Эпоха в лицах: Мирослав (Мир) Станкович

Рубрика в газете: Эпоха в лицах – XXI век, № 2026 / 31, 07.08.2026, автор: Мирослав СТАНКОВИЧ

13 августа успешному московскому кинодраматургу и поэту-авангардисту Мирославу Станковичу исполняется 50 лет – и это отличный повод оглянуться на первое яркое десятилетие его творческого пути. Окончив ВГИК уже после сорока, наш герой успел внести заметный вклад в современную отечественную культуру: его сценарии легли в основу фильмов Егора Кончаловского «Авиатор» и «Большой Дом», а короткометражка «Убийца» была отмечена Гран-при фестиваля ВГИК и другими наградами. Сегодня готовятся к выходу в свет дебютные книги его смелой экспериментальной поэзии, где поиск философских смыслов соединяется с кинематографической точностью. О продолжении семейных традиций династии Мансфельдов-Полевых, учёбе у легенд и собственном «импрессионизме в слове» – наше интервью с Мирославом.

 

– Мирослав, вы родились в семье, где по материнской линии – целая династия Мансфельдов-Полевых: драматурги, переводчики, писатели, чьи имена связаны с историей Москвы. Тем не менее вы сами пришли в кинодраматургию и поэзию только к сорока. Что остановило вас в молодости и что, наоборот, подтолкнуло к творчеству уже в зрелом возрасте?

– Что остановило в молодости? Знаете, дело в том, что долгое время я был ребёнком, который очень-очень не оправдал надежд. Меня носило по свету, я прошёл через разную тьму, и не как турист. И, наверное, именно там, в этой темноте, я и научился ценить свет, понял, что такое настоящая свобода и что вообще имеет цену.

А потом, когда этот этап был прожит, – прожит по-настоящему и до конца, – я вдруг понял, что пора переходить к чему-то новому. Тогда-то и настала пора чудес! В сорок я поступил во ВГИК, причём на бюджетное отделение. И знаете, это не была попытка начать с чистого листа – это было словно возвращение. Возвращение к тому, что всегда во мне жило, но было закодировано. И с тех пор – пошло-поехало. Как будто все эти годы я собирал материал, а в сорок наконец сел за стол и начал его обрабатывать. Но это было совсем не просто, пришлось много и мучительно трудиться.

– Творческое начало заложено в вас и со стороны отца, художника-абстракциониста Драголюба Давида Станковича. Как его опыт повлиял на вашу поэтику и кинодраматургию? Есть ли в вашем творчестве прямой диалог с его работами?

– Мой отец жил и работал в Черногории и, к сожалению, уже ушёл из жизни. Прямого диалога с его работами у меня нет, я не вступаю в полемику и не делаю прямых отсылок. Но он мой отец, и, конечно, повлиял. Это гены, атмосфера, взгляд на мир. Для него творчество было состоянием, а не профессией – в этом мы похожи.

В его работах – многогранность образов: ангелы соседствуют с бытовыми зарисовками, сакральное переплетается с лукавым, а хаос оказывается лишь неразличимым порядком. Это мне близко: когда я пишу, я тоже не выстраиваю одну линию, а собираю образы из разных слоев. Но есть и более глубокая вещь. Он воспринимал творчество как «бессловесное религиозное предстояние», как разговор с Богом. У него был ритуал «подсчёта ангелов», он начинал день с этого, и это отражалось в его графике. Он искал гармонию в хаосе, понимая хаос как первозданное состояние, из которого художник извлекает божественный порядок. Ощущение, что поэзия – это не просто текст, а выход за пределы себя, мне знакомо, и оно скорее всего оттуда. Не от теории, а от его ежедневного ритуала, от его веры, что искусство – это канал, а не ремесло.

Так что прямого диалога с его работами нет. А вот внутренний диалог с его мироощущением – да, он есть. И он продолжается.

 

 

– Вы учились у легенд кинематографа – Рустама Ибрагимбекова и Юрия Арабова. Чему конкретно вы научились у этих блестящих мастеров?

– Я считаю, что мне очень повезло. И сказать так – всё равно что ничего не сказать. Это как встретить на пути Куприна и Данте, которые в тебя ещё что-то вкладывают. Но моим непосредственным мастером был Рустам Ибрагимбеков. Юрий Николаевич Арабов – скорее мой учитель в другом смысле: именно он, будучи заведующим сценарной кафедрой и главой приёмной комиссии, разглядел меня и принял во ВГИК. Но занимался со мной, по-настоящему возился именно Рустам. Я был учеником его последней мастерской. Он фигура уникальная, драматург театра и кино, прозаик, гуманист и большой общественный деятель.

Что касается Юрия Николаевича, он в первую очередь большой русский поэт, один из представителей течения мета-метафористов, писатель и философ. Он высоко оценил мой дипломный сценарий «Новокаин» и сказал, что относится к этому тексту с огромным уважением. Между нами вообще была какая-то мистическая связь. Он признал меня как поэта. И мы даже вместе с кинодраматургом Олегом Сироткиным были соавторами Юрия Николаевича в его последнем сценарии к фильму «Авиатор» режиссёра Егора Кончаловского – моего друга и единомышленника, с которым у меня ещё две большие картины, и сейчас мы подходим к следующей.

Чему я научился? У Рустама Ибрагимбекова – цельности. У Юрия Арабова – поэтической свободе, дающей понимание, что сценарий может быть текстом, а не схемой. От них обоих я понял: главное не техника, а внутренняя правда, которая обязательно приведет к правде художественной.

 

 

– При прочтении ваших стихов возникает ощущение, что текст живёт не только смыслом, но и каким-то внутренним движением, его хочется произносить вслух. Как вы сами это чувствуете? Что для вас первично в создании стихотворения – слух, дыхание, интуиция? И если говорить о самой сути, что для вас поэзия вообще?

– Отвечая на ваш вопрос, пожалуй, начну с того, что есть ритм. Это дыхание поэта. И у каждого оно индивидуально. Им поэт влияет на форму – то есть размер, и может трансформировать его по своим собственным правилам, но не нарушая гармонии звука. И это главное правило, которое для себя устанавливает поэт.

Для меня поэзия – это ребус жреца. Поэты – жрецы, зашифровывающие в слове неведомое; читатель – посвящаемый, который разгадывает ребус, восходя к смыслу через усилие. Но ребус обязательно когда-нибудь будет разгадан, и само разгадывание духовно развивает человека, подобно тому, как складывание пазлов развивает детей.

Но даже если разгадка пока не далась – звучание и ритм стихотворения уже врачуют: они проходят сквозь сознание напрямую, минуя интеллект, и возвращают цельность, облегчают, очищают. Это не просто исцеление – это намёк на Бога, на истинный Свет, который лирическим приёмом входит в поэта, как в жреца, и сквозь него, но только через труд поиска, проникает в земной мир, к читателю.

– В ваших текстах встречается подход, который вы обозначаете как «импрессионизм в слове». Расскажите об этом найденном вами инструменте: в чём суть вашей оптики, откуда она растёт и как вы её используете?

– Начну с того, что я не считаю себя изобретателем этого метода. Поэты всегда стоят на плечах своих старших братьев – от Серебряного века до наших дней, и «импрессионизм в слове» не моя монополия, а одна из оптик, которую я нащупал, продолжая традицию. Но продолжение не равно вторичности, это скорее новый угол зрения, иной ракурс на то, что уже было.

Суть метода простая, если говорить без терминов. Вместо того чтобы выстраивать связное повествование, я работаю мазками. Отдельными культурными именами, обрывками сюжетов, намёками. Это похоже на то, как работает живописный импрессионизм: художник фиксирует не сам предмет, а свет на нём, не событие, а впечатление о нём. В поэзии это даёт эффект излучения – текст не рассказывает, он намекает, не объясняет, а создаёт атмосферу. И здесь важен ещё один момент: я сознательно смешиваю высокое с низким, сакральное с бытовым. И оставляю каждый образ незавершенным. Почему? Потому что читатель должен стать соучастником. Я ему даю не готовую картину, а материал для достраивания. И тогда чтение превращается в акт сотворчества.

 

 

– Ваша дебютная книга «Мировоз-Зверие» построена как зоологическая мистерия, где животные становятся символами человеческих состояний. Это сознательный художественный приём, живописный по своей природе, или для вас это более глубинный, почти архетипический язык, которым говорит сама природа?

– Честно говоря, это не было сознательным решением: «А давайте я напишу стихи про животных». Всё началось иначе. Мне просто стало тесно в языке, в котором человек говорит только о человеке. А животные – они ведь не метафоры, они сами по себе целые вселенные. И тогда я решил соединить небо, землю, воду и огонь через лирику животного мира. И в этом была попытка найти общий язык с тем, что древнее нас, но продолжает в нас жить. И книга – это не энциклопедия животных, а энциклопедия человеческой души через их образы. Поэтому архитектура книги выстроена как мистерия: от коня к киту, от слонов к медвежьим бабочкам, точно путь поиска. И в финале, когда лирический герой, периодически присутствующий на протяжении всей книги, возносится в «Мировоз-Зверие» – это не побег, а возвращение к целостности Эдема, где человек перестаёт быть царём природы и становится её собеседником.

– Ваша «Поэма Воды и Земли» – история о мореплавателе и актёре, которые объединяются, чтобы дать бой анти-творческому Апокалипсису. В финале герои не уничтожают зло, а преображают его – это очень необычный философский ход. Можно ли назвать эту поэму вашим творческим манифестом?

– Никогда не задумывался об этом, но можно сказать и так. В «Поэме Воды и Земли» преображение зла не сюжетный трюк, а принцип. Левиафан становится белоснежным китом, а Дьявола вновь делают Ангелом Света, и он благодарит за это. Для меня это не просто красивый финал, а этический выбор: настоящее искусство не уничтожает врага, потому что тогда оно остаётся в той же логике. Оно переводит тьму в другой регистр, как бы переплавляя её. И враг здесь не абстрактные чудовища, а вполне конкретные вещи – пошлость, плагиат, бессмысленность, против которых и направлен удар.

Союз мореплавателя Конюхова и актёра Макконахи, как Воды и Земли – это тоже не случайность. Мне важно показать, что творчество рождается на стыке непохожего, из сопряжения того, что обычно не соединяют. Мореплаватель и актёр, стихия и поп-культура, воля и ирония. Только вместе они способны на праведный курс, ведущий к преображению. И в центре этой истории не битва ради битвы, а защита смыслов, красоты, способности видеть. Это, если хотите, моя попытка сказать, чем занимается художник сегодня – не уходит от реальности, не утешает её, а находится внутри неё и филигранно меняет так, чтобы мрак сам становился светом.

 

 

– Вы работаете на двух сложнейших фронтах – в системе киноиндустрии и как поэт-авангардист в свободном поле искусства. Как вам удаётся сохранять внутреннюю целостность и не раздваиваться между этими ипостасями? Не мешает ли вам поэтическое мышление? Ведь в кинодраматургии достаточно жёсткая структура.

– Не мешает, а обогащает. Так что мне раздваиваться не нужно. Юрий Николаевич Арабов однажды сказал мне, что кинодраматургия и поэзия – это, по сути, двоюродные сёстры. И ведь действительно: и там, и там важны образ, ритм, подтекст. Да и потом в российском кино – это часть нашей сценарной школы. Достаточно вспомнить Геннадия Шпаликова, Александра Володина и, конечно, самого Юрия Арабова. Каждый из них был и кинодраматургом, и большим поэтом, и поэтическое мышление не размывало их драматургию, а наоборот, делало тоньше и глубже. И это точная формула. Сценарий остаётся жёсткой конструкцией, но внутри неё появляется дыхание, паузы, неожиданные смысловые сдвиги. Поэтический взгляд позволяет увидеть сцену не только как функциональный элемент, но и как самостоятельный образ – по свету, звуку, внутреннему напряжению. Это не размывает сценарную структуру, а делает живой и способной резонировать со зрителем за пределами чистой фабулы. Иными словами, зритель уходит из зала не только с историей, которую можно пересказать, а с ощущением, которое нельзя передать словами, – с глубоким послевкусием, ради которого, собственно, и существует искусство.

Беседовала Марианна МАРГОВСКАЯ

 

---

 

Мирослав СТАНКОВИЧ

 

 

Импрессионизм Vol. 1

 

Обещают!
Даниил Андреев
обещал воскреснуть
и вихрем шипов
пронзить неизвестность.

Уверяют!
Дикий Билл Хикок –
не обычный стрелок,
а царя бестелесного отрок.
И не убиен, а, точно кудесник,
с максимальностью пули
ускакал в бесконечность.
И, заполняя пролеты Иаковых лестниц,
от бедра елеем стреляет во всякого –
от своего и Иакова –
якобы.

Поговаривают!
Руку Рика Сирила Алена,
виртуозного барабанщика,
отрубили в селе Барабаново
руками местного Авеля.
Заверяя аргументами Лао Цзы,
что пришьют ему ее немедленно.
А пришили самого его,
не проронив ни слезы,
истязая на огне медленном.

Прорицают!
Что падший капитан Нэмо,
избранный Нэо –
всея микросхемо.
И в микросхематическом океане Грюндика
его зиждется матрица.

И утверждают!
Кавказская пленница –
бесприданница и сплетница.
И «по световому шурику»
невестою стала Шурику.
Объяснив наконец-то дурику,
почему Володька сбрил усы
и почему не похож на них
глупец-сын,
предпочитая, увы,
мышеловочный сыр.

Сыт по горло прорицаниями я!
Но продолжает вокруг себя
за мною гнаться земля,
черноземно шепча:
«Догони, если сможешь, меня».

24 августа 2024 г.

 

 

Ипрессионизм Vol. 2 – Если бы…

 

Если бы я стал, как время –
то неотделимо
от Телемской обители.
Пировал бы с Рабле и Первым Франциском,
разбирая на древне-французском
то, что мы видели.

И пронзительный взгляд
на Дантона, Робеспьера, Марата,
лишивших уюта
добрую Францию.
Но ведаю, ведаю!
Веруя, веруя
в древнюю магию!
И тогда бы не было
Варфоломеевской ночи.
И не склонил бы Людовик на Гревской площади
головушку царственно-окаянную.
О, Бунинские «Дни окаянные»!

И вместо французских,
в банях московских
парился бы Бунин Иван.
О чем бы писал Гиляровский,
чувствуя план
тонкий, как шаль.
И кристаллический шар
в ладонях зажат.
Вы маг, Гиляровский!

И меж Гумилевской
дружбою с Заратустрой
рухнула бы стена.
И в мыслях Герцена с Чернышевским:
Что делать? И кто виноват? –
не станет.
И вечно юными, светлыми братьями
станут.
И раскроет объятья
исконный поэт.
И как солнечный витязь
увлечет их в полет.

Эх, если бы я стал, как время!
Увы, нереально.
Но возгорается пламя!
И ручка-сестрица
в ручке зажата
странника-мальчика,
кем стал когда-то.
Что учит уроки
прилежно,
не как в школе.
И неизбежно,
не «бы» – впереди,
а бескрайнее поле
сладостной муки,
греческой буквы –
магической роли.

 

26 марта 2023 г.

 

 

Импрессионизм Vol. 3

 

Джанфранко Ферре
говорю я: «Харэ!»
А фирме «Большевичка» –
здравствуй,
дева красная, царствуй
на просторах родных,
как на подиуме.

И Дольче Габане:
«Идите вы в баню!» –
как швей-моторист
оттарабаню
за Московский текстиль:
стежок за стежком,
как стишок за стишком –
это стиль.

И кокотку Шанель
с «кайзером Карлом»,
и падший дом Гуччи до кучи –
на твидовый атом
распущу, точно храбрый портняжка,
и брюки суконные
станут рубашки.
О, фабрика «Смена»,
И душных синтетик не жалко –
уверяет «Волжанка».

И перекроен
весь космос, без крови,
хлопковой магией шелка,
и нитка ЛЕН-леет иголку.

О, Красная роза,
и твой возлюбленный, пассий Октябрь,
ткань-сестра, трикотаж Петербурга,
и Иваново чувственных швей –
я вам «Да!» – говорю,
как всем отраслям неги моей.

 

Из книги «Импрессионизм», 28 марта 2026 г.

 

 

Импрессионизм Vol. 4. Не вывернуться

 

Когда Магомед
не приходит к горе,
а гора – к Магомеду,
я четверг поменяю на среду,
закатав в рукаве.

Но лес рубят,
а щепки летят,
и чем дальше, дров больше –
их сплавляя, Оку поменяю на Окшу –
заносчивой мысли река!

Но уносит к чертям
в тихий омут:
«что посеешь, то и пожнешь».
Но меняю я «врешь» на «не возьмешь» –
вдруг не тронут.

Но если аукнется,
значит откликнется –
ведь не все коту масленица.
Присягаю – пытаюсь исправиться,
но не вывернуться,
заварил кашу,
но после драки кулаками не машут.

24 марта 2026 г.

 

 

 

Чувство рая

На крутом холме Монмартра
время кино-авангарда
в кинотеатре Ипподром.
Август точно на Суматре,
жаркий, словно порох в ядрах.
И в канаве под мостом
бдят чумазые братухи,
жертвы первой заварухи –
Мировой, как театр, войны.
И без ног, без глаз, без боли
гениально входят в роли,
что судьбой отведены.

И стоят ряды мольбертов,
и кисти роты интровертов,
лики их на полотно
возносят чутким взрывом красок.
И в синем шорохе Пикассо –
с Модильяни заодно.

И, дрейфуя нежным паром,
станут Пьером Ренуаром,
как август станет сентябрем.
Вижу их сквозь зыбкость шторы,
и они ответным взором
согревают, как огнем.

Издали, где нету ветра
и метр больше километра,
зима мертва, лишь вечный май.
И в цвете неприкосновенном
девочки Дега с Гогеном –
в свете ведренном, как рай.

 

Из книги «Импрессионизм», 28 июля 2022 г.
29 марта 2026 г. подарено Валере и Наташе Черкашиным

 

 

ТРИПТИХ СТРАНСТВИЙ

 

Блудный сын

(прочтение картины Босха)

 

 

Несчастен и отвергнут всеми,

в туман уходит блудный сын,

Ороговеньем стоп босых

располосовывая время.

 

 

А позади из отчего окна

глядит прозрачная старуха.

И рыцаря пленяет молодуха.

И из корыта жрет свинья.

 

 

Но, как родная мать, строга

и не целована природа,

что глазомером небосвода

внимает серые тона.

 

 

И в этом единении закон,

как неизменность постоянства,

мирского падшего убранства.

То, от чего стремится он.

 

 

Стучась в древесный пантеон,

где дремлет дойная корова.

Она наперсница Иова.

И искупление грехов.

 

Разбудит ли ее Дитя?

Заблудшее в нелегкой доле.

Неведомо. На то лишь воля –

Творца.

 

25 февраля 2024 г.

 

 

Возвращение блудного сына

(прочтение картины Рембрандта)

 

 

Он возвращался целый век

по лезвиям задумчивой печали.

И годы хладнокровно рассекали

беспечные стремленья, как на грех.

 

 

И нету юного лица,

растворено упругим ветром

на змеевидных километрах

к прощению угрюмого отца.

 

 

Иссох родительский порог,

но в неподвижности мгновенья

в настил вонзаются колени

и тягостный сыновний вздох.

 

 

Но нет упрека старика,

лишь упоение навстречу.

Ладони грубые на плечи

ложатся кротостью луча.

 

 

Он есть отцовская любовь!

И ореолом изумрудным

дает надежду детям блудным,

кто жаждет под родимый кров.

 

25 февраля 2024 г.

 

 

 

Живописный свет

Над теменем твоим
развеяв угольную пыль,
во имя живописи света
на крыльях огненного лета
тебя уносит Серафим.

В его очах печаль пустынь.
Он предок слов и блудный сын.
Небесный ход стремителен, как танец.
И стяг волос – голубоватый пламень.
Дыхание – прохлада бирюзы.

Он белой бури побратим.
Он одинокий херувим.
И проводник кровавой сечи.
И тот, кто задувает свечи.
И придает волшебных сил.

И на архангельских плечах
ты, как пылающий очаг
в наскальной живописи света.
И тень озябшая согрета
огнем в раскованных лучах.

25 февраля 2024 г.

 

 

 

ПРОЧТЕНИЕ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

 

Быть!

Принц датский
в час комендантский –
гильденстерно,
по-разенкранцки.

To be – Жить.
Or not – не Быть.
Ведь врага
не разлюбить.

Принцу датскому
скитаться
суждено,
чтоб позабыть.

В церемониальном танце
жертвуя безумью сердце,
где принцу датскому –
отдаться
жаждет Мгла,
но не удастся.

Датский принц –
на крыльях птиц,
как узор на стеблях спиц.
И ансамбль
линий хрупких,
как скрижаль
из незабудок.
Набухают семена,
прорастая в письмена:
«Датский принц, как ты устал…» –
шепчут лепестки-уста.

Or not не Быть,
но не увянуть,
а цвести,
как стойкий Гамлет.

19 марта 2025 г.

 

 

Летние каникулы 87-го

 

Я был дитя седьмого класса.
Срединной школы номер семь.
И в одночасье пеплом Клааса
я в бархатном мешке осел.

На теле Тиля стал я глазом
и в тело неба запускал
свой не по-детски детский разум,
когда в миру в футбол гонял.

Каникул летних ухищренья!
Противник наш вратарь Филипп.
Но я, как ловкий Уленшпигель,
по счету гол седьмой забил.

И ветры летние кипели
в душе зеленого костра.
И Тиль во мне любовью Нелле
стал полной чашей – как и я!

15 января 2022 г.

 

 

Полет Хомы

 

Летел Хома над темной чащей
с горбатой ведьмой на спине.
И смех девичий в тишине,
как избавление, звучащий.

Но, обернувшись, видел вновь
ухмылку адской повитухи,
раскинувшей худые руки,
как прутья гибких батогов.

Отдавшись лютому веселью!
Но он молитвою в ответ
низвергнул их дуэт в кювет
земель дурманящего хмеля.

И встала ведьма из травы
черноволосою молодкой.
И ей Хома немедля в глотку
набил колосья зерновы.

И раздвигались влажные холмы.
И пряный ужас шел на помощь.
За ним взбиралась ведьма-полночь
из пасти полной вязкой тьмы.

И зубастое пространство пред Хомой
явилось полумраком храма.
Где он в кругу, как под охраной,
но с непокрытой головой.

И девица ворочалась в гробу,
догмат исходный попирая.
И упырей ползущих стая
по потолку, как по глазному дну.

Издав утробы ленный стон,
юница дикая восстала.
И, как напористая лава,
ярилась у барьера пред Хомой.

И блеск свечи, как взор, погас.
И распахнулись жлюзистые веки.
И вырвались со дна слепые реки,
прикрытие разрушив – в тот же час.

Но крик призывный петуха
вломился солнечным потоком,
пронзив Хому блаженным током.
И он вознесся с ведьмой на руках.

И, попадая в неземные жернова,
в полет ушли в лавине света.
И, фатум оседлав, ласкал Хома
слепую ведьму батогами курослепа.

6 апреля 2024 г.

 

 

Двое в кафе Флориан

 

 

Для звезд на небе слишком рано,

Когда сидели двое рядом

С колоннадой Флориано.

Один был с именем дождя.

Ему во славу,

Другой – картаво,

Но мелодично, как октава,

Слагая романтические строфы,

Перебирал слова, как ноты.

А волны ластились о пристань.

Неистово! Будто о рифы.

И тот, что назывался ливнем,

Потягивал двойной коньяк

И примечал над колоннадой

Танцующий фантом цикады.

Другой укутан был в пиджак,

Душою оставаясь наг.

Открыт для друга в диалоге.

А на лирическом Парнасе

Играл оркестр муз в экстазе.

И танцевали боги!

Рассказчик поправлял очки,

И рифмой ширились зрачки.

И он, потомкам вещая Слово,

Влачил котомку беспрекословно,

Как и вселенскую печаль.

Ее печать

Была на скулах

Его античного лица,

И брови-переулок

Приподымался от виска

На площадь лба.

И годы проносились мимо

Морщинами

– Им не было конца.

Их пантомима

Струилась вдоль венца

Прикрытых век.

Италия! Двадцатый век!

Сказал он, разминая сигарету.

И в звуке этом – скрип кареты,

Соборов всхлипы, шелест рек.

Гондола в этот миг в них ликовала,

Утраченную гибкость обретя.

И плакали, как малое дитя,

Лагуны Гранд-канала.

И мост Риальто

Делал сальто

С мостами и дворцами,

В тумане тая.

Сей пар вкушая!

Два друга шли.

Один – скрижалью.

Другой – дождем.

И перед ними был проем –

Под тонкой шалью.

 

Бродскому и Рейну, 2021 г.

 

 

 

 

Отверженный

(психоделическое прочтение)

 

Призывает осень листья

в спутники сквозным ветрам.

Сквозь них раненою рысью

брел на ощупь Жан Вальжан.

 

Стонет ветер, бьется сердце,

как степные колоски.

И стылый камень чует твердью,

как подошвы горячи.

 

Впереди сквозь синь тумана

виден спящий сын равнин,

под черепичным одеялом,

узник ночи город Динь.

 

И встречают Жан Вальжана

в летаргии вязкой сна

неживые горожане.

Ледяная тишина.

 

Захудалые трактиры,

как застывшие гробы.

И листвою голосили

сосны, липы и дубы.

 

И гульбы мертвецкий штопор.

Хохот, как беззвучный лай.

Необузданная похоть –

кого хочешь, выбирай!

 

Башня мертвой колокольни,

как вонзенный в темень перст.

Колокольный дух глаголет:

Прочь из этих добрых мест!

 

Здесь отвергнутым не место,

свят лишь безмятежный сон.

Шелестел клыкастым ветром

неодушевленный звон.

 

Но кривой усмешкой путник,

отщепенец-великан,

одарил в ответ и в лунном

свете серым волком стал.

 

Вой внутри, снаружи камень.

Тополиный пух – душа!

И ручьи остывших шрамов,

как глубокая река.

 

Но стремится волчье сердце

лечь шерстистою щекой

на парной песок из детства,

став зарею над рекой.

 

И мечты желанной воля

привела в искомый дом.

И вошел желанным гостем,

но за пазухой с ножом.

 

Что под чистым сводом крова

Стал свечой в большой руке.

И Вальжан, противясь року,

Светом брел навстречу Тьме.

 

23 октября 2022 г.

 

 

 

Полковнику никто не пишет
(психоделическое прочтение)

 

О, завоеванный рай! Раз, наверно, в сто пятый.
И вскинут терновник, как гибкие культи.
И с костяными шипами в стоптанной пятке
старый полковник норовит из чащи уйти.

На остром плече бойцовый петух.
И мертвый сын в каждом жесте.
Кто он? Может, лишь дух?
И святой ли? Бог весть!

И военную честь бравый полкан
с честью отдал, командуя: «Прямо!»
И в зернистой пыли над землей пошагал.
И тонкогубый стигмат на лице худощавом.

И что тот Хуракан, призвал ураган
затмивших эфир голубей-почтарей.
И, требуя почты, им угрожал,
но вышел из сна, вися в гамаке.

Под пледом облезлым на синих костях.
Над обветренной плешью – в крыше дыра.
И артритная дуля в ладонных горстях.
И тело лачуги скрипело: «Тоска!»

А в тощем желудке частицы росли
чревных грибов тонкотелых.
И стенанием тихим: «Голод, не спи»
В висках стариковских звенело.

И с цепью играл плененный петух
в голодное танго. Горластый гончар!
Но не обед он, а истинный друг.
Усопшему сыну принадлежал.

И полковник ссыпал в котелок жестяной
барабанную дробь кофейных крупиц,
Как Dia Muertos за ветхой стеной,
насаживал скорбь на лезвия спиц.

И дыханием ветра явилась жена.
На лице, как вуаль, москитная сетка,
И цепенела над стулом, конвульсий полна.
И полковник ей с кофе: «Взбодрись, моя детка!»

«А ты пил?» – вскользь спросила она.
«Si, mi amor» – он ответил неправдой.
И прорекла жена, залпом выпив до дна:
«Мне снился кошмар, что я Puta Madre!»

И в элегичном сопрано вознеслась к потолку,
как импульс творца, витая над долом.
Отражаясь на камне, вбирающем тьму,
танцующим взрывом осеннего солнца.

«Что тебе приготовить?» – спросила жена
И полковник прокашлял: «Похлебку из камня!»
И под чугунным котлом неживая жара
распаляла до нервного срыва отчаяние.

Но в гневно бурлящей беззубой воде,
срастаясь телами в танце игривом,
с грудою старых, как хронос, камней,
совокуплялась, как юность, крапива.

И, с головою омывшись варевом странным,
полковник напялил черный камзол.
И, остроносым носком вздымая пространство,
выпорхнул в створки, как чистый озон.

И пошел прямиком обратно к былому,
завернув по дороге в дрейфующий порт,
и коленом под зад пустому парому
отвесил поклон. И что он Дон Кихот,

поймет кэп-Ахиллес, проплывающий мимо
на почтовом буксире, полном весьма
скитаний босых по клыкастым настилам.
И полковнику снова не светит письма!

29 сентября 2022 г.

 

 

Иногда

 

Иногда, подобрав ключевые слова,
чую мудрость Хаджи Насреддина,
говоря языком моего языка,
как намек о златой середине.

И выхожу на дорогу
из желтого кирпича.
И иду с кирпичами в ногу –
на лезвии ключа.

Говоря: иногда
бываю я счастлив.
И мысль, собираясь в ключевые слова,
ложится, как хлеб на душистое масло.

10 сентября 2024 г.

 

 

Феррари против Феррари

 

Не единой крошки с утра не manjari,
а только лакая горький «Кампари»,
с парой моделей в баре у моря
веселился Энцо Феррари.

Гарцующий жеребец –
проникновенный комендаторе,
Которому модели твердили: «О, наш отец!
Аmore, amorе!»
А море
ворочалось в штиле
мечтою о шторме.

И шелест волн нежно,
вбираясь в подсознание Энцо,
укутывал сердце
в пеленочное полотенце
воспоминаний.
И рокот летания
Ала Италия
добавлял осознания,
пробуждая желание.

И, вспоминая далекое детство,
от чьих пут, как известно,
хрен куда деться, –
решил он раздеться!

И нестись, словно ветер, вдоль дюн голышом,
как он делал еще малышом,
из трущоб выезжая – уездной Модены,
где жизнь наезжала в жестком Модерне.

«Эй, паря!» –
крикнул Феррари
и, раздевшись, из бара
стартанул в направлении пляжа.
А модели, как кони, бухая, –
не заметили даже.

И, нажравшись, модели
ржали и пели.
И, как автомодели,
со старта взлетели.

А Энцо, ногой
взрывая песчинки,
несся нагой
вслед за мальчонкой,
чуя печенкой,
что знает мальчонку.

И измотанный Энцо
окликнул младенца.
И тот обернулся.
И это был Энцо.

И сквозь ребристые дверцы
ворвался инфарктом.
И Энцо Феррари
поставил пред фактом –
гонки по трактам,
где нету антракта.

И Феррари лежал на песке,
глядя вверх, и крестообразно
раскинул руки в траве –
в предсмертном оргазме.

14 октября 2022 г.

 

 

 

Совокупизм жанров
(психоделический сон кинодраматурга)

1.

Сюжет. Ненастье, скажем, во степи
чудесного Башкортостана.
Иду, шаблю эфир стихий.
Вдруг Мелодрама
навстречу мне,
раскрыв объятья.
«Бон суар, приятель!
Шепни на ушко, как попал
ты в эту степень мироощущенья?»
В ответ я лишь башкой мотал
до крайней степени изнеможенья –
от умиленья.
Преображаясь в обоюдный,
радостью плененный смех.
И в романтичности утех
ежесекундно
мы с Мелодрамой,
как с милой дамой,
давая джазу,
переводили в текст
любви порывистой –
подтекст.

2.

И Мелодрама
преобразилась в Драму
под блеск анаморфотной линзы.
Взрыв!
И Драма,
как дама-ниндзя,
распалась на монтажные скачки!
И, наводя зрачки,
как кинокамеры,
сулила кино-карму,
и бухли твердью фабулы –
упругие соски.
И я ее обнял,
испив до дна.

3.

И закричал на небо,
фонтаном стихотворным
из противоречий.
И томно
прошептали мне:
«Иди ко мне…»
С акцентом древнезарубежным.
Я обернулся и неизбежно
столкнулся с нею,
с Трагедией моею.
Что за собою
влекла в страну теней
Ифигений и Антигон
на волглый полигон –
страстей.

И я без прелюдии,
тропой интермедии –
в тело Комедии.

4.

Там, тыча пальцем,
ржали жарко
иные братцы
кино-жанры.

И я очнулся на столе,
где подан был на ужин,
как твердое филе.
У, экранизирован мой ужас!
И братец Хоррор.
За ним – толпа теней.
И инфернальный люмен –
фонарей.

Но я меняю круче ракурс,
и возникает в тишине
глубинный кадр на стене,
как прерии и кактус.

А рядом происходит акт
повешенья ковбоя
на древе
на потребу
зверобоям.
Факт!

Приветствую тебя!
О, братец Вестерн!
Что за фигня
здесь происходит?
А мне в ответ: «Чужие здесь не ходят».
Под хриплый выстрел –
и пулей Вестерн
переродился в Истерн,
что кадром быстрым
на бледном шахматном коне,
чей блед
оттенка гнед
и, вне
всяческих на то сомнений,
бежал за мной,
бежал ко мне!

5.

И нервный импульс
мозг мне вынес,
крича надрывно: «Эй! На вынос!»,
Или «на выход»,
я не помню.
Но ставя свечку на каноне,
листал я «Остров накануне».
И видел в этом
жанр века
сеньора Эко.

Сощурив веко,
воскликнул: «Эка!»
И стал, как эхо
эпохи.
А эпоха
в ответ гудела,
что ей похууууу…!

6.

И я очнулся в невменозе
в купе, сидя в нелепой позе.
В руке – Умберто «Имя Розы».
И скорый поезд несся вдоль
степи. А на столе пустая тара
и контур кинорежиссера.
А паровоз:
«Чых-пых, фу-фу!»
Нас вез
на фестиваль в Уфу.

31 августа 2024 г.

 

 

В барокко

Око за око *
внедряюсь в барокко!
И прямо с порога
рисую платформы
бракованной формы
дворцов иллюзорных.

И в хрипе валторны
по кривостокам колонны
растекаюсь на тысячи
гипотетических вариантов.
И – эквивалентом воды
в горюющих бриллиантах

вырываюсь напором
из пасти дракона,
раба фонтана,
имени рек –
невозвращенного рая.
О, семнадцатый век!
Прощай! Улетаю!

Взмывая над диковинным контуром
метафорой поэта де Гонгора –
острой, как немногословный стилет.
Трепетный взмах!
И слов больше нет!
И меня нет!

Симметричной строфой утекаю.
А в низинах летрилья,
из струнной утробы,
не желая рождаться,
в муках родится.
Ее на свет принимал поэт де Кеведо.
А я улетел – в королевство ковида.

2 мая 2024 г.

 

---

* Око за око – это не месть, а два глаза, сведенные в один, как ясновидение (прим. авт.).

---

 

Во здравие

Я пойду по ночам
по тибетским врачам
для тебя за священной травой.
И лазоревых лам
караван
подо мной.

И безводью пустынь
плодородьем долин
передам от тебя я привет.
И для рек и озер,
и для буддийских сестер,
и для тех, кого нет.

21 сентября 2021 г.

 

 

Никогда

Я не читал никогда
«Приключения Твиста» –
не то чтоб, а просто.
Как ремесло пианиста –
познать не стремился.

И не бродил никогда
по ночному Феррара,
и с призраком Данте
не вел разговора.

Но за стойкою бара
сидел я не раз
мордой в тарелку,
лапал телку,
попадал в переделку –
но никогда в перестрелку.

Я никогда не взбирался
и не разрывался.
Иногда завирался,
но никогда не скрывался
от внутренней правды –
правда, срывался.
Но однажды –
собрался!

И на рассвете
слагал колыханье
бессмертного ветра.
И редкий запал,
раздуваемый щедро
волнением нерва,
питал мои недра.

И с тех пор никогда
не желая иного,
становился основою –
нового слова.

8 сентября 2024 г.