Для стихов нужен приток воздуха вселенной

Рубрика в газете: Страна поэтов, № 2026 / 37, 18.09.2026, автор: Александр СТРОЕВ

В мае 2002 года, мы с женой (ныне доктором психологических наук и профессором РАН Вероникой Нурковой) работали каждый на своей ниве и в перерывах путешествовали по Северной Америке, где и произошла наша встреча с великим русским советским фронтовым поэтом Александром Петровичем Межировым. Эта встреча что-то перевернула в моём и нашем сознании, связанное с войной и переживанием этого огромного отрезка нашей общей отечественной истории.

По возвращении из Портленда в Сиэтл, где мы, собственно, жили, в газете «Русский Сиэтл» была опубликована статья об этой встрече.

По возвращении в Россию, на телеканале «Культура» мною был снят телевизионный спектакль «Нас не нужно жалеть» по стихам Семёна Гудзенко, где были использованы стихи Межирова в исполнении автора. Александр Петрович начитал мне 12 своих любимых и главных для него стихотворений по телефону из США в Москву.

Спустя почти уже 25 лет, на руках осталась эксклюзивная запись – «Телефонный альбом Межирова» – в наставление всем живущим.

9 мая 2009 года на радио «Русская служба Новостей» в программе «Литературная дуэль» с ведущим Максимом Замшевым (ныне главный редактор «Литературной газеты») прозвучала запись из этого «альбома» – стихотворение «Артиллерия бьёт по своим», а через несколько дней внезапно не стало Александра Петровича Межирова.

 

 

Когда воротимся мы в Портленд?

 

«Я должен сделать то, что было мне поручено.

За это ничего

При жизни на земле не будет мной получено.

Но это ничего…»

                                   (А. П. Межиров)

 

Есть в человеческой природе необъяснимая страсть – смотреть на воду, любоваться восходом и закатом солнца. Так я думал три недели назад, сидя на берегу Тихого океана в Калифорнии, провожая уходящий день. Это наполняло меня какой-то живительной силой. Океан – поистине метафизическое ощущение. Стоя на берегу, его нельзя увидеть или объять. Человеческому рассудку доступно лишь смотреть на него как на море, и сознавать, что перед тобой Океан.

Путешественник всегда знает о месте своего временного обоснования больше, чем человек оседлый, жизнь которого зачастую ограничивается привычным: из дома – на работу – домой. Есть в каждом путешественнике какой-то страх «не успеть увидеть всё, никогда больше сюда не вернуться», который гонит его и заставляет запечатлевать в своём сознании, то, что кинематографисты называют «уходящей натурой». Именно эта сила и заставила нас 16 мая 2002 года проснуться около пяти часов утра и начать собираться в длинную, скучную, монотонную дорогу, которая, однако, обещала сторицей отплатить нам, в конце концов, за всё наше усердие.

Кто такой Александр Межиров? Нас, родившихся в начале 70-х и худо-бедно знакомых с литературой, это имя сразу отсылает к плеяде фронтовых поэтов, таких как Юрий Левитанский, Семён Гудзенко, Давид Самойлов. Кто-то это имя с поэзией никак не связывает, кто-то вообще впервые его слышит. Краткий биографический словарь «Русские писатели и поэты», изданный в 2000 году в Москве, сообщает нам, что:

«Межиров Александр Петрович – поэт, переводчик. Родился 26 сентября 1921 года в Москве в семье юриста. В 18 лет будущий поэт уходит на фронт, участвует в обороне Ленинграда. После тяжёлого ранения в 1943 и длительного лечения Межирова комиссовали. В 1943-48 учится в Литературном институте им. А.М. Горького. В 1947 вышла первая книга стихов – «Дорога далека». Затем последовали сборники: «Коммунисты, вперёд!» (1950), «Возвращение» (1955), «Подкова» (1957), «Ветровое стекло» (1961), «Ладожский лёд» (1965), «Лебяжий переулок» (1968) и другие.

В 1970-е Межиров публикует сборники стихов «Недолгая встреча», «Очертания вещей» и др.; в 1980-е – «Тысяча мелочей», «Закрытый поворот», «Проза в стихах». В 1989 выходят его стихи для детей. Особое место в его творчестве занимают переводы. Живёт и работает в Москве».

Между тем Александр Межиров – классик русской советской поэзии, на момент нашей встречи уже десять лет как жил в Портленде, штат Орегон, США.

 

Мы под Колпином скопом стоим,

Артиллерия бьёт по своим.

Это наша разведка, наверно,

Ориентир указала неверно.

Недолёт. Перелёт. Недолёт.

По своим артиллерия бьёт.

 

В его пристанище, как он сам выразился «режимную богадельню», мы на правах тех самых путешественников и постучались. Точнее, сначала мы, конечно, разыскали его телефон и позвонили. Дома никого не оказалось, сработал автоответчик: «после длинного сигнала сообщите что вам угодно», – отозвался далеко не молодой, чуть заикающийся голос, судя по интонации, готовый, прослушав сообщение, решить «угодно ли ему» отвечать на этот звонок. Слухи об Александре Петровиче гласят, что он не очень-то охоч до интервьюеров, ведёт закрытый образ жизни отшельника и видеть никого не желает. Похоже, самые тревожные опасения начинали подтверждаться, но всё же, спустя несколько часов, я решился снова набрать номер. На сей раз, к телефону подошёл сам Александр Петрович. Я представился, сказал, что уже звонил и оставил своё сообщение на автоответчике, но для надёжности всё в точности повторил:

– Меня зовут Александр Строев, я актёр театра Российской Армии и режиссёр телеканала «Культура», еду в Портленд, наверное, с последним в Америке концертом, где помимо отрывка из моноспектакля «О.Е.» по роману Пушкина «Евгений Онегин», моих стихов и песен группы «Каникулы ГеГеЛя» будут представлены фрагменты двух телевизионных спектаклей, вышедших недавно в эфир в Москве. Один из них посвящён 80-летию Юрия Левитанского и называется «Музыка, помоги!». Я подумал, что Вам это могло бы быть интересно, поскольку учились Вы с ним в одно и то же время.

– Послушайте, – донёсся голос из трубки, – мне девятый десяток и, если я куда и хожу, то только до магазина и обратно, поэтому быть на концерте, к сожалению, не смогу. Дальше повисла длинная пауза, он как будто испытывал меня и потом вдруг сказал, – а вот с вами с удовольствием повидаюсь, где вы остановились?..

По роду своей профессии мне приходилось встречать знаменитых людей, но далеко не часто бывать у них дома. А если я и попадал туда, то либо по делу, либо совершенно случайно и плохо себе представлял, как следует в таком случае являться с «праздным» визитом.

Именно поэтому я загодя позвонил Александру Петровичу ещё раз, уточнить адрес и поинтересоваться, в какой форме нам лучше последовать старой доброй традиции «не являться в дом с пустыми руками».

– Вы не поняли меня, – сказал всё тот же с изысканной мелодикой превосходно образованного человека голос в трубке, – я же сказал вам, что здесь «режимная богадельня» и просто так в неё не пройти.

Мои предложения по поводу сладостей к чаю или бутылки вина были отвергнуты.

– Вы полагаете, Александр Петрович, что нам лучше посидеть недалеко от вас в городе в каком-нибудь кафе или небольшом ресторанчике?

– Да, я думаю, так будет лучше. Я буду ждать вас на улице у подъезда большого серого многоэтажного дома на углу Маршалл и 24-ой стрит. Если заблудитесь и станете опаздывать – ничего страшного. Я, по крайней мере, немного проветрюсь и отвлекусь от своего бессмысленного перекладывания бумажек.

Есть у артистов негласное обыкновение, получив на сцене цветы (пусть не обижаются те, кто их дарит, так бывает далеко не всегда), отдавать их за кулисами своей партнёрше, которой ты обязан удачно сыгранной сегодня сценой. Иногда цветы попадают к женской половине работников реквизиторского цеха, гримёрам или костюмерам, без которых ни один спектакль бы не состоялся – их труд невидим и благороден.

Встречу с Александром Петровичем вполне можно было бы отнести к закулисной и поэтому, питаемый всё теми же чувствами, полученный мною после концерта огромный букет розовых и белых гвоздик я вручил Межирову.

– Здравствуйте, Александр Петрович, это Вам, – он слегка опешил, начал отказываться, потом взял букет заулыбался и встал со скамейки, – простите, что с небольшим опозданием. Поздравляем Вас с Днем Победы.

Что-то горькое и далёкое как будто кольнуло его, и на несколько мгновений картина, видимая ему одному, заполнила его сознание. Мы коротко познакомились – со мною была моя жена Вероника и в лице Владимира Кирсанова «Русский Общественный Центр» Сиэтла.

– Я думаю, нам нужно подняться, – сказал Межиров. – Ко мне домой. Когда мы ехали в лифте, Александр Петрович посмотрел на букет, потом на нас:

– Откуда вы узнали, что я очень люблю цветы?

Пока мы наскоро подрезали цветы, чтобы поставить их в воду, взяв с книжных полок небольшую вазу, в которой уже давно стояла какая-то засохшая ветка, Межиров, не торопясь, говорил:

– Я же почти всю войну (я воевал до 43-го года), провёл под Ленинградом на Синявинских болотах. Тронешь штыком снег, а из-под него проступает болотистая чёрная вода – она в этих местах не замерзает. Знаете, что самое кошмарное на войне? Это когда не можешь себе вырыть окопа и всегда остаёшься на виду, как на ладони. И спали в этой сырой грязи на шинели. Слышите, я заикаюсь. Это после контузии. Сначала речь вообще почти на месяц пропала, сказали, что не вернётся. Потом вдруг появилась. Понемногу разговорился.

Александр Петрович обернулся к окну и сказал:

– А давайте, пока не стемнело, я покажу вам своё любимое место в Портленде – это одна старинная усадьба начала прошлого века. Не знаю точно, как она по-английски читается и произносится. Я туда иногда просто так езжу на своём автомобиле, у которого вместо четырёх цилиндров почему-то только три. Куда ещё один подевали? Я ведь за рулём с сорокового года, – говорил Александр Петрович, когда мы уже спускались вниз на лифте. – И ещё одно великолепное место здесь есть в двух шагах от этого дома – Парк роз. Обязательно хочу вам его показать, только розы, наверное, ещё не созрели. Я объясню, как проехать.

С нашей неожиданной прогулки мы вернулись, когда уже стемнело и начал накрапывать дождь. Я удивлялся Александру Петровичу. Для своих восьмидесяти лет (он родился 1921, а не в 1923, как путают биографы в Интернете) Межиров довольно запросто поднимался в гору и по старинной привычке одним движением снимал пиджак прежде, чем сесть в автомобиль.

Мы поставили чай, откупорили бутылку вина – выпить за здоровье нашего Гида, и только сейчас я заметил довольно неожиданную для жилища поэта деталь – на одной из книжных полок рядом с фотографией неизвестного нам молодого поэта стоял огромный портрет чернокожего боксёра Тайсона, запечатлевший его в момент какого-то решительного удара. Александр Петрович поймал наши взгляды:

– Я шесть лет занимался боксом. Руки для этого дела не подходят. Всё время ломал и вывихивал пальцы. Никакие перчатки и бинтовка не помогали. А потом меня чуть не убил второразрядник на ринге, – засмеялся Александр Петрович. – Скоро должен состояться очередной бой Тайсона после огромного перерыва, надеюсь, что на этот раз он не откусит противнику ухо.

Наш визит, который, мы предполагали, ограничится получасом, на деле растянулся до пяти – до полуночи. За это время Межиров провёл нас закоулками своей памяти. Разговор складывался сам собой, неловкости или напряжения не было. Скорее царила атмосфера лёгкой иронии и юмора.

 

За что ж вы Ваньку-то Морозова

 

– Однажды, – говорил Александр Петрович, – мы ехали с Окуджавой в автобусе. Он был вдохновлён сочинённой только что песней про Ваньку Морозова и тут же в автобусе мне её и спел.

– Булат, – спросил я, – эту песню вы написали про меня?

Окуджава помрачнел и ответил:

– Нет, Саша, эта песня написана обо мне.

Вы знаете, Окуджава почему-то меня не любил. Как-то в гостях я сравнил его с футболистом, с чьей угловой подачи хорошо забиваются голы. Это была метафора, а он на меня жутко обиделся. Но в телевизионном фильме, снятом обо мне, в одном месте он говорит о нашем знакомстве.

Александр Петрович направился к видеомагнитофону, чтобы проиллюстрировать свои слова. Эпизода, о котором он говорил, мы так и не нашли, что он имел в виду, осталось загадкой, зато мы получили уникальную возможность увидеть Межирова в быстрой прокрутке на плёнке в разные годы его выступлений. Среди прочего на кассете оказалась и запись 46-го года, тех времён, когда существовал один единственный телевизионный канал, передачи которого принимались только в Кремле. Совсем юный Александр Петрович на крупном плане, подняв голову выше обыкновенного, пронзительно читал своё знаменитое «Коммунисты, вперёд…».

– На этой кассете в конце была сделана одна дорогая мне запись – партия в снукер знаменитого бильярдиста Хэндрю Дэвиса. Я отдавал кассету на местное телевидение, видимо, там сочли, что это дописано совершенно случайно и стёрли. Я ведь раньше блестяще играл в бильярд. И в карты…

От вина Александр Петрович отказался, сказал, что пить что бы то ни было бросил уже давно.

– Война сделала многих из нас алкоголиками. От страха, голода и холода спасал только спирт. Часто еды не было, а спирт был всегда.

 

День рождения Шкловского

 

– Однажды я получил приглашение от знаменитого филолога и критика Виктора Шкловского на его день рождения. Я расценил это как редкую удачу. Дом Шкловского был тем местом, где я мог встретить всех, кого в буквальном смысле боготворил, мог слышать, о чём они беседуют между собой. Но когда я туда попал, вдруг поймал себя на мысли, что мне и дела нет до того, кто присутствует в доме и о чём ведутся беседы. Меня интересовало только одно – когда пригласят к столу и начнут разливать. Это наблюдение настолько меня потрясло, что я схватился за голову и стал отучать себя от этой пагубной привычки. Теперь совершенно не пью.

В подарок Александру Петровичу мы привезли и кассету с записью передачи со стихами Левитанского «Музыка, помоги!» в исполнении блестящего и спустя четверть века – народного артиста России Валерия Абрамова.

Про Межирова и Левитанского нам было известно только то, что учились они в Литинституте примерно в одно и то же время. Но оказалось, что они были даже в родстве, доводясь друг другу чуть ли не свояками.

– Выяснить только толком так и не успели, не до того тогда было.

Забавно было видеть в квартире Александра Петровича такую неподходящую ему вещь, как компьютер, который он, походя, окрестил «компьютером XIX века».

– Я по нему только радио слушаю, здесь все российские радиостанции стоят. А в остальном предпочитаю пользоваться «лучиной».

Мы заговорили о стихах, точнее об исполнении их артистами. Межиров был категоричен:

– Стихи нужно читать монотонно, – сказал он. – Это не моё мнение, это сказала Ахматова. Я с ней совершенно согласен. Многое из того, что она сказала – чистая правда. А, что касается чтения стихов, с этим даже не стоит и спорить.

– Вы что-нибудь пишете сейчас, Александр Петрович? – задал я неловкий вопрос.

– Нет… Для стихов нужен приток воздуха вселенной, а известь в сосудах, – и он постучал пальцем по голове, – мешает ему туда проникать.

Уходили от Александра Петровича мы уже за полночь. На улице начинался сильный дождь. Он спустился вместе с нами на лифте, проводил до машины и снова, чуть заикаясь, монотонно, но всё же с едва уловимой мелодикой давно ушедшей московской речи сказал:

– Если бы в-вы знали, к-какое удовольствие мне доставили тем, что п-приехали…

В темноте к нам подошёл какой-то бродяга и спросил не найдётся ли пары долларов. Я честно сказал:

– No. I’m sorry.

Он косо посмотрел на нас и ответил:

– I’m sorry – about you…

Мчась под проливным дождём по 5-ому хайвэю обратно в Сиэтл, я был рад и думал о том, могла ли бы так запросто состояться наша встреча в Москве, если бы Межиров десять лет назад её не покинул. Наверное, нет. Нужны были бы какие-то другие основания…

Засыпая на заднем сидении под монотонный гул мотора, я думал ещё и о том, что Америка, наверное, действительно великая страна, раз наша встреча состоялась именно здесь.

А, может, просто судьбы людей устроены так, что они встречаются и расстаются по каким-то иным законам, не обращая внимания на политику и географию.

Но, как бы то ни было, в Америке есть Океан. И это многое объясняет.

 

Александр И. СТРОЕВ,

писатель, кинорежиссёр, лидер московской

рок-группы «Каникулы ГеГеЛя»