырь, где увижу монахов

образованных, добрых, красивых.

 

Я скажу это громко, без страха:

я увижу надежду России.

 

Настоящую нашу элиту

и богему (от Бога богему),

 

не столичных глистов-паразитов,

что по телеку видели все мы.

 

На ночную пойду литургию,

припаду к золотому Причастью.

 

О, какому великому счастью

ты открыта, слепая Россия!

 

7 августа 2013 года (Брюссель)

 

 

СИМВОЛ

Неподалёку от вокзала

стоит фигура Дон-Кихота.

Но и в Европе есть вандалы,

плебеи, панки, идиоты.

 

О, бедный рыцарь из Ламанчи,

как обошлись с тобой жестоко!

В руке оруженосца Санчи

всего лишь банка из-под сока.

 

И у тебя закрыты очи,

завязаны какой-то тряпкой.

Тут символ видеть не захочешь,

увидишь символ точный, яркий.

 

Душа и плоть Евросоюза.

Душа пути не разбирает,

а плоть, точнее скажем – пузо

всё жрёт и жрёт, и потребляет.

 

Спросил я гида, как обычно

хамя, а может быть стесняясь:

– Тут вроде ставить не логично?

Где Бельгия и кто Сервантес.

 

Но не загнал, как говорится,

своим вопросом гида в угол.

– Брюссель испанской был столицей.

Не знал? Ничё, заглянешь в Гугл.

 

Нам надо дальше продвигаться.

Водитель – немец, он уедет.

Итак, валоны и фламандцы,

король бельгийский лишь посредник...

 

Душа и плоть Евросоюза.

Душа пути не разбирает,

а плоть, точнее скажем – пузо

всё жрёт и жрёт, и потребляет.

 

9 августа 2013 года (Брюссель-Эссен)

 

 

 * * *

 

Собор Парижской Богоматери,

представь, когда-то был цветной.

Теперь он цвета серой скатерти,

причём застиранной такой.

 

Грехов огромное количество

собор сумело закоптить.

Но всё, что может католичество,

его, как зубы, отбелить.

 

Народ безграмотен, как водится,

но нынче больше, чем вчера.

...А синий цвет – цвет Богородицы,

а тёмно-бурый – цвет Петра...

 

Так уменьшается в истории,

и к чёрту гаснет благодать.

Что за святые на фронтоне я

не мог без гида разгадать.

 

Так на фиг мы достали фотики?

(Мелькают вспышки тут и там.)

Ну, образец погасшей готики

мы развезём по городам.

 

Но цвета нет – и нету памяти.

И, может быть, я слишком груб –

Собор Парижской Богоматери –

разрекламированный труп.

 

11 августа 2013 года (Париж)

 

  * * *

 

В «Армани» от «Версаче»

(в «Тарковском» от «Феллини»)

шагают по Версалю

вчерашние рабыни.

 

Вчерашние крестьянки,

врождённые плебейки.

Испанки, итальянки,

арабки и еврейки.

 

Японки, шведки, чешки,

эстонки, украинки.

У всех одни и те же

улыбки и ужимки.

 

От девочки-мальчишки

до старой страшной девы –

у всех одни мыслишки:

мы тоже королевы.

 

Другие сумки, шмотки,

косметика, цвет кожи,

но как вас там ни фоткай –

лицо одно и то же.

 

Откуда эта «липа»

в сознанье ваше въелась?

С какого прототипа

вы делаете ксерокс?

 

Когда вы так смеётесь,

что хочется помацать,

с каких незримых матриц

вы делаете оттиск?

 

Вы приравняли смело

портрет к святой иконе...

Но что мужчине делать,

который это понял?

 

12 августа 2013 года (Версаль)

 

Александр ДЬЯЧКОВ,

г. ЕКАТЕРИНБУРГ

* Ryzine – аэропорт в Праге. С 5 октября 2012 года – аэропорт им. Вацлава Гавела.

** самая известная достопримечательность Брюсселя – статуя-фонтан «Писающий мальчик». Менее известна скульптура, так же установленная в центре города, – «Писающая девочка». 

 

Александр ДЬЯЧКОВ родился в 1982 г. в Усть-Каменогорске (Казахстан). В 1995 г. семья переехала на Урал, в Екатеринбург. Окончил ЕГТИ (Екатеринбургский театральный институт) и Литинститут им. Горького в Москве. Публиковался в периодике Москвы, Санкт-Петербурга, Новосибирска и др. городов.  Живёт и работает преподавателем в Екатеринбурге.