Кромка

Рубрика в газете: Рецензия, № 2026 / 37, 18.09.2026, автор: Вадим ЧЕКУНОВ

Без всяких зачинов и прочих вступительных излишеств хочется сразу сказать важное: на текущий момент роман «Промка» – это лучшее произведение Дмитрия Филиппова. Но, как известно: лучшее – не значит хорошее. Порой это лишь означает, что просто другие хуже. О других текстах мы ещё поговорим отдельно, а вот чем конкретно хороша и чем плоха сама «Промка» – будем разбираться сейчас.

 

 

Роман посвящён одному из знаковых событий Специальной военной операции – штурму Авдеевки и боевым действиям на территории огромного коксохимического предприятия города. Автор – сапёр по военной специальности – свидетель и участник происходившего. Благодаря этому «Промка» с первых же страниц заявляет себя настоящим, добротным производственным романом. Разумеется, романом не о заводских буднях с ремонтом печей коксовых батарей и взаимоотношениями рабочего коллектива и руководства, а детальным повествованием о производстве войны – о миномётных и танковых обстрелах, об атаках дронов, о выполнении боевых задач, о подвально-блиндажном быте, о «двухсотых», «трёхсотых» и «пятисотых». О том, как приходится использовать «за неимением других средств поражения» пусковую установку УР-83П (в просторечии «Змея Горыныча») и детонирующий кабель ДКРП «в качестве авиабомбы». О том, как ради увеличения дальности полёта выстрела ПГ-9 для станкового гранатомёта «Копьё» сапёрам надо гранату «разобрать, вытащить донный взрыватель, разобрать уже сам взрыватель и удалить самоликвидатор. Потом в обратном порядке всё собрать». Вся эта рационализаторская деятельность проводится в целях наиболее эффективного сотрудничества со «смежниками»:

«В таком режиме выстрел ПГ-9 летел так далеко, насколько позволял маршевый двигатель, и можно было кошмарить ближайшие тылы хохлов, срывать им ротацию, в общем, держать в тонусе».

Такова эволюция жанра – от романов «Цемент» Гладкова, «Гидроцентраль» Шагинян и «Время, вперёд» Катаева, через «И это всё о нём» Липатова, «Таксопарк» и «Универмаг» Штемлера, путём позднесоветских повестей Полякова о школьных или комсомольско-партийных проблемах («Работа над ошибками», «ЧП районного масштаба» и «Апофигей») до, наконец, «Промки» Филиппова. То есть до современных реалий, до осмысления тяжкого военного труда и жутких особенностей одного из основных «продуктов» войны. В своём интервью автор «Промки» говорит так:

«Самое главное открытие за месяцы штурма Авдеевки – это внезапность и неизбирательность смерти. Никакие таланты и заслуги не страхуют от неё. Смерть забирает всех, до кого дотянется. И то, что она висит над тобой постоянно, меняет человека, ломает его душу».

Классический производственный роман опирается на два жанрообразующих признака – на тему труда в качестве основы и на образ человека труда в виде художественной доминанты. Роман «Промка» как раз об этом – о невероятно опасном труде военных и о том, как этот смертельный труд влияет на всех участников действа.

Традиционная для военной, особенно для так называемой «окопной прозы» галерея персонажей – в случае «Промки» это бойцы Инженер, Калина, Весёлый, Француз, Кремень, Спрут, Хмурый, командир Гувер или трус Чиж – представлена автором великолепно. Возросшее литературное мастерство Филиппова в изображении самого главного объекта в искусстве – человека – совершенно очевидно. Образы ёмкие, яркие, точные и реалистичные. Складывается ощущение, что альтер эго автора отнюдь не в одном Вожаке (оставленного пока вне перечня персонажей и требующего отдельного разбора ниже), а частично перепало и Инженеру, и Спруту, и даже в Чиже как в отрицательном варианте автор показал нечто личное из таких сокровенных глубин, которые обычный человек тщательно прячет даже от самого себя. Чижу в романе посвящено достаточно много места и времени, выписан этот антигерой достовернейше и, что нельзя не отметить, без морализаторства и осуждения. Разные люди встречаются на войне, вовсе не все они герои. И очень хорошо, что даже к таким, как Чиж, автор относится с пониманием, более того, с человеческим сожалением. Так могут немногие. Кстати, именно на Чиже, на его действиях и словах, заканчивается роман:

«Чиж шумно высморкался и, продолжая скулить и хныкать, произнёс:

– Я живой, сука, живой…»

И глаголы «скулить» и «хныкать» задают концовке романа тональность особую, куда более сложную, чем следующие за ними ругательство и рефрен «живой».

Это очень необычное и смелое решение. Кому-то оно покажется спорным, но настоящее искусство должно быть таким – смелым и парадоксальным. Можно по-разному относиться к подобному приёму автора, но мне видится в этом литературный талант, растущий и усложняющийся на наших глазах.

Несмотря на всю яркость образов, можно предположить, что ни один из этих персонажей не является главным героем. Они все существуют (и некоторые из них погибают) на фоне настоящего главного героя романа – самой Промки. Промки как инфернального места концентрации откровенного Зла, места страданий и смерти, которые непременно выпадут если не тебе сейчас, то кому-то рядом с тобой. Это не сталкеровская Зона и уж точно не Солярис. Это огромная серая дыра в космосе войны, со своим горизонтом событий, гигантская человеколовка из битого бетона, подземных коммуникаций и злого неба:

«Промка затягивала сапёров всё глубже и глубже в своё нутро, отрезая пути к отступлению, стремясь разжевать и проглотить двух мелких насекомых, залетевших в её владения по неосторожности».

К образу потустороннего объекта, поглощающего волю и жизнь, автор будет возвращаться на страницах романа неоднократно, пусть и несколько однообразно:

«Промка, как дьявольское болото, засасывала всё живое в своё нутро»

«Вожак лежал и не хотел открывать глаза, не хотел вставать, не хотел есть, пить, дышать…. Он ничего уже не хотел. Вязкая обречённость засасывала его в своё нутро».

Персонаж с позывным «Вожак» вместе с Гувером, Спрутом, Малым, Инженером и другими перебрался в «Промку» из предыдущего произведения Дмитрия Филиппова – довольно лоскутного, собранного из разнородных частей в некий «роман в рассказах» под названием «Собиратели тишины». Там Вожак (в миру – Кирилл Родионов) был персонажем центральным в первой части книги и очень условно центральным в её части второй. Он не только не получал сквозного развития, но и вообще терялся среди других персонажей – в первую очередь из-за отсутствия грамотной редакторской работы при сборе авторских очерков и коротких рассказов в «большую форму». В «Промке» ситуация усугубилась – Вожак появляется не с первых строк, как в «Собирателях…», а лишь на 20-й странице и точно так же едва распознаётся среди других действующих лиц, а под конец и вовсе исчезает. Достаточно вспомнить концовку «Собирателей тишины» со словами Родионова и сравнить её с концовкой «Промки». В первом случае главный герой окатывает своего оппонента и заодно всех читателей звенящим пафосом:

«Родионов круто обернулся и крикнул вдогон:

– Мой позывной – Вожак! Враг будет разбит! Победа будет за нами!»

А в случае с «Промкой», как уже было сказано, пафоса под конец нет никакого. Вместо крутых оборачиваний и восклицательных знаков – скулёж второстепенного, причём далеко не самого привлекательного персонажа Чижа и обессиленное многоточие.

Композиционно роман выстроен так, что начинается он (после краткого пролога-зарисовки места действия) с будней другого персонажа – Инженера. И даже складывается впечатление, что он-то, Инженер, и будет главным героем. Именно он за пять минут до подъёма прислушивается к происходящему в роте, потом встаёт, общается с дежурным, размышляет о технических нюансах скидывания сюрпризов и подарков на хохлов, пьёт кофе и курит натощак… Практически сразу набирает силу производственная тема:

«Текущую работу никто не отменял. Инженер выпил ещё кружку кофе и начал собираться в цех».

В мастерской Инженера уже ожидает напарник с позывным Малой. Работают профессионалы:

«Малой деловито зажимал гранату в тисках, самодельным ключом выкручивал прижимную гайку в донной части боеприпаса, вытаскивал круглогубцами взрыватель и подавал его Инженеру. Все движения были доведены до автоматизма. <…> Инженер, орудуя двумя «шведками», отвинчивал крышку взрывателя, тоненькими щипцами аккуратно вытаскивал самоликвидатор, завинчивал обратно. Малой собирал гранату».

Во время работы парни шутят – мол, хорошо, что мамы не знают, чем они тут занимаются.

Общается Инженер и с ласковой собакой Динкой, оказавшейся бесполезной в военном деле, но прижившейся в роте в качестве талисмана. К сожалению, рыжая Динка в романе появляется на странице 16, чтобы исчезнуть на странице 17 из текста навсегда. Где собака? Куда пропала?

 

 

Ответ прост: пропала она не потому, что с ней что-то случилось – автор попросту забыл о собаке в дальнейшем. Досадно, что линия животного в качестве спутника фронтовиков обрывается, толком даже не начавшись.

В качестве противоположного примера можно вспомнить хотя бы повесть Леонова «Взятие Великошумска», где экипаж машины номер двести три обретает пятого члена экипажа – котёнка Кисо, который селится в их танке на трофейной шубе поверх боеукладки:

«Если бы не война, где особо ценят всякое проявление жизни, Кисо не сделал бы такой карьеры…. Фронтовики умеют окружить незаметной заботой всякого, кто делит с ними опасности военного существования».

Кисо в повести Леонова проходит с танкистами весь их путь и погибает в последнем бою двести третьей. Есть чему поучиться у советских писателей.

 

(Ремарка в сторону: нынешний опекун Дмитрия Филиппова, бравый литподполковник Евгений «Захар» Николаич Прилепин, составляя в 2013 году собрание произведений Леонида Леонова, именно «Взятие Великошумска» небрежно назвал «просто советской повестью» и выкинул её из шеститомника. Но, возможно, Евгению Николаичу нужно было освободить место в том же сборнике для статей его тогдашних друзей, а ныне трижды проклятых иноагентов, террористов и экстремистов Д. Быкова и О. Кашина. И это у него получилось успешно)

 

По поводу внимательного отношения к композиции можно вспомнить и писателей современных. Например, Дмитрия Артиса. Его любят поругивать в литературно-патриотической тусовке, а между тем он пишет намного аккуратней иных. Взять хотя бы его знаменитый «Дневник добровольца». Прекрасная перекличка со словами Леонова об особом отношении на фронте к живым существам:

«Идёт уже пятый час работы Ахмеда. Он передаёт по рации:

– В кустах за будкой кто-то шевелится. Наверное, собака. Да, это собака.

– Так пристрели её, чтобы не мешала тебе работать! – в ответ орёт выведенный из себя дежурный по штабу.

– Собаку? Собаку я не могу стрелять, – отвечает Ахмед»

Есть в «Дневнике…» Артиса упоминания и о разделяющих с бойцами окопный быт кошках Трёшке и Рыжем – не вскользь, не мельком. Эти хвостатые постоянно прыгают и бегают в тексте, становясь читателю чуть ли не родными под конец книги. Да что там – лирический герой записок Артиса даже божьим коровкам даёт имена Бовка и Жьяко, налаживая с ними контакт и эти жучки не исчезают в никуда из текста…

Но вернёмся к роману «Промка» и его героям, так как он всё-таки о людях в первую очередь, а не о животных. Итак, простите за рифму, появляется Вожак – и лишь под конец первой главы. Если читатель не знаком с произведением «Собиратели тишины», где о личности Вожака сказано хоть что-то, то в «Промке» он о нём вообще мало чего узнает. Во всяком случае – такого, что выделяло бы Вожака среди других персонажей. И в основном это касается не профессиональных навыков – с ними у Вожака как раз всё в порядке – а некоторых его человеческих сторон. Нет, он отличный друг и у него чувствительная, израненная душа… Только как о человеке мы знаем о нём очень мало, и автор почти ничего для исправления ситуации не предпринимает. Например, ещё в «Собирателях…» Родионов больше смахивает на персонаж-функцию хотя бы потому, что нам достаточно известно о его чиновничьей и военной деятельностях и совсем ничего – о его личной жизни. Он женат на некой жене, у него имеется некая дочь… Кто они, как их зовут, какие у них взаимоотношения – нет ответа. Самые близкие герою люди безлики. Или вовсе не близки ему, а тоже всего лишь персонажи-функции, как и он сам. В романе «Промка» ничего не меняется – только если в предыдущем произведении жена и дочь мелькнули раза три-четыре, то теперь вообще одно мимолётное упоминание жены на всю книгу – что она подарила Вожаку образок перед отправкой на фронт. Хотя нет, жена появляется ещё раз, вместе с дочерью – когда герою снится вязкий кошмар, как он отдыхает с ними на ракушечном пляже Феодосии и они вдруг замечают, что на голове Кирилла противопехотная мина, и он снимает её, а на её месте появляется новая, и ещё одна, и ещё… Из этого эпизода мы хотя бы узнаём, что жена Кирилла не чурается положить голову ему на плечо (хотя, может, это она делает только в его снах) и их дочь зовут Ксюшей. Но этого крайне мало, чтобы читателю проникнуться к Родионову-Вожаку как к живому человеку. Вожак будто скрывает что-то важное от читателя, и тот это чувствует и перестаёт доверять герою.

Тут снова не грех обратиться к советским авторам, поучиться у них. Вот как одним коротким абзацем – письмом Дины Васичу – это сделал Григорий Бакланов в повести «Мёртвые сраму не имут»:

«Дина пишет: у них – сын. «Такой твой сын, ты даже представить себе не можешь! Даже мизинец на ноге твой, подвёрнутый, даже родинка на правом плече, на том же самом месте, только крошечная. Маленький Васич. Будь жив, родной! Без тебя ему по каким-то законам даже не хотят дать твоей фамилии…»

А в «Промке» мы больше получаем подробностей о семейных делах Спрута и Француза, чем о личной жизни якобы предполагавшимся центральным персонажа. Возможно, таков и был авторский замысел, но в данном случае удачным его признать трудно.

Из очевидных же достоинств романа можно и нужно отметить его кинематографичность. Этот термин трактуется широко – от умения автора создать в голове читателя «картинку» происходящего до откровенной эксплуатации именно киношных приёмов. У Дмитрия получается и то, и другое. С перекосом в сторону имитации киноленты, как бы приманивая кинодельцов – мол, вот насколько эффектно это всё может выглядеть на широком экране. И плохого тут ничего нет – кино как являлось со времён Ильича важнейшим из массовых искусств, так и продолжает оставаться таким, со всеми своими штампами, парафразами и прочим багажом. Экранизация моментально даёт +800 к карме литератора, так что пожелаем Дмитрию удачи с ней.

Правда, иногда он сбивается на незатейливый пересказ виденного-перевиденного в многочисленных хоррорах категории В – например, в сцене встречи посреди Ясиноватского переулка с женщиной, у которой шлюховатые глаза, синюшные губы, на коже то ли синяки, то ли трупные пятна, промеж её грудей шныряют сороконожки, на голове без ветра шевелятся волосы, над всем этим безобразием роятся мухи, а на плече сидит крыса, обвивая шею своей компаньонши гладким хвостом. Женщина манит к себе Вожака, но получает отказ. Как и полагается в подобной ситуации любой женщине, даже такой непривлекательной и противной, она начинает сильно негодовать:

«Лицо женщины исказилось от ярости, словно ей нож в живот всадили. И в это же мгновение кожа её постарела, обвисла. Перед Вожаком стояла старуха с тёмными пустыми глазницами. А потом за какую-то долю секунды она потрескалась изнутри и распалась на тысячи мелких мух, тут же разлетевшихся по промке»

Вообще с определённого момента – а именно со сцены гибели Калины, друга и напарника Вожака, описанной с потрясающей художественной мощью – «Промка» делает сильный крен от производственного романа в некую фантасмагорию под названием «временная петля», неисчислимое количество раз уже обыгранную в кино и книгах. К сожалению, этот приём сильно девальвирует ценность жёстко-реалистического военного текста, переводя его в разряд текстов жанровых и вторичных по существу.

Крайне сомнительной идеей стало и нарушение автором пятой заповеди английского писателя-детективщика Рональда Арбетнотта Нокса, жившего и творившего в первой половине прошлого века. Нокс создал целых десять золотых детективных заповедей, большинство из которых резонно звучит и по сей день. Например, что преступником должен быть кто-то, упомянутый в начале романа, но это не должен быть человек, за ходом мыслей которого читателю позволено следить. Или о том, что не допускается более чем одно потайное помещение или тайный ход, а детектив не должен сам оказаться преступником. Пятая же заповедь Нокса звучала так: «В произведении не должен фигурировать китаец». Для нашего времени заповедь выглядит довольно странной. Но во времена, когда творил Нокс, это был один из махровых литературных штампов – экзотические жители Поднебесной для европейского обывателя представлялись носителями тайных знаний и обладателями магических способностей. Магии же, по убеждению Нокса, в детективе быть не должно.

«Промка», конечно, не детектив, но появление на её страницах старика-удэгейца с характерным позывным Шаман всё равно заставило меня насторожиться.

Опасения не обманули. Раскрутив Вожака на половинку «сникерса», шаманистый персонаж начинает сетовать на энтропию семейного ремесла:

«Мой дед был чёрным шаманом, – ответил старик, принимая из рук Вожака шоколад. – Он мог подниматься и спускаться во все миры: Верхний, Нижний и Срединный. Мало кто так умел. Он гадал на камнях и опавших листьях, он был сильный человек, он видел будущее. Отец тоже был чёрным шаманом, но Срединный мир был от него закрыт. Я же могу подниматься только в Верхний мир. Я – белый шаман».

Разумеется, не обходится дело без философии из гонконгских фильмов 1970-х, где обязательно мастер с мохнатыми белыми бровями и такими же белыми, но тонкими и длинными, как у сома, усами вещает перед учеником всякую туманную ахинею. Наш импортозамещённый «китаец» Шаман ничем не хуже:

«У тебя тоже есть свой путь, не такой, как у всех. Я вижу это в твоих глазах. Но ты ещё не знаешь своего пути, бредёшь в темноте и не понимаешь, где надо свернуть. А темнота не оттого, что вокруг ночь, а оттого, что ты сам бредёшь с закрытыми глазами. Открой глаза, и всё станет ясно»

Складывается впечатление, что старик-удэгеец попросту прикалывается над доверчивым Вожаком и в своеобразном виде доносит до него известный интернет-мем:

 

 

Вожак наивно спрашивает о способе открытия глаз, но Шаман, следуя закону жанра, уклончиво нагоняет неопределённости:

«– Этого тебе никто не скажет. Ты сам всё узнаешь, когда придёт время».

К сожалению, проделав рукой загадочные пасы над головой Вожака и тем самым до конца отыграв своё магическое амплуа, Шаман не уходит красиво в закат, а довольно быстро и бестолково погибает от осколка прилетевшей мины. Можно сказать, жертвует собой ради возвращения романа на прежние рельсы реализма, хотя и напрасно – задача остаётся невыполненной и повествование продолжает петлять по жанрам, времени и действиям.

Журналист Роман Богословский в своей хвалебной статье о романе «Промка» ловко смешал правду с неправдой:

«Когда-то Дмитрий Филиппов писал прозу, обильно усеивая фразы и предложения украшательствами». Правда.

«“Промка” написана сдержанно, твёрдо и ёмко, словно каждое предложение стоит в строю по стойке смирно». Неправда.

У Романа Богословского довольно туманные представления как о строевой подготовке, так и о языке художественного текста.

Хотя частично он насчёт языка всё же прав. Язык, которым написана «Промка», в целом подтверждает заявленное и в начале данной рецензии – да, Филиппов стал писать ярче, выразительнее, точнее. Намного лучше, чем раньше. Но до по-настоящему хорошего письма ещё далеко. Кроме того, тексту Филиппова не хватило рутинной редактуры, внимательного редакторского карандаша, который без труда снял бы авторские огрехи. Их, к сожалению, хватает.

Например, в начале первой главы дежурный перед подъёмом подразделения направляется к тепловой пушке, и делает это не торопясь, «экономя крайние секунды сна». Нет ничего предосудительного в использовании слова «крайний» вместо «последний» в прямой речи персонажей, чья профессия связана с большим риском. Хотя и на этот счёт мнения расходятся, примером может послужить прекрасный рассказ Э. Овечкина, который так и называется – «Крайний». В литературном языке и бытовом общении это слово вместо нормального «последний» смотрится нелепо. Любопытно, что и сам автор, и его герои это тоже понимают, поэтому далее в своих репликах говорят естественно и правильно: «– Ты когда последний раз был в кино?» или «…успел отпетлять в последний момент» и «Кроет командира последнее время». И это ненужное «крайние секунды» в самом начале романа выставляет его в крайне невыгодном стилистическом виде.

Сравнения – ахиллесова пята автора. Они ему плохо даются и порой выглядят так, словно созданы бесплатным искусственным полуинтеллектом, который лепит их из чего попало, без понимания контекста и невзирая на логические нестыковки.

«В строительных мешках, как горох или просо, россыпью топорщились патроны». Как человек, в юности отпахавший на фасовке в бакалейном отделе, заверяю: ни горох, ни тем более просо – не топорщатся. Форма и размер не соответствуют. Но и продолговатый рис тоже не подойдёт. Тут скорее «соевые батончики» сгодятся, или другие развесные конфеты – раз уж сравнения оставлять с привязкой именно к бакалейной теме.

«Как змея сбрасывает кожу, так бойцы избавлялись от ненужного хабара…» – ещё один пример неудачного сравнения, настолько разнородные это явления и процессы – экдизис (линька) рептилии и выкладывание из рюкзака лишних вещей. Впрочем, сравнения с маралами, сбрасывающими рога, или с медведями во время их непроизвольной дефекации тоже были бы сомнительны. Автору уместнее прислушаться к дельному совету нигилиста Базарова: «Об одном прошу тебя: не говори красиво!»

«Во время работы расслабленность и дембельский лоск слетали с Принца, как тополиный пух с дерева» – ну да, а опосля работы тополиный пух дембельского лоска, надо полагать, заново нарастал на Принце, как на дереве…

«Ростов обрушился на Чижа, как Изумрудный город на девочку Элли, как Атлантида на сумасшедшего учёного» – а ещё как Медведь на теремок, или как Страна Чудес на Алису. Хотя можно и как Тридевятое царство на Вовку. Вариант – как каникулы на Петрова и Васечкина. Или как Три Толстяка на Суок. С концовочкой: как Нобелевская премия на Евгения Понасенкова. Кстати, по тексту девочка Элли довольно спокойно реагировала на Изумрудный город, не говоря уж о том, что, если кто и обрушился, так это она сама на Бастинду. Да и Чиж, следует признать, ничего общего ни с девочкой, ни тем более с учёным, пусть и сумасшедшим атлантидоведом, не имеет. Впрочем, лучшим выходом для автора будет прислушаться всё к тому же господину Базарову.

«Он сгруппировался и у самой дыры нырнул ногами вперёд, буквально рыбкой проскальзывая внутрь. Следом нырнул Калина, помогая себе руками, локтями» – вообще локти находятся как раз на руках. А то можно так далеко зайти в уточнениях: помогая себе ногами, коленями, ступнями… Ну и нырок рыбкой – это всё же головой вперёд.

«Ему казалось, что если он сильнее закрутит гайки, то сможет переломить ситуацию. Но он был не в силах обмануть войну: слабый, беспомощный, ничтожный винтик. Душу его накручивали на ржавый болт, срывая резьбу, и никому не было до этого дела» – автор устраивает мешанину из болтов, винтиков и, судя по всему, гаек – потому что сам винтик на болт, пусть и ржавый, никак не накрутить. Впрочем, возможно, имелось в виду, что у винтиков есть гайки-души, которые у них отбирают и уродуют болтами… В производственном романе, даже если он о другом производстве, так не надо. Без дружеского совета Базарова снова не обойтись.

Но приглянувшаяся автору тема метизов – ерунда по сравнению с другой его находкой:

«Забрать погибших бойцов не было никакой возможности, и они вмерзали в ноябрьский грунт, спокойные и страшные, с застывшими серыми лицами, пустые, как фантики из-под конфет». Тут шутливые аналоги и советы недопустимы, поэтому одна лишь просьба к редакции «КПД»: будете допечатывать и переиздавать – вычеркните всё после слова «лицами» и поставьте точку.

Ещё одна стилистическая напасть автора – обильные уточнения и определения, без которых можно обойтись. А уж если они в повествование проникли, то беспощадно вычёркивать их тем самым редакторским карандашом, которого так не хватило тексту:

«он одним резким движением сдёрнул из-за спины калаш» – определения «одним» и «резким» лишние, потому что глагол «сдёрнуть» уже не подразумевает плавных движений и совершенным видом указывает на однократность действия.

«резко вскочил» – в наречии «резко» нет нужды – попробуйте-ка плавно вскочить, или хотя бы неспешно.

«В первое мгновение он растерялся, забыв, кто он такой и где находится, но это ощущение было коротким, как вспышка, и длилось не дольше секунды» – мгновение и есть нечто очень короткое, поэтому всё остальное во фразе – словесное излишество.

«Промка не отпускала их двоих. Ей нужна была жертва. Она уже вцепилась в неё своими гнилыми зубами...» – опять избыточность, которую легко поправил бы любой редактор, удалив «двоих» и «своими».

«Проснулся Француз, потянулся и широко зевнул во весь рот» – или «широко», или «во весь рот», вполовину рта широко зевнуть не получится.

«Три разрыва взметнули вверх мёрзлую землю» – «взметнуть» уже подразумевает направление вверх, поэтому уточнение избыточно.

«…откуда-то сверху упала темнота» – текст ничего не потеряет при удалении первых двух ненужных слов. Наоборот, станет лучше.

«Сказать, что наступило облегчение – это ничего не сказать» – дурацкое речевое клише, пролезшее в художественный текст из сетевого воляпюка, следует удалить полностью и забыть поскорее.

«…молитва не даёт тебе индульгенцию от осколка в голову» – в целом понятно, что автор имел в виду и попытался выразить словами, но у него не получилось. Сам термин «индульгенция» тут мало уместен, как и неверный предлог с ним, и больше подошла бы фраза о том, что Родионов начал догадываться, что защитная молитва не уберегает от осколков.

«…было от него не спрятаться, не скрыться и не прогнать» – все мы выросли на песенке про листья жёлтые над городом и про осень, от которой не спрятаться, не скрыться – но одно дело эстрадный текст, и другое совсем – литературный.

Так что далеко ещё тексту «Промки» до единого строя предложений и чтоб каждое на своём месте было, да ещё по стойке смирно (что бы эта дурацкая аналогия журналиста Богословского ни значила). Одна надежда – автор не будет обращать внимания на дружескую или казённую восхвалитику, а будет работать над языком своих произведений. Просто сейчас у него такого времени нет – он фронтовик. И в этом основная причина того, что практически вся нынешняя литература об СВО от действующих военных была, есть и будет всё оставшееся время Спецоперации именно такой – сыроватой, непроработанной. У авторов нет времени и возможностей для доработки текстов, а у редакций, взявшихся за издание литературы этого направления, нет хорошо организованной редакторской работы.

Сам Дмитрий Филиппов часто возражает:

«Вот они говорят: ещё не время… А когда – время? Ну давайте представим, что Шолохов начинает писать ”Они сражались за Родину”, а ему под руку: ”Погоди, ещё не время”. Или Симонов пишет ”Дни и ночи”, а ему в спину: пусть, мол, сначала война закончится…».

Шолохов был уже к тому времени автором «Тихого Дона», а это что-то да значило. Именно поэтому самим товарищем Сталиным ему и была поставлена задача создать произведение, в котором бы «правдиво и ярко… были изображены и герои солдаты, и гениальные полководцы, участники нынешней страшной войны». Надо ли рассказывать Дмитрию о судьбе упомянутого им романа? Видно, придётся, кратко: до нас дошли лишь отдельные главы – в сокращении и сильных цензурных правках (иначе и быть не могло).

Книге «Дни и ночи» Симонова повезло больше – да, вышла в 1944. Пройдя, как и страницы Шолохова, через жёсткую военную цензуру. А вот с книгой «Сто суток войны», написанной позже, но на основе фронтовых блокнотов, которые писатель вёл в начале войны, уже всё было гораздо сложнее. Симонов вообще не увидел эту книгу изданной – во многом из-за сильного сопротивления Главного управления по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР. Книга лишь частично выходила, с существенными цензурными изъятиями. А в полном виде «Сто суток войны» издали лишь в 1992 году, когда Константина Михайловича давно уже в живых не было.

И немаловажная деталь: Шолохов с Симоновым не были пехотинцами, сапёрами, артиллеристами или танкистами на той страшной войне. Оба они были военными корреспондентами. Профессионалами с соответствующими навыками, а самое главное – с государственным заказом (см. слова Сталина выше) на выполнение работы. Работы, которая в обязательном порядке подвергалась суровой советской редактуре и цензуре.

Что-нибудь хоть близко похожее на это сейчас у нас есть? Про творческих личностей масштаба того же Шолохова и спрашивать нечего. А раз так – может, и не надо их приводить в примеры?

Настоящая, качественная военная литература действительно появляется лишь после войны. Потому что самому писателю нужно время для кристаллизации его опыта. И текстам его крайне необходима тщательная редакторская работа. А ничего из этого пока нет у нас.

 

Возвращаясь к роману Дмитрия Филиппова «Промка», следует подытожить: автор прошёл по кромке между забрезжившей было в тексте настоящей литературой и откровенной жанровой вторичностью и киношностью. Оступившись, к сожалению, в последнюю.

Что же, выходит, всё было зря и не нужно было Дмитрию писать этот роман?

Как бы не так.

Говоря словами одного из персонажей его романа: «Не зря. Ничего не бывает зря».

Дмитрий – писатель, мастерство которого растёт. И следующая его книга будет ещё лучше.

Да хранит его солдатская удача.