Настанет свой черёд…

№ 2026 / 37, 18.09.2026, автор: Фёдор ТАТАРСКИЙ

31 августа – День памяти Марины Цветаевой. Она покинула нас в 1941-м. Не дотянув нескольких часов до осени, своего любимого времени года. В конце лета поминальные свечи загораются повсюду – на карте мира мерцающих точек не сосчитать.

 

Печальна судьба одного из лучших поэтов Серебряного века (и не только). Родилась в Москве в конце XIX столетия. Папа – профессор университета и основатель Музея изящных искусств. В школьные годы – частые поездки по Европе. Первые стихи, признание. Революция, гражданская война. Муж, белый офицер Сергей Эфрон, вынужденно покинул Россию. В 22-м эмигрировала и Марина. Жили в Германии, Чехии, Франции. Двое детей – Ариадна и Георгий (Мур).

Эфрон завербован НКВД. После провала переезжает в СССР. В 37-м его с дочерью поселяют на даче спецслужб в подмосковном Болшеве. Эмигрантское окружение Цветаевой – в непонятках и раздражении. В 39-м она с сыном получила разрешение на возвращение. Семья воссоединилась 18 июня. «Там – сосны, это единственное, что я знаю», – писала Цветаева перед поездкой. Очарования «сосновых» декораций хватило на два месяца. Арест дочери и мужа. «Враги народа» – ссылка для одной и расстрел для другого. В ноябре Марина с Муром в панике покидают болшевскую дачу и два года скитаются по углам в Москве и области.

Ещё до арестов Пастернак с коллегами помогли найти работу. Переводила Лермонтова для издания французских коммунистов, работала с другими авторами. С началом войны Пастернак уговорил и организовал эвакуацию Цветаевой с 16-летним сыном, включив их в список Союза писателей. Многие представители творческих союзов с семьями осели в Чистополе, в 130 км восточнее Казани. До середины 1943-го правлением СП в городе руководили Асеев, Леонов, Пастернак, Тренёв и Федин. Кроме творческой элиты, туда эвакуировали пять московских предприятий. Было тесно и голодно, но местные власти старались помочь – во многих воспоминаниях (особенно у Пастернака) о Чистополе отзываются с теплотой.

 

 

Будущая писательская коммуна отплыла на Каму 8 августа и добиралась девять дней – с пересадкой в Горьком и задержкой в Казани. Редкие каюты достались «кому надо», у остальных – сидячая плацкарта. Город уже переполнен, и разрешили сойти только обладателям членских билетов СП. Цветаева – как переводчик – числилась в Литфонде (нечто профсоюзное). Их отправили дальше – в Елабугу, куда пароход прибыл 18 августа. Позже выяснилось, что не всех безбилетников вычеркнули из списка – наверное, кто-то очень не хотел оставлять именно Марину Ивановну.

В то время Чистополь – один из трёх крупных городов Татарии. Почти весь центр – кирпичной купеческой застройки. 35 тысяч населения плюс 20 тысяч эвакуированных. Елабуга гораздо меньше, немало полусельской архитектуры; там обретались 2,5 тысячи переселенцев. Для Цветаевой нашлась пятиметровая выгородка с занавеской. Изба с некоторыми изменениями сохранилась – теперь там музей. Сразу стало ясно, что работы нет и не будет.

Когда при Хрущёве прорезался соответствующий интерес, паломники и краеведы начали опрашивать местное население. На елабужских сайтах хватает воспоминаний. Например, кто-то из посетителей ресторана:

«Знакомая официантка сказала, что «удавленница с Покровки» полдня проработала у них посудомойкой, потом ушла, не смогла больше».

Понятно, почему уже через неделю Цветаева отправилась в Чистополь – к коллегам и знакомым. Хоть город и переполнен, исполком не возражал против прописки – нужно лишь письменное одобрение от СП. В конце августа из руководства наличествовали двое – Асеев и Федин. Остальные появились позже, Пастернак – вообще в октябре: гасил зажигалки на московских крышах.

Горсовет оказался терпимее к родственникам «врагов народа», чем чиновники от литературы, которым разрешение на прописку для «неблагонадёжных» давать не хотелось. Говорят, особенно волновались писательские жёны. Однако нашлись хорошие знакомые (Паустовский, Сельвинский), просто почитатели цветаевского таланта: через сутки состоялось заседание правления. Марина Ивановна и Лидия Чуковская, сопровождавшая её в те дни, сидели у двери кабинета при склочном обсуждении, и многое проявилось, как на фотоплёнке, рассеяв иллюзии.

«Склочное» письмо подписано; оставалось найти жильё и разрешение на работу: нет работы – нет прописки. Тогда и появилось заявление на должность посудомойки в столовой Литфонда, которая открылась только в ноябре. Есть версия, что Цветаевой предложили эту работу в надежде получить её отказ (вместе с пропиской). По воспоминаниям Чуковской, Марина Ивановна перед отъездом была очень подавлена, хотя пыталась найти комнату и отправила Муру телеграмму о возможном переезде. В последний чистопольский день и на пароходе что-то в ней надломилось: наверное, Елабугу покидать уже не собиралась.

Похоронили 2 сентября – без отпевания, за счёт исполкома. Казённая могила затерялась среди прочих безымянных. Мур отказался присутствовать на кладбище – хотел запомнить мать живой. Литфондовские коллеги тоже не пришли; наверное, это и объясняет, почему никто не запомнил место упокоения русского гения. Надгробный камень установлен без надежды на точность.

За последние полвека в Елабуге набралось несколько памятных мест поэтессы. 31 августа мероприятия начинаются утром с панихиды и заканчиваются поздно вечером. Можно сказать, что трагедия Цветаевой стала «градообразующей» для туриндустрии города. Хоть и прозябала она там дней десять.

Елабуга богата на музеи. Там жил и писал елово-сосновые чащи для медведей пейзажист Шишкин. Там крапала мемуары кавалерист-девица Дурова, там родился мозгоправ Бехтерев, по округе носился Пугачёв и по дороге в Сибирь заглядывал князь Кропоткин. Однако туристы едут «на Цветаеву». Особенно забугорные, которых с перестроечных времён возили теплоходами. Город расцвёл и похорошел.

 

 

Марину Ивановну вспоминают и в Чистополе: литературные вечера, тематические экскурсии, исторический маршрут её трёхдневных визитов. Город тоже поставил на туризм. Есть что показать и рассказать: в первые годы войны звёздные писатели кучковались, как шпроты в банке. Там жил и работал Пастернак, переводил Шекспира, начал «Доктора Живаго». Творческая интеллигенция заинтересовала Казань проектами и – уже совместно – федералов. В 2014-м в Чистополь приехал министр культуры Мединский.

Концентрация литературных гениев и талантов на квадратный метр впечатлила. На сохранение старинной архитектуры и развитие туризма начали выделять деньги. Подключился Банк БРИКС: около 2,5 миллиардов рублей плюс российское софинансирование. Чистополь постепенно преображается. Сразу стали восстанавливать пристань и благоустраивать прилегающую территорию: до этого туристические теплоходы вверх по Каме проходили мимо. В прошлом году по весне первых туристов на пристани встречал мэр города – хлебом и солью.

В Болшеве (сейчас микрорайон Королёва) Цветаева провела более четырёх месяцев – не три дня, как в Чистополе, и не десять, как в Елабуге. Однако туристов на порядок меньше, а то и на два. Несколько лет назад на одном из мероприятий кто-то сказал, что «реутовским» это не интересно. Пахнуло 90-ми, хотя откуда в наше время ОПГ. Оказалось, так в городе зовут верхушку местной власти. У журналистов давно в ходу устоявшийся штамп – «реутовский десант».

В начале века доморощенные муниципалы утопали в дрязгах, брызги которых долетели аж до Первого канала – в одной из воскресных передач. Верхам надоело, и они предложили местному Совету своих кандидатов в кресла градоначальников, объяснили, что между «десантниками» грызни точно не будет. Зато, как поняли депутаты, в Реутове умели быстро строить дома и лихо укладывать бордюры. Теперь и в Королёве дома растут, как грибы; у бордюров – свои дожди. Наверное, «реутовские» работают замечательно – депутаты утверждают их отчёты без проблем. Особенно бордюры хороши – самые бордюристые в окру́ге. Когда б вы знали, из каких бордюров растёт наукоград…

Улицу М. Цветаевой оставили без окантовки. Либо хотели сохранить «аутентичную атмосферу», либо ещё не добрались, как полагают языкастые обыватели. Они же утверждают, что «реутовские» проживают в Москве – и «оно им надо». Если так, то хоть кто-то по утрам и вечерам в пробках не стоит. Не рвутся в столицу за длинным рублём, их устраивают и муниципальные доходы.

Местные краеведы и патриоты спят и видят Королёв культурной столицей Подмосковья. Мечты и желания без властных полномочий реализовать трудно, почти невозможно. Зато туристов в Москве… И денежные мешки ближе, чем к Елабуге и Чистополю.

В столице российского космоса много замечательного и без научно-технических достижений. В Подлипках – исторический район интересной архитектурной застройки по инициативе Королёва. В Болшеве – мемориальные музеи Цветаевой и Дурылина. В Костине жили Ленин и Куваев. Почитатели писателя мечтают о музее, но пока – только памятная доска на доме. В Валентиновке Сталин раздавал дачи ведущим артистам столичных театров – там до сих пор встречаются интересные объявления. В Болшеве же, на Клязьме, стояла усадьба Прове-Калиш в мавританском стиле, где в санатории отдыхали Пастернак и Мандельштам, курили и болтали Ахматова с Раневской. Чуть дальше, в доме кинематографистов, пили водку Галич и Шпаликов. Усадеб вокруг много – у каждой своя история…

 

 

Пока скопления туристов не наблюдается, мероприятия проходят камерно. В Доме-музее Цветаевой всегда интересно: творческие встречи, беседы и лекции, концерты. 31 августа вечером прошла традиционная мемориальная акция «Свеча в саду». Постепенно собралось около трёх десятков гостей. Принесли дополнительные стулья – наверное, не ожидали наплыва. Бо́льшую часть информационного стенда занимала агитка избиркома. Приглашение на акцию притулилось в правом нижнем углу.

– И тут «реутовские» наследили, – проворчал кто-то на входе…

Зажгли свечи. После краткого вступления директор музея Ирина Шкурлатовская предложила к прочтению и детальному разбору финальную часть поэмы «На красном коне». Если мы правильно поняли, основной смысл – абсолютное одиночество творца, трагическая плата за поэтический дар и жертва ради искусства. Как-то неожиданно и сложно для восприятия.

– Вынос мозга просто, – прошептала соседка.

После «Красного коня» желающих почитать стихи не нашлось – растерялся народ. Зато нашёлся гитарист, назвался Евгением. В драной тельняшке и стоптанных башмаках на рояль в кустах явно не похож. Достал замусоленную тетрадку с написанными от руки текстами, разложил на коленке и тронул струны. Голос тихий, издалека неразборчиво, но дамы головой кивали – узнали.

 

 

Ждали батюшку из ближайшего храма; не пришёл – дела, недосуг, замешкался. Из «десантников» тоже никого не было, наверное, поэтому и местная пресса запропастилась. Далеко ещё до культурной столицы Подмосковья.