Каторжное клеймо критика

Рубрика в газете: Интервью, № 2026 / 31, 07.08.2026, автор: Вадим ЧЕКУНОВ

 

– Вадим, давай для начала определимся. Ты сам себя как позиционируешь: как прозаик-реалист, фантаст или всё-таки в первую очередь как литературный критик?

– Хороший вопрос. Не задумывался об этом – кто я таков в литературной среде. Это пусть читатели решают. Хоть горшком могут назвать – главное, чтобы в печь или ещё куда похуже не сажали. А вообще, думаю, в писательском деле каждый причастный обязан быть реалистом. Фантасты или сказочники – не исключение. Ведь по большому счету литература это что? Это вымысел. Но вымысел не просто похожий на правду, а равный правде – то есть реальности, пускай и созданной игрой сознания автора. Хороший писатель в любом жанре всегда реалист. Потому что умеет правдиво и точно изображать самое главное в искусстве – человека. Человека в любых его ипостасях. А если пишущий не понимает ничего в людях и выводит их недостоверно, то жанр тут никакой роли не играет. Это просто бездарь. Повторю: не мне о себе самом судить. Но читатели говорят, что, например, моя «Кирза» – одна из самых реалистичных книг про армию. Что ж, им виднее, благодарен за высокую оценку.

Но давно уже не пишу художественных текстов. Нет ни времени, ни желания особого. Волею судеб пришлось «переквалифицироваться в управдомы» – заняться литературной критикой. Александр Кузьменков, светлая ему память, как-то раз меня по-отечески предупредил, сказав: «Критика, коллега, это билет в один конец». И раз уж сам Сан Саныч «коллегой» назвал – то это большая честь для меня. Да и насчёт билета нижнетагильский зоил нисколько не преувеличивал. Обратного пути, скорее всего, и впрямь нет. Это стезя. Так что – критик, да. Никуда не деться, это как каторжное клеймо.

– Я правильно понял, что к критике тебя в своё время подтолкнуло знакомство с продукцией Редакции Елены Шубиной, а ты в ту пору работал чуть ли не в соседнем кабинете с Шубиной?

– Со славной редакцией Елены Шубиной имени Елены Шубиной вообще в одном «опен спэйсе», как это в офисах называется, пребывал. Они в «АСТ» рядом со мной за невысоким шкафчиком находились. С ними почти ежедневно пересекался и общался. Люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда так… Гм, да. Впрочем, испортил их не квартирный вопрос, а литературный, конечно. Но я тогда этого не знал, потому что сам в качестве редактора копошился в литнавозе – жанровой литературой занимался. Чего только не запускали в печать – от космических пауков, воюющих с древними атомными роботами, до бесконечных зомби, сталкеров или писанины трижды проклятого иноагента Мити Глуховского. И я совершенно искренне полагал, что вот там-то, за шкафчиком, готовится к изданию настоящая литература. Умная, большая и премиальная… Имена-то всё какие звонкие, награды-то какие всё громкие! Искренне завидовал коллегам из РЕШ – вот, думаю, повезло людям. Такое дело хорошее, важное, полезное и интересное делают… А когда, несколько лет оттянув редакторскую лямку, решил поработать в другой сфере и стал готовиться к поездке в Китай, то попросил у «шубинцев» их книжки. Чтобы спокойно «с бумаги» почитать на досуге, прочистить мозги да восстановить «вкус к хорошей литературе». Восстановил, ага. Выяснил, что привёз с собой вместо стоящих книг каких-то «коровьих лепёх», полчемодана всё того же литнавоза, только претенциозного и местами откровенно русофобского и вредительского. Вот тогда-то и понял, что надо что-то с этой премиальной «боллитрой» делать. И лучший способ – это сказать о ней правду. Которую и говорить-то даже особо и не надо – достаточно лишь высветить саму писанину «птенцов гнезда Елены Шубиной», там такое раздолье для цитирования…

– Если мне не изменяет память, ты начал в литературной критике с разгрома прозы Гузели Яхиной. Как отреагировали на твою критику в писательских кругах? Не было ли обид? Всё ли правильно народ понял и оценил?

– О, да. Гузель с её «зелёными сугробами зелени» неизгладимое впечатление на меня произвела. Читал и думал: вот это глупое косноязычное «писево» издали приличным тиражом и на литературные премии протащили, серьёзно? А я ещё и за тысячи километров с собой вёз, чтобы проникнуться «большой литературой»… В общем, мне было что сказать. А тут удачно совпало, что когда первая моя рецензия на яхинское буквовыделение вышла, в тот же день на ТВ начали сериал про Зулейху показывать. Как говорится, «народу зашло». Я ведь не бранил даже эту поделку яхинскую, а в юмористическом ключе разобрал по винтику поглавно. Литературная среда по-разному отреагировала. Кто-то одобрил, а кто-то назвал «завистливым пасквилянтом». Но, как я говорил – хоть горшком называйте. Главное, что стало очевидно – литтусовка смеха над собой не переносит. Наши литераторы к себе невероятно серьёзно относятся. Для большинства нынешних пишущих смех над их буквопродукцией – что для Бастинды ведро воды. И ещё есть такой забавный нюанс, я его называю «эффект Незнайки-художника». Помните, как тот нарисовал портреты коротышек, и каждый хохотал над этими портретами, пока до своего не доходил? Вот так и многие литераторы наши. Поначалу они как та бабушка с антресолей в Вороньей слободке, когда Лоханкина пороли: «Так его, болезного, так его, родименького!» А дойдет до них черёд – начинаются обиды с истериками.

Тут уместно вспомнить слова Чуковского: «Ремесло литературного критика, вынужденного выносить приговоры о произведениях того или иного писателя, не располагает к прочным и устойчивым отношениям судьи с подсудимым».

Кстати, самыми вздорными и капризными оказались почему-то наши фантасты. Например, есть такой слабенький совсем автор Сергей Волков. От души веселился и всячески одобрял, читая меня. А когда я не особо лестно уже о его текстах и способностях отозвался – так он клокотал в соцсетях несколько недель. Потом совсем смешную версию придумал – мол, я работаю на подхвате у Елены Шубиной, за деньги занимаюсь чёрным пиаром авторов РЕШ. На вопрос, отчего же тогда чёрный пиар в его случае не работает – опять принялся генерировать смешные ругательства. И это ведь не единичный случай. Вот однажды я даже не сам написал статью о книге сына Лукьяненко, а всего лишь подводку к ней сделал и опубликовал у себя. Так отец-фантаст целый скандал в личной переписке учинил – как, мол, я посмел! Писал, что ему раньше нравились мои статьи, а теперь ему стало очень обидно, и он, Лукьяненко, в отместку напишет рассказ про третьеклассника Вадика, как того девчонки обидели и что из этого дальше получилось. Интересный сюжет. К сожалению, вспыльчивый мэтр меня обманул и никакого рассказа не написал. Но это всё забавные случаи, детский сад. А бывали и некрасивые истории, и злые наезды. Причём ладно бы на меня. Но нет, однажды некие питерские литераторши раздобыли мои семейные фото и разразились расистскими выпадами в адрес моей жены. Потом, правда, извинялись. Но после извинений не удержались и сказали, что я сам виноват, потому что это я их довёл своими статьями. Грубы нравы нашего литсообщества и горек, горек хлеб литературного критика.

Справедливости ради скажу, что есть и устойчивые к критике авторы. Не знаю, почему так, но это в основном авторы из бывших «сидельцев». Навскидку назову Андрея Рубанова и Даниила Туленкова. Обоим от меня перепадало довольно жёстко, но оба весьма адекватно и достойно реагировали, проявляли себя по-мужски. Это явление редкое и достойное уважения. Побольше бы таких авторов, и не обязательно с тюремным прошлым.

– Ты продолжаешь критиковать Евгения Водолазкина. Неужели он настолько неисправим и у него уже нет шансов написать великий роман? Кстати, ты наверняка знаешь, какие группы уже много лет вовсю раскручивают Водолазкина и в курсе степени влиятельности этих групп. Не боишься нажить себе врагов уже в коридорах власти?

– За Евгения Германовича я совершенно спокоен. Примеров, когда автор, неплохо начав, затем скатывается графоманию – полно. А вот насчет обратных примеров… Водолазкин вне всяких сомнений – графоман по призванию. Он им всегда был и навсегда им останется. Ибо стабильность – признак мастерства. Но он графоман особого подвида, не такой сирый и убогий, как Яхина или какой-нибудь, простите, Служитель, которого тоже в РЕШ издают. Водолазкин – графоман филологический. Его буквопродукцию «коровьими лепёхами» уже не назвать. Ведь в силу полученного образования любой филолог способен создать не слишком кривой текст. Ну вот как любой повар способен яйца вкрутую сварить. Другое дело, что филологическое образование вовсе не гарантирует художественного дара – и яркий тому пример другой филолог, замечательный литературовед и столь же замечательный графоман Андрей Аствацатуров. Зачем над этим доверчивым человеком глумятся его друзья и близкие, называют его «писателем» и подталкивают к ваянию очередного буквенного позорища в виде «художественной прозы» – для меня загадка. В случае с Водолазкиным всё несколько сложнее. Он довольно матёрый графоман, исправно выдающий продукцию, лучшим определением которой будет такое: «буквенная гидропоника». Нельзя не признать, что ценителей подобного продукта у нас полно – и во многом благодаря стараниям шубинской редакции. Ей-богу, понятия не имею, какие там у этого бывшего киевлянина, а ныне чуть ли не коренного петербуржца высокие и влиятельные покровители. Но с Водолазкиным мне всё стало ясно после прочтения его гнусной сервильной повестушки «Близкие друзья» – о доблестных и страдающих фрицах-свингерах и о нехороших русских иванах, учиняющих всякие безобразия. Плохо дело, если у нас «наверху» кому-то такое до сих пор нравится. Разбирал подробно водолазкинскую гадость вот тут: Склизкие друзья | Камертон

И хочется, перефразируя одного персонажа Достоевского, спросить: «Разве можно жить с фамилией Водолазкин? А?». Хотя и ответ очевиден: «Отчего же нет?». Пусть живёт да пишет, кто ж ему запретит.

Да и что там Евгений Водолазкин со своей фамилией и книгами, когда у нас есть целый Евгений «Захар» Николаич Прилепин! И с фамилией ничуть не хуже, и с книгами, и с поклонниками да покровителями! Вот кто глыба, монолит, титан и демиург! Одно слово – «лучшепушкина»! Я очень смеялся, когда ему на новоявленной премии «Слово» восторженное жюри выдало за его «собачатину» особый статус – мол, это настоящая книга для семейного чтения! Уж не знаю, поклонники ли там в жюри набились, или им сверху покровители позвонили и дали указание. Только хочется господ оценщиков спросить: а вы книжку-то эту прилепинскую открывали хотя бы, прежде чем в «семейное чтение» засовывать? Там, вообще-то, от героя отделяется и уходит жена, а сам герой пьёт как не в себя и ходит-бродит по округе, поблёвывая по сторонам… Тоже подробно разбирал это творение: Собачатина в глазури | Камертон

Отличное семейное чтение, ага. Я свою семью от такого оберегаю. И другим советую внимательнее быть и не вестись на имена и премиальные ярлыки. Ну а если кто-то в коридорах власти подобное поддерживает и одобряет, то тогда дело совсем-совсем плохо. Правда, подозреваю, что наверху, как и в премиальных жюри, книжки никто не читает. Читать книги – тяжкий удел критиков. И то далеко не всех. Например, иноагентша и поп-пиарщица Галя Юзефович вообще обходится первыми абзацами, которых и то понять не может, да своим любимым «полыхаевским» штампом – лепит на любую заказанную ей для обозрения книгу: «Огромной художественной силы история надежды и отчаяния, смерти и возрождения». Что это вообще такое? Это окололитературное мошенничество, не более того. Но в той же РЕШ эту мадам весьма привечали. И, так полагаю, до сих пор ей симпатизируют.

Возвращаясь к вопросу, есть ли у кого из нынешних литераторов шанс написать великий роман – так это только сама жизнь может сквозь толщу лет просеять и гидропонику, и собачатину, и суету группировок да союзов всяких. Вот недавно в Москве беседовал с очень хорошим, тонким, умным критиком Александром Чанцевым. И задались мы с ним вопросом: а может ли кто из нас назвать этот самый великий русский роман, который был бы написан, например, за последнее десятилетие? Нет. А за два последних десятилетия? Тоже нет. А за три?.. Кстати, вдруг читатели «Литературной России» подскажут – с интересом их мнение узнаю. Но для меня последний великий русский роман это «Тихий Дон». А есть ли у нас сегодня авторы масштаба Шолохова? Вот тоже хорошо, если читатели на этот вопрос смогут ответить.

– Большинство наших критиков, как тебе хорошо известно, числятся в тех или иных неофициальных политических и литературных партиях. И поэтому напрасно ждать, скажем, от Павла Басинского взыскательного разбора слабых книг Алексея Варламова. А Андрей Рудалёв вряд ли когда-либо без обиняков выскажется о слабых вещах Захара Прилепина. А ты к какой партии относишь себя?

– Чур меня, как говорится. Надеюсь, ни в какие партийные списки я не попаду никогда. Андрей Рудалёв – славный парень, мы тепло общаемся с ним, но у нас разные пути-дороги. Он из разряда людей, о которых раньше иронично говорили «и примкнувший к ним Шепилов». Будучи одним из ересиархов секты Святого Захария, он не может хулить писания своего лидера-харизматика. А мне-то зачем себя ограничивать этими рамками… Я сам по себе. Это не значит, что у меня нет единомышленников. Как раз есть такие. Это поэт, музыкант и критик Ингвар Коротков, это писатель, журналист, критик и сценарист Лев Рыжков. Есть симпатизирующие нам дамы-критики и писательницы – и это особо радует, потому что без женщин вообще всё зря в жизни проходит. И в первую очередь мне и моим соратникам важно качество текста, а не его «конфессиональная» принадлежность. Поэтому мы и решили объединиться не в партию, не в союз, а создать ЛИТО с простым названием «ВЧК». Читателей эта суровая аббревиатура пусть не пугает. А вот плохим писателям – приготовиться. Скоро всё будет.

– Твоё мнение: в нынешних условиях литературная критика может быть надпартийной?

– Хороший писатель Владимир Березин однажды справедливо заметил, что литература это одна из областей жизни, в которой качество часто заменяется идеологией. Только идеология сейчас стала иной – не государственной, а идеологией группы, коммерческих интересов, политической тусовки. Критика – это часть литературы, поэтому в ней всё так же печально нынче. С этим надо что-то делать, и, возможно, наше «ВЧК» и будет ответом на «повесточку» и «тусовочку».

– Сразу провокационный вопрос. Ты ведь продолжаешь приятельствовать с Дмитрием Филипповым и Алексеем Шороховым. Но, согласись, художественный уровень их последних книг оставляет желать, скажем так, лучшего. Ты готов взяться за серьезный разбор их творчества или предпочтёшь уйти в сторону?

– К Дмитрию и Алексею я очень хорошо отношусь. С огромным уважением. Да и как ещё относиться к бойцам-добровольцам, к защитникам нашим – только так и никак иначе.

И вот тут снова повод процитировать Чуковского, как раз в строку – где он пишет про себя и одного литератора:

«Я всей душой привязался к его семье, детям и братьям, и в то же время меня угнетало сознание, что по долгу профессионального критика я обязан нанести ему удар».

Не так давно делал разбор книги Алексея «Бранная слава» – неудачной книги, будем говорить прямо:

Бренная лава | Камертон

Алексей ничего не сказал мне. Но у меня такое ощущение, что он слегка огорчился. Хотя, возможно, просто не читал статьи этой. А Дмитрий сам прислал свой текст мне, с комментарием: «Только если херню написал, ты так и скажи, как есть». На что я ответил: «Ты меня знаешь». И мы друг друга понимаем прекрасно – я кремом с торта авторов не кормлю, нет такого греха за мной. И в ближайшее время его «Промка» будет разобрана как полагается в ЛИТО «ВЧК» – холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками.

Тут важно вот ещё что – многие литераторы искренне полагают, что если ты негативно отозвался о тексте, ты и к самому автору относишься чуть ли не враждебно. Это в корне неверное представление, но оно очень живуче в литературной среде. Личное отношение к тому или иному автору не должно стоять на пути правдивого высказывания о его произведении. Раз уж цитирую сегодня направо-налево, тогда вот ещё и Блока вспомнить не лишним будет: «Система откровенного высказывания (даже беспощадного) – единственно возможная». А Горький насчёт Блока подтверждал: «В статьях он никогда не боялся вынести даже лучшему другу беспощадный смертный приговор». Вот какая критика раньше была! Обратим внимание на лексику тех лет – «судья», «подсудимый», «удар», «приговор»… Ну вот и нам в наше суровое время нечего сливки взбивать для сладких кремов да всякую соевую кухню разводить вместо отменного бифштекса с кровью из автора. Шучу, шучу – из авторского текста, конечно.

– Меня в нашу встречу насторожило твоё отношение к лейтенантской прозе. Я никогда не скрывал, что очень высоко ценю повесть Юрия Бондарева «Батальоны просят огня», рассказ Владимира Богомолова «Иван» и книги Константина Воробьёва… А тебя что смущает в лейтенантской прозе?

– Да чему же тут настораживаться? Я очень высоко ценю художественную силу лейтенантской прозы о Великой Отечественной войне. Некрасов, Кондратьев, Быков, Курочкин, Бакланов, Бондарев… У меня дочка-семикласница по моей рекомендации читает этих авторов. А я говорил, что абы каким авторов в нашей семье нет места. А вот этим перечисленным – отдельная почётная полка.

Но есть один очень важный для понимания момент. Почти вся эта проза появилась уже после той страшной войны. Во время же самой войны «лейтенантщина» попросту не допускалась цензурой или проходила сами понимаете через какие суровые фильтры. Наверное, неспроста и не на пустом месте такие требования существовали и строго исполнялись. Наверняка сейчас кое-кто, поверхностно глядя из нашего времени, с этим и не согласен. Но люди того поколения тяжелейшую войну в итоге выиграли и уж они точно знали и понимали, что можно, а чего нельзя делать во время войны. Верно?

А вот прыткий и упоминавшийся нами ранее Евгений «Захар» Николаич Прилепин думает иначе. И не так давно попытался сыграть в «напёрстки» в одном из своих постов. Упомянул такие действительно вышедшие во время войны произведения, как «Сын полка» Катаева и «Взятие Великошумска» Леонова, потом про книгу «Дни и ночи» Симонова добавил, которая тоже – да, в 1944 году вышла. Только вот о том, что другая рукопись Симонова под названием «Сто суток войны» почти четверть века на полке под запретом лежала и полностью Симонову вообще при жизни не удалось в печати её увидать – видать, «забыл вспомнить». Или, поведав, что «ставшую классикой страшную военную повесть «Это мы, Господи!» Константин Воробьёв написал в 1943 году», Евгений Николаич вдруг «запамятовал» о фактической дате публикации этой повести. С чего бы? А потому что это аж 1986 год, так-то. В общем, кручу-верчу обмануть хочу, какая-то странная ловкость рук получается. И такое же мелкое шулерство с некрасовской книгой «В окопах Сталинграда» произошло у Евгения Николаича: «Классическую повесть «В окопах Сталинграда» Виктор Некрасов начал писать в госпитале в 1944 году и закончил в 1945-м». Хочется спросить: и что, Некрасов по мере написания выкладывал свой текст в Сеть в личном блоге в этих годах, что ли? Вынужден огорчить – тогда интернета ещё не было, а вот в печать эта книга вышла лишь в 1946 году. Тогда и только тогда она стала доступна читателям. По удивительному совпадению – тоже после войны. Наш литподполковник об этом прекрасно знает, но даты «1944-1945» вписываются в его нарратив о том, что надо срочно всё подряд прямо сейчас издавать, не дожидаясь никакого окончания, а вот с 1946 годом уже неудобно выходит, и этот год у него «забывается».

И ещё один момент с так называемой «лейтенантской прозой» тех лет. Основной её массив появился в печати уже при Хрущёве. Это нисколько не отменяет её художественной ценности. Она там есть и она велика. Но это не отменяет и того факта, что запущены в печать эти произведения были отнюдь не только с целью поведать страшную правду о войне. Тогда ломался целый пласт идеологии – условно говоря, «сталинской». И ломался со знанием дела, с грамотным привлечением талантливых авторов. Это вообще тема очень серьёзная и в рамках нашего общего интервью её не раскрыть. Но в ближайшее время соберусь и отдельный материал насчёт всего этого сделаем, идёт? Кстати, вторая волна подобной прозы пришлась на перестроечное и постперестроечное время, когда доламывалась уже целиком вся советская система – это как раз так «вовремя найденная» воробьёвская повесть «Это мы, Господи!», это и астафьевские «Прокляты и убиты».

Разумеется, страна в итоге рухнула не от одного лишь факта таких публикаций. Но то, что они, публикации, использовались среди прочих многочисленных подтачивающих и разрушительных инструментов – совершенно очевидно.

Поэтому я и смотрю очень настороженно на желание нынешних издателей и рыбку съесть, и на лодочке покататься – когда в печать отправляется такое, за что в годы ВОВ по полной программе привлекли бы. Привет Евгению Николаичу, если он всерьёз приравнивает огромной патриотической и воспитательной силы книгу «Сын полка» Катаева к книге Минина «Доброволец», где про пьяных солдат-укурков, повальное воровство, невыплаты боевых, пытки с издевательствами над своими же военнослужащими. И всё это чудовищным канцеляритом пополам с косноязычным мычанием написано. Того и гляди, тоже в категорию «семейное чтение» на очередном «Слове» книжечка попадёт…

– Ты очень много читаешь. На твой взгляд, об СВО что-то значительное уже появилось или это дело будущего?

– Хотелось бы больше читать. Моя проблема, что читаю медленно, перечитывая фрагменты и раздумывая над ними, делая выписки иногда. Причем вовсе не факт, что потом обязательно рецензия будет. Порой просто прочитываю, всегда до конца, вещь и откладываю в сторону, если она не высекла в душе той искры, которая непременно для честного отзыва требуется. Насчёт СВО – пока настоящей литературы об этом событии нет. Пока мы имеем дело с так называемой «пред-литературой». По-настоящему полноценное художественное осмысление происходящего появится в прозе позже, когда закончатся бои. И то не сразу же после финальных выстрелов. А сейчас лишь закладывается фундамент для этой будущей прозы. Сейчас в основном это дневниковые записи бойцов. Но есть очень серьёзная проблема – с этим текстами практически не ведётся работы. Издательство «Вече» вообще экономит на редакторах и даже на корректуре – это кошмар и ужас, какие кривые книги у них выходят… Вот того же Алексея Шорохова «Бренная слава» у них как раз выходила. Нет нормальной редактуры и в «Яузе», а в прилепинском «КПД» главредом сидит инкурабельный графоман Садулаев, на подхвате у него совершенно никакущий горе-редактор Демидов. Один более-менее образованный Колобродов за всю их шайку-лейку и отдувается, судя по всему. Поэтому и выпускаются там вместо книг чудовищные поделки вроде прохановского «Лемнера» или напрочь бездарной книги Минина «Доброволец». С такими издателями и с такой продукцией не нужны и внешние враги.

Пока у нас не восстановлен институт правильной, серьезной, профессиональной редактуры – ожидать значимых текстов не приходится. Сам воюющий автор ни в окопе, ни в отпуске свою рукопись до ума не доведет, это и объяснять нет нужды. Ему необходима помощь редакторов-профессионалов. А где они? Судя по выходящим нынче текстам – а нет их нигде.

– У тебя нет желания самому вернуться к прозе?

– Выше говорил, что пока желания не чувствую. Но ведь желание (не важно чего, хоть женщины, хоть прозы, а то и просто рюмки по пути домой) штука такая – сейчас его нет, а потом раз! И появилось… Или нет.

Книга сколько пишется? У всех свои сроки, но в среднем на добротный роман требуется от года до двух-трёх лет. А то и более. Можно и за пару-тройку месяцев наваять, но мы же о хорошем, серьёзном произведении говорим. А время сейчас особое, стремительное. Столько всего происходит. Писать о чём-то далёком от проблем современной жизни не вижу смысла. А пока напишешь нечто вроде актуальное – время уже будет другое.

Да и писать нужно лишь тогда, когда есть что сказать. Пока мне есть что сказать именно в публицистике. Так что будем продолжать. А там посмотрим.

 

Вопросы задавал Вячеслав ОГРЫЗКО