Пчёлы на моём окне

№ 2026 / 37, 18.09.2026, автор: Валентин ПИНЯЕВ (г. Саранск)

В июльский полдень, когда, кажется, и трава звенит от зноя, подхожу к родительскому дому. Он очень старый и стоит посреди сельской улицы, словно позабытый корабль в океане высокой травы. Окна, когда-то ясные, глядевшие на мир с любопытством и теплом, покрыла пелена пыли. В них не горит больше по вечерам свет, не мелькают силуэты родителей, а внутри дома не скрипят под их шагами половицы.

Подхожу ближе и слышу какое-то жужжание под самыми наличниками. Под низким подоконником, с которого и краску успели уже смыть за много лет дожди, я увидел жизнь! Это пчёлы устроили под ним улей, и сейчас деловито снуют туда-сюда, облюбовав родительский дом для собственного пристанища и основав в нём жужжащий свой мир. Дом был моим, а теперь они в нём полноправные хозяева. Эти великие труженицы продолжают жизнь там, где она, казалось, должна была уже угаснуть. И в этом есть своеобразное утешение: бытие не терпит пустоты, семечко жизни всегда найдёт способ прорасти сквозь щели, боль утраты, забытые ошибки.

 

 

Стараясь не тревожить пчёл, приложился лицом к оконному стеклу, и за ним послышался мне напомнивший дни далёкого детства топот. Давным-давно я то ли в лесу, то ли в поле нашёл и принёс домой ёжика. Маленький и колючий комок казался мне тогда самым важным существом на свете. Отсыпаясь днём в щели пола под кроватью, ёжик по ночам выходил из своего укрытия в поисках молока, которое находил в блюдечке, начинал с топотом бегать по дому. Наливая в блюдце молоко для него, я искренне верил, что делаю для ёжика доброе дело. А поутру на полу видны были белые следы зверька. Уже взрослым узнал, что ёжикам нельзя давать молоко. От него они болеют, но никогда не откажутся, если им предложат такое угощение. Не зная этого, я всего лишь хотел поделиться с ёжиком тем, что самому мне казалось вкусным и важным.

Снова перевожу взгляд на пчёл, и в их гуле слышу не просто жужжание, а подобие молитвы, которую родительский дом возносит в июльское небо во здравие всех, кто жил в его стенах. Проведя пальцем по подоконнику, счищаю с него слой пыли, из-под которой выглянул крошечный скол. Это царапина от детской машинки, колёсами которой я с упорством строителя прокладывал «дороги» по всему дому. Меня в доме давно нет, но оставленные какие-то вещи и эта царапина на подоконнике остаются в нём немыми свидетельствами того, что я здесь жил.

Вот уже и солнце клонится к закату, окрашивая оконные стёкла в цвет старого янтаря. Пчёлы затихают, готовясь к ночи, а дом погружается в особенную тишину. Я продолжаю сквозь оконное стекло вглядываться внутрь дома, но не хочу открывать дверь, чтобы войти. Пусть останется всё, как есть, сохраняя и тайну ежовых следов на полу, и гул пчелиного роя под окном, в которое в вечерних сумерках, заслышав рёв мотора на зимней улице и, отодвинув простенькую, из ситца занавеску, в последнюю минуту своей жизни, чтобы увидеть, не приехал ли навестить родителей кто-то из троих её сыновей, смотрела моя мама.

Уходя из родительского дома, чувствую, как внутри у меня что-то оттаивает, словно стекло на старой оконной раме от морозных узоров. В душе уношу я с собой в шумный город не грусть, а странное, светлое понимание: и вдали от родительского дома мы навсегда в нём остаёмся – в трещинах стен, и даже в этой пыли, что с годами осела на подоконниках. А главное – в памяти тех, кто когда-то был рядом. И даже если совершали здесь ошибки, они тоже часть пути, на котором мы учились не только жить, но и любить – может, неумело, совсем по-детски, зато всегда – искренне.

Уходя, чтобы снова сюда вернуться, оглядываюсь: окутанный высокой травой, родительский дом всё так же стоит, и в его окнах, как в тёплых лужах под ними после летнего дождя из далёкого моего детства, отражается не только уходящий день, но и вся моя жизнь, начавшаяся в тепле самого уютного для меня в мире очага.