В лупу и в телескоп

№ 2026 / 19, 15.05.2026, автор: Вера ЧАЙКОВСКАЯ

Наверное, я со своими репликами страшно запоздала. Книгу давно прочли, обсудили, поспорили, наградили. Ну, не читайте! В сущности, я пишу это для себя. Хочется разобраться, что же за книга получилась.

Честно говоря, я предпочла бы маленькую и проникновенную, где автор наблюдает за своим героем не со стороны, а старается вжиться в его жизнь со всеми её сложностями и причудами. Человеческая эмпатия – великая вещь! Мы понимаем и невысказанное, и незнакомое, и давно прошедшее!

 

 

Но автор пишет по-другому – размашисто, бурно, энергично, подробно, изобретательно и всегда, всегда «со стороны». В первой части – это словно бы следование «по пятам» за героиней, разглядывание протекающих во времени музейных событий и поступков его директора, их бесконечных обсуждений сотрудниками, искусствоведами, прессой как бы с помощью лупы, увеличивающей и, как кажется, грубо искажающей пропорции происходящего. В последней главе, словно опомнившись, что много лишнего наговорено, автор меняет ракурс и смотрит словно в телескоп, поднимаясь к «божественным высотам», к «космической» оценке содеянного «мадамой», возводя её образ к «Сикстинской мадонне» Рафаэля, что, на мой взгляд, тоже несколько искажает пропорции, но теперь уже в сторону их идеализации. Интересно, что даже физический облик Антоновой обретает отчётливо «сверхчеловеческие» черты и особенности. Ей не присущи человеческие недомогания и физические слабости. В почтенном возрасте она всё хорошеет.

Но в России всё слишком «идеальное» часто кажется искусственным и далёким от жизни. Ему не верят. Не даром такой русский писатель-реалист (причём мистического склада, если вспомнить «таинственные повести»), как Тургенев, наделил «идеальным» обликом «Сикстинской Мадонны» мещански ограниченную и злобную аристократку – госпожу Сипягину из «Нови». А вот Полина Виардо, живая, острая, страстная с её отнюдь не идеальным внешним обликом, – вот, кто ему нравился. А мне вспоминаются рассказы о том, как Антонова гоняла по Москве с Айронсом за рулём мотоцикла! Думаю, и в ней был этот избыток жизненных сил и страстей, даже какой-то подспудной лихости, в книге почти не отражённый. Напротив, ей сопутствует образ холодной и чёрствой «Снежной королевы». А мне подумалось, не является ли эта её «сверхчеловеческая», надмирная неуязвимость, – попыткой самообороны, умением себя держать «на людях»? К примеру, Ахматова говорила, что всегда умеет выглядеть так, как ей хочется. Что там было дома за пределами «палаццо», какие хвори одолевали, – мы не знаем. И нужно ли знать?

Что же касается приближающихся к Антоновой образов искусства из созданного в книге «воображаемого музея», то в финальной главе автор отбрасывает таких её предполагаемых «двойников» как «Мона Лиза» Леонардо да Винчи, «Олимпия» Эдуарда Мане, «Боярыня Морозова» Василия Сурикова, останавливаясь, как я уже отметила, на рафаэлевой «Сикстине», с которой она, как ему кажется, себя отождествляла. Однако, на мой взгляд, наиболее приближается к живому «оригиналу» именно эскиз боярыни Морозовой работы Василия Сурикова. Сотрудники считали, что Антонова была на неё даже внешне похожа, и обыграли это в капустнике, что вызвало гнев директора. Но, возможно, это как раз признак «прямого попадания». Совпадают мощный темперамент-пассионарность и безусловная горячая вера в свою миссию. А с «Сикстиной», как мне кажется, что-то не склеивается. Это образ идеально-надмирный и театрализованно-возвышенный. Картину Антонова и впрямь высоко ценила. Очень не хотела её отдавать. Но соотносила ли себя с ней?

Важнейшая особенность Антоновой, на мой взгляд, в том, что она в жизни никогда не «играла», всегда была сама собой, узнаваемая и неповторимая. И ещё она была живой и очень разной, то холодной и жёсткой с теми, кто её не устраивал, то любящей и восхищённой (положим, с Рихтером), то страстно отстаивающей свои убеждения. Во всём этом тоже не было никакого наигрыша.

Автор называет её в книге «лицом умной рациональной бюрократии», «культовой фигурой», – что и составляет во многом, как мне кажется, его «журналистский» интерес. Но в том-то и дело, что бюрократ – безлик и надевает на себя любые образы – личины. Случай Антоновой – это случай великого режиссёра театра – Анатолия Эфроса или выдающегося дирижёра оркестра – Геннадия Рождественского – её современников, которых язык не повернётся назвать «бюрократами», не взирая на их начальственные должности. Такова и Антонова, возвысившаяся над своей должностью. Впрочем, в финальной главе автор пропоёт ей осанну, вознесёт на «космическую» высоту. Но, повторюсь, живая Антонова вовсе не идеальна, как бы к ней ни относиться. И это отличает её от героини рафаэлевского шедевра.

И ещё различие. «Сикстина» смиренно, пусть и с тревогой, протягивает сына людям, а поздняя Антонова на вопрос, что бы она спросила у Бога, ответила, что спросила бы: за что он её так наказал. Понимаешь, что это намёк на неизлечимую болезнь сына. То есть и в этом проявилась совсем иная «психофизика», не смирение перед судьбой, а внутренний мятеж, несогласие, протест. Снова вспоминается мятежная суриковская боярыня…

Какие слова можно произнести о книге Данилкина? Только самые высокие: грандиозно, с большой языковой эрудицией как в русском, так и в иностранных языках, в знании истории Цветаевского музея и не только его, в искусствоведческой изобретательности и изощрённой трактовке музейных картин-«эпиграфов» к главам, в поразительной неутомимости собирания десятков (если не сотен) воспоминаний, часто не опубликованных и от авторов, оставшихся анонимами… Чего мне не хватило? Каких-то крох. Но почему-то важных, как вода для жизни: Тепла. Сочувствия. Любви…

Само желание собрать «все мнения», причём очень часто негативные, – от сотрудников музея, скрывших свои имена или названных, но явно «обиженных», на которых, по русской пословице, «воду возят», или от людей совсем никому не известных, – выдаёт вполне журналистское стремление к некоему «обострению» ситуации вокруг героини, иногда почти скандальному. Употребляя взгляд через лупу, нам вываливают весь негатив, всю злобу соперников и на что-то обиженных сослуживцев, всю клевету завистников, которой, как правило, окружены в истории интересные и значимые личности. Вот Кипренского, к примеру, коллеги-художники обвиняли в сожжении натурщицы, а недавние документы из итальянского архива доказывают, что он по этому делу в Риме просто-напросто «не привлекался».

И даже там, где автор мог бы что-то прокомментировать, высказать своё личное недоумение или возмущение, он молчит. Вот приводится надпись на подаренной Антоновой музейной фотографии покидающего свой пост её заместителя, назвавшего её человеком, который «никогда никого не любил». Но даже в тексте книги есть о её любви к мужу, к матери, к сыну, страдающему аутизмом, да и к Святославу Рихтеру. Кстати, о муже и о Рихтере – главы, на мой взгляд, из лучших. Можно добавить сюда и подругу юности Флору Сыркину, фигуру, как мне кажется, не менее значительную, чем Антонова, благодаря совету которой героиня поступила в ИФЛИ, и наверняка многих музейных сослуживцев. Сослуживцев, которые, оказывается, её любили, как скажет автор в последней главе, где меняется ракурс и возникает «примирительный» взгляд «в телескоп». Но зачем делать из реальной живой женщины идеал? Опять какой-то эффектный журналистский приём!

 

 

Однако и «под лупой» хорошо бы автору самому выбрать между нестыкующимися крайностями, положим, «Снежной королевой» и той, с которой «хоть в разведку». «Всего понемножку» – не проходит! Нужны доминантные личностные особенности! Однако выбор не делается до самого финала, как в детективе!

В результате вплоть до последней главы мы узнаём, что Антонова была «энергетической вампиршей», человеком «не вполне психически нормальным», совсем «советской», в отличие от «аристократических» отца и сына Пиотровских, Бабой Ягой, летающей в ступе (про «ступу» упомянет, говоря о её смерти «без покаяния», тоже чем-то обиженный Михаил Каменский). Но и это не всё. Градус упрёков накаляется. Оказывается, она виновата в смертях по крайней мере двоих сотрудников. Да ещё хранила в музее «краденое» и в этом не признавалась. Огромная часть книги посвящена баталиям вокруг спрятанных в музее экспонатов. Но и в этом вопросе в последней главе автор спокойно сообщает, что директор музея просто выполнял предписания государства, и на таком постулате вообще основаны принципы современной реституции. Тогда зачем надо было так сгущать краски? Всё для него, всё для него! Для журналистского эффекта! «Замок с привидениями» дороже продаётся! Но ведь пишется документальная книга!..

По поводу смертей. В смерти Андрея Толстого, который какое-то время был её заместителем, последовавшей через несколько лет после его ухода из ГМИИ, она точно не виновата. Мне посчастливилось познакомиться с Ириной Антоновой в пансионате «Лесные дали». Оказалось, что она часто отдыхала там с сыном. Поразило полное отсутствие «позы», удивительная простота, вплоть до того, что на мой пустяшный звонок перед новым летним сезоном с просьбой уточнить какой-то пансионатский телефон, она перезвонила мне из Франции и его продиктовала.

Первое, что она стала говорить, зная, что я работаю в Институте истории и теории искусств, то, что, возможно, Андрей Толстой и большой учёный, но организатор… Толстого я знала. Он работал до своего ухода в ГМИИ и после возвращения в институт до своего директорства (назначен Церетели, как потом будет назначена директором сестра Андрея Толстого, дама с мизерным научным багажом) в одном со мной отделе художественной критики. А знакомы мы были ещё раньше. Помню, мы дважды обсуждали в отделе одну его статью с интервалом в полгода, но и во втором варианте остались всё те же навязчивые повторы совершенно одинаковых кусков текста, которые были в первом. Даже не взглянул перед обсуждением! Он твёрдо обещал мне устроить в ММСИ выставку замечательного российско-израильского художника Михаила Яхилевича, внука художника – советского классика Меера Аксельрода, говорил, что уже под неё выделен зал, но время шло, и в конце концов выставку устроила моя ученица в другом месте. Однажды я попросила его отложить мне с мужем билеты на выставку в ГМИИ, и он опять твёрдо обещал. Но билетов на вахте не оказалось, а на телефонный звонок мне было отвечено, что он «забыл». Это лишь несколько фактов из моего личного общения с Толстым. Под ними я могу поставить собственную фамилию, а не ссылки на анонимов и их мифические обвинения в убийстве или вампиризме. Антонова с такой «забывчивостью» и необязательностью своего заместителя, судя по всему, мириться не желала.

И самое, на мой взгляд, важное, по сути – завещание, оставленное Антоновой, о чём в последней «идеально-примирительной»» главе автором мимоходом сказано, как о не осуществившемся «воссоединении» на Волхонке Щукина и Морозова. Но идея Антоновой была иной – вовсе не свой музей обогатить. Она мечтала одну часть картин из ГМИИ соединить с другой из Эрмитажа для восстановления прежнего музея, закрытого в 1948 году. Речь для неё шла не о собственных притязаниях, а о восстановлении исторической, да и человеческой справедливости. Погибло для Москвы драгоценное создание двух замечательных московских коллекционеров – Щукина и Морозова. Как если бы Третьяковку разнесли по разным российским городам. И дело было вовсе не в поддержке этой идеи маститыми московскими чиновниками или банкирами. Её поддерживала московская художественная элита. За много лет до прямой линии с Путиным, где Антонова выдвинула эту свою идею, к ней приезжал с этой мыслью замечательный художник и известный в тогдашней художественной среде преподаватель живописи в Политехе Юрий Бурджелян. Я пишу о нём в своей первой опубликованной книжке «Удивить Париж» (1999), где на обложке использована его работа. Он мне увлечённо рассказывал, какой горячий приём встретил у Антоновой. Видимо, оба бредили одним! Хочется верить, что эта большая мечта Ирины Антоновой, – всё же осуществится…

Ну и разные мелочи, о которых я знаю. Лифшиц вовсе не был сокурсником Сыркиной и Антоновой. Он был любимым многими студентами преподавателем ИФЛИ, заведовал кафедрой истории и теории искусства. А учился во ВХУТЕМАСе. Сыркина вовсе не работала всю жизнь при и «под» Антоновой, она избрала другой путь, защитила кандидатскую диссертацию по сценографии и работала в Институте теории и истории искусств РАХ. Старый директор, консерваторец, предшественник молодого Андрея Толстова, – доброжелательный и мудрый Виктор Ванслов мне о ней очень хорошо отзывался. Думаю, что знаменитая выставка Александра Тышлера в ГМИИ в 1966 году, первая в череде поражающих воображение «оттепельных» открытий музея, была во многом организована не с подачи Эренбурга или Аджубея, а по совету Флоры Сыркиной, ставшей после смерти жены Тышлера Настасьи Гроздовой в 1964 году его второй женой, а к 1966 выпустившей о нём книгу. Интересно, что ни в одной из многочисленных статей в каталогах о выставках Тышлера Сыркина нигде не упоминает о своём браке (штамп в паспортах видел владелец тышлеровского наследия, «правообладатель», которого тщетно разыскивают издатели книги Данилкина, обращаясь за помощью к читателям). Вероятно, им обоим хотелось сохранить момент тайны, невысказанности в том, что касается их отношений…

Но это всё «блохи». Повторюсь, работа проделана впечатляющая и громадная.

Но та ли возникает «мадама»?