Вопросы жанра

Рубрика в газете: Тройная рецензия, № 2026 / 31, 07.08.2026, автор: Кирилл АНКУДИНОВ (г. Майкоп)

Когда имеешь дело с чужими произведениями, всегда важно уметь определить их жанры.

На мою электронную почту пришли четыре книги (трёх авторов): две – вроде проза, две – типа стихи. Читая эти книги, я понял, что прежде, чем рецензировать их, мне надо точно определить их жанры (и цели). Займусь этим.

---

 

Жизнь человека

 

Александр Ливенцов. День поперёк недели. Роман. – М.: Альпина нон-фикшн, 2026. 316 с.

 

Современные прозаики разучились фантазировать. В любом выпуске литжурнала из (примерно) пяти «прозаических» публикаций, как минимум, три окажутся нон-фикшном – эссеистикой, исследованием, публицистикой, путевыми заметками, мемуарами, а чаще всего – повествованием автора о собственной семье (с экскурсами в генеалогию) и о своей биографии. Это не мемуары в полном смысле слова, это личный фотоальбом в литературной форме. Желание рассказать о себе понятно и симпатично; вот и Александр Ливенцов пошёл по этому пути.

««День поперек недели» — роман в рассказах о семье, дружбе и о времени перемен, которым стали и 1990-е, и нынешние годы. Главный герой — мальчик эпохи перестройки, подросток 90-х, — взрослеет у нас на глазах, от рассказа к рассказу. Его родня ищет лучшей жизни, исторические декорации стремительно меняются, но 90-е показаны без ужасов бандитизма и политики, мы видим их глазами подростка, а детский глаз ловит больше красок».

Это слова аннотации книги, и комментарий у ним у меня один: роман в рассказах – о жизни не вымышленного мальчика, а автора. Вымысла здесь нет – разве что не указываются фамилии героя и членов его семьи. И ничего здесь нет, помимо жизни обычного человека – советского мальчика из «среднего класса позднего СССР», точнее из нижнего сегмента этого класса, а потом постсоветского юноши и мужчины зрелых лет. И всё так типично, так типично…

…Восьмидесятые. Болезненный дошкольник. Поликлиники, врачи. Отец – физик, в бесконечном ожидании развода с матерью. Воспитывает сына мать. Родня матери – из крестьян. Дедушка – тихий пьяница. Брат матери (дядя Толя) собирался в армию, подрался, попал в колонию. Папа – чудак и непьющий. Отец папы – из номенклатуры средней руки (секретарь казахских обкомов), еврейская бабушка по отцовской линии. Лето в деревне (у деда по материнской линии). Чаепития-погреба-соленья-природа.

Девяностые. Школа. Видеосалоны, видики, мультики. Развод состоялся, но папа – постоянно с сыном, учит физике. Ваучер – в МММ. Дядя Толя записался в золотоискатели. Папу уволили сначала из НИИ, а потом – из сторожей НИИ. Мама же, напротив, устроилась в НИИ, но собирается идти на мебельную фабрику. Пропали большие деньги, потом нашлись. Двоюродный брат Ярик (строитель, затем челнок, хочет заняться большим бизнесом). Школьный друг Петька (из простой семьи, атлет, шутит по-дурацки, подбивает героя на соучастие в краже). Конец девяностых. Рассказчик – студент, от него ушла девушка, он переезжает с мамой на новую квартиру.

Наше время. У героя-рассказчика дети-школьники (сын и дочь). Учительница Елена Евгеньевна задаёт папе-писателю вспомнить-поведать о детстве и школе…

…Деревенский дедушка свалился в погреб и умер. Партийный дедушка умер ещё раньше – от почек. И обе бабушки умерли. Отец-физик скончался от онкологии. Дядя Толя замёрз на скамейке. Друг Петька стал жертвой наркотиков (его хоронят). Одноклассника Михеева убили в драке. Ещё одноклассник – Олег – бросился с крыши. Двоюродный брат Ярик, кажется, жив, но где-то на северах и болен.

Что тут скажешь? То, что есть читатели, которым это интересно: литература – не только сны и грёзы, она может быть зеркалом жизни человека.

Но есть момент: к «роману в рассказах» прилагается повесть «Там нет времени, нет смерти» (я её уже читал – в «Знамени»); и тут-то с ностальгической виниловой пластинкой автора начинает происходить нечто незапланированное.

…Офисный клерк Никита подрабатывает закрытым рецензентом текстов, поступающих на крупную литературную премию. И ему на рецензирование приходит… рукопись А. Ливенцова «День поперёк недели». По ходу сюжета появляется всё больше черт, сближающих Никиту с героем-повествователем «Дня поперёк недели» – и сын с дочерью налицо, и посещает Никита могилу отца-физика. Так и есть: в финале повести Никита сообщает своему наставнику (и куратору премии) Валентину Варламовичу:

«Словом, это мой сборник, и Александр Ливенцов — мой псевдоним…».

Мне вспоминается история, которая однажды произошла с Осипом Бриком. Он преподавал в литкружке рабкоров и объявил задание – написать рассказ. Через некоторое время Брик получил десяток рассказов – профессионально сделанных, талантливых – из жизни рабкоров.

Вот и проза Александра Ливенцова – мастерская, грамотная, красивая, выполненная со вкусом (есть чему поучиться Анастасии Мироновой, пишущей на ту же тему, и гораздо менее складно). Если бы ещё он рассказывал бы не только о собственном жизненном багаже. Ну или, хотя бы как-то осмысливал его, а не только фиксировал хронику жизни.

 

---

 

Популяризация

 

Михаил Востриков. Позывной «Кочевник». – С.-П.: Рассвет на Неве, 2026. 336 с.

 

Книга об СВО. К ней авторское примечание:

«Эта повесть является художественным произведением. Все её герои вымышлены, а описанные события, возможно, и могли произойти реально, но тоже являются авторским художественным вымыслом».

Оно и понятно: речь ведётся о военных сферах, а там всё секретно; ещё на «разглашение» неровен час нарвёшься.

Однако это примечание может запутать читателя: словосочетание «художественное произведение» имеет разные значения. В книге Вострикова географические координаты боевых действий и технические сведения, разумеется, не разглашаются. Но ничего художественного в этой книге нет, и это не к её осуждению, а, скорее, в её пользу. Признать эту книгу ценной и нужной, да и просто удавшейся, возможно только выведя её за рамки художественной литературы.

В советское время выходило много замечательных научно-популярных книг на разную тематику. Все они никак не считались «художественной прозой» – даже когда их авторы прибегали к беллетризации. А делали они это порой очень успешно (вспоминаю блистательные «Лингвистические парадоксы» Владимира Одинцова). Популяризировали писатели, в том числе, армейскую службу – для допризывной молодёжи мужского пола, которой надо было доступно разъяснить, как устроена советская армия и чем в ней занимаются; этими поручениями не гнушались даже секретари Союза Писателей СССР (уместно напомнить хорошую книгу Владимира Карпова «Маршальский жезл» – более художественную по сравнению с «Кочевником», но тоже популяризаторскую по цели). А происходящее на СВО интересно не столько допризывной молодёжи, сколько остальным читателям, замороченным «туманом войны» – публицистической риторикой со всех сторон и рефлексией (чаще исходящей от тех, кто далёк от фронта). В теперешнем мире немало того, что требует популяризации не только для детей и подростков, но и для вполне взрослых людей.

В современной исторической науке есть направление – «повседневная жизнь» человека определённой эпохи в определённом месте. Скажем, «повседневная жизнь римлянина первого столетия до нашей эры» или «повседневная жизнь французского крестьянина XVIII века». Тему центральной повести книги Михаила Вострикова (давшей заголовок книге) можно обозначить как «повседневную жизнь офицера российской армии на СВО».

Ноль публицистики. Ноль риторики. Ноль стилистических изысков. Простейшее и точнейшее изложение событий. Рефлексий – около ноля (без них обойтись невозможно, но занимают они в повести едва ли не два абзаца). Эмоций – около ноля. На этом фоне Александр Карасёв (тоже аскетичный автор) выглядит стилистом Буниным, а любой писатель, показывающий живые чувства человека на войне (скажем, Юрий Бондарев) смотрится Леонидом Андреевым. Факты, только факты. Читатель сам раскрасит – проанализирует и оценит – бескрасочный мир, довольно экзотичный для гражданского населения (по мне это – предельно жёсткая учебка в сталкеровской «зоне», тренинг посреди триллера).

Главный герой повести, чьими глазами мы видим всё это – лейтенант Артём Шереметьев. Не контрактник (как большинство офицеров повести); распределён на СВО после училища.

«Брутальные черты лица, высокий рост, спортивное телосложение и тёмно-русый цвет волос. Внешне спокойный, можно сказать, безэмоциональный, в серьёзной обстановке Артём мог позволить себе чёрный юмор. Это для психологической разгрузки себя и своих боевых товарищей. А так, дисциплинированный, молчаливый и, возможно, излишне прямолинейный, Артём никогда не обсуждал приказы командиров и выполнял поставленные задачи максимально точно и ответственно, практически без ошибок. Как умная машина.

И к выпуску из училища, кроме глубокой теории, Артём овладел всеми существующими видами стрелкового оружия — от пистолетов до гранатомётов, в том числе производства стран НАТО, выучил английский, получил красный диплом и в рейтинге ста пятидесяти выпускников-пехотинцев оказался на десятом месте».

К этому добавлю: наш герой никогда доселе не пил водку, но во время ритуала «проставы» после двух полных стаканов – единственный – прошёл ритуал, представившись без запинок. И ещё: он почти никогда не кричал на подчинённых (вызывая неприязнь у командира-брутала с позывным «Фанат»), но сохранял во вверенном подразделении уставную дисциплину.

А вот – одна из самых первых смертей на глазах Артёма (и удивительная реакция Артёма на неё):

«…тело (бойца – К. А.) разорвало на куски. На мониторе стали видны брызги горячей крови. Ноги моментально обуглились и разлетелись в разные стороны. Половина верхней части тела осталась более-менее целой и отлетела на три метра в сторону, а из неё верёвкой потянулся кишечник. Одна рука изогнулась в неестественном положении, а другая повисла на оставшемся мясе.

Страшная смерть! Нельзя быть тряпкой в ответственный момент, всё закончится плохо!».

И только?! Экое хладнокровие!

Потом Артём пройдёт через передряги, убьёт врага в открытом столкновении, будет тяжело ранен, станет выходить из боевой зоны, затем его ранят повторно (а до безопасных мест ещё далеко). Замысловатых сюжетов окажется немало.

И все они подаются автором (то есть его героем) в таком же эмоциональном диапазоне:

«В пяти метрах от него раздался мощный взрыв! Артём почувствовал, как ему что-то вонзилось в левую ногу – сбоку и в середину икроножной мышцы. От боли и неожиданности он громко и протяжно закричал. Его пошатнуло, и он наклонился, чтобы осмотреть место ранения.

Артём почувствовал в ноге резкую, колющую боль, словно ударился локтем об угол стола. По ноге потекло, и левый ботинок начал пропитываться кровью. Тогда он побежал в сторону деревни».

Если бы подобный «товарищ Фанерный» со щита на плацу возник бы в художественном произведении, он бы меня взбесил. Но в популяризации такой тип – на своём месте. Когда мне надобно узнать, «как оно на самом деле на этой планете по имени СВО», недосуг отвлекаться на чуйства и соображения личностей-повествователей. Не до того. Здесь потребна оптимальная безличность.

И в этой книге к основному тексту есть приложения – короткие повести «Равиль и Карина», «На волосок от гибели, или десять воспоминаний военкора Лукьянова», «Второе рождение «разбойника» Женьки». Не популяризация, а, преимущественно, чистый автофикшн (как у Ливенцова), изложен он примерно тем же военно-уставным слогом и мне интересен меньше.

Удивительно, что по этой (полезной в своём роде) книге собираются снимать кино (так мне сообщил автор). Что тут снимешь?

 

 

Кушетка

 

С. К. К. Оккулит-ра. – «Free poetry», ЧБ, 2026. – 73 с.

С. К. К. Эзотопы. – книжная серия мини-отеля «Старая Вена» СПБ и издательства «Free poetry» ЧБ, 2024. – 76 с.

 

«С. К. К.» – псевдоним питерского поэта-авангардиста Сергея Кудрина. Одну его книгу я рецензировал. В этих книгах то же, что что и в отрецензированной, потому подойду с другой стороны.

Сергей Кудрин работает в поле «концептуальной поэзии». Это значит, что он «преодолевает пределы поэзии и языка, устремляясь к неоткрытым землям культуры». Однако пределы имеет всё: эпоха географических открытий давно закончилась, космические открытия ждут нас впереди, но и они когда-нибудь закончатся. Культура, поэзия, язык (и язык поэзии) тоже имеют свои пределы.

На днях Сергей Кудрин стал жертвой статьи Михаила Вистгофа «Об одном случае графомании, выдающей себя за неоавангард» (сайт «Текстура», 16 июля с. г.). По мнению Вистгофа, Кудрин ничего не открывает, а эксплуатирует открытия и приёмы модернистов начала ХХ века; стало быть, он не заслуживает звания поэта-концептуалиста (неоавангардиста), а всего лишь графоман, к тому же, транслирующий бессмыслицу (странный укор от адепта авангардизма – как будто Кручёных, Введенский и Бретон транслировали смысл).

А обращусь-ка я к опыту несомненного концептуалиста – Льва Рубинштейна. Ведь он (на пару с Приговым) хотел отменить поэзию, – согласно продуманной программе отмены: поэзия, как считал Рубинштейн, содержится в обычной речи, люди по себе говорят ямбами и хореями, а всё, что поэт лично может привнести в стихию речи – пошлость и фальшь. В девяностые годы прошлого века «карточную повестку» Рубинштейна так пиарили, что я стал опасаться за поэзию: а ну как впрямь её отменят. После гибели Рубинштейна я стал отслеживать в интернет-контенте реакции; все они были только двух типов: либо возмущение и ругань («людей со стороны»), либо дифирамбы человеческим качествам Льва Семёновича. Он впрямь был добрым, милым, чутким, светлым, культурным, отзывчивым, предупредительным (добавлю: исключительно для своего круга; всё, что за пределами круга, он понять не мог и не хотел). Но вот что удивительно – я тогда не встретил ни одной ссылки на «отмену поэзии» и на «речевую повестку» – ни со стороны друзей Льва Семёновича, ни со стороны ругателей. Мыльным пузырём лопнул грандиозный прожект: Пригов остался в общей памяти «поэтом-юмористом» (хоть не был таковым), Рубинштейн – «хорошим человеком» (для своих), а поэзия осталась поэзией.

Это показывает, что у поэзии (и у любой речи) есть свои границы, пределы. Вот и к творчеству С. К. К. (Сергея Кудрина) отнесусь согласно заданным пределам.

Всё, что им писано арабскими и римскими цифрами, крестиками-ноликами, квадратами-ромбами, заштрихованным и зачёркнутым, зеркальными, перевёрнутыми и перепутанными буквами, несуществующими словами, таблицами и столбиками, скобками и апострофами, тире и запятыми (и т. д.) – это не для меня. Остальное – при всём разнообразии формальных приёмов – «автоматическое письмо» (исключение представляет, может быть, цикл из «Оккуллит-ры» «Пословицы, поговорки через третье ухо» – здесь иногда «автописьмо» поднимается до уровня афоризмов).

Но дело в том, что чистого автоматического письма не может быть. Абсолютную бессмыслицу высказать невозможно: то, что кажется говорящему бессмыслицей, имеет смысл, и зачастую совсем не тот, что может помыслить говорящий. Глоссолалия семантична. На этом строится практика психоаналитиков: пациенты ложатся на кушетку и изрекают всё, что приходит в голову; а умные дяди это анализируют и интерпретируют.

Сергей Кудрин хочет лечь на кушетку. Он не уверен в собственной личности (см. мою предыдущую рецензию на него), оттого и выделывается. Вообще страсть к эпатажу и к броским самопрезентациям свойственна людям с размытым ядром личности (см. Евтушенко с его костюмами и с его «я разный, я натруженный и праздный»).

И кушетка выявляет у Кудрина не то, что было у Льва Рубинштейна. Рубинштейн принадлежал к очень политизированной (точнее, социологизированной) генерации; он был озабочен гарантиями сохранения собственной социальной безопасности, опасался даже поэзии (и к концу жизни стал политическим публицистом). Кудрин же принадлежит к совсем иной генерации – не побоюсь сказать «к моей генерации», хотя он моложе меня на два с лишним десятилетия, но родом из провинции (из Перми), а в провинции социокультура консервируется надолго. Моя генерация испытала отвращение от политики (любой), но она промариновалась в «нью-эйдже», в «духовных поисках» (а Кудрин ещё и в рок-среде проварился). У С. К. К. «нью-эйдж» с первого же шага, с первой строки, с заголовков (оккультизм и эзотерика). В «Оккулит-ре», в главе «Ультрафизические поэтикочисла» – сразу же: «Взамен перебранки – шунья», потом «Барахтаться в купели солипсиста», затем «богослов-коммерс» и «тавматургический львёнок». А вот – автописьмо под рубрикой «Переводы недопонятого эскаписта»:

«Фетад методично разгадывает «Манускрипт Войнича». Формулирует схоластические гипотезы о магии клевера лугового. Рассуждает на тему бальнеотерапии в загипнотизированных очечах. Рефлексирует, рефлексирует о восходящих Рыбах — фурор межзвёздной мистики».

Ну да, конечно, манускрипт Войнича. Потом – «осьминог Мессинга». А в «Эзотопах» – вариации на тему гороскопов и оракулов, астрология, китайские предсказания, гадания по цифрам, маги, алхимики, чит-коды, нумерология, мистифицированные цитаты из Гурджиева, Елены Кроули, Шандора Лавея и Гвидо фон Зеботтендорфа. С. К. К. – не гуру и не адепт, он пропитан «нью-эйджем» по жизни, для него это естественная среда, природа. И мы отличали Ошо от Блаватской, как вы в этом возрасте ели от сосен. А таково его чистое автописьмо:

«…в шапочках из фольги блочим распространение политики зелёных человечков. С параноидной базы поступает церебральное оповещение о высадке на нашу грядку термитов из созвездия Андромеды. Пасуем перед такой новостью, залазим в тряпьё у кладовки. Отказываемся от рационального познавательного навигатора. Берёмся за ненасильственную самооборону, выставляя оранжевые абстракции над плакатами алиенов…».

С подобным культурным грузом только и остаётся, что шапочки из фольги. И не удивительно среди «пословиц через третье ухо» встретить вот такой афоризм:

«Христианин славянина заслоняет».

Это не нарочно, не концептуально, это само собой вырвалось. Мифологическое сознание не может не прийти к такому. И в первой главе «Эзотопов» («На чердаке постсекулярного христианства») опыты относительно молитв, отчиток, видений чинов, поз для духовного делания, глоссолалий и чудес – сие в христианской парадигме кощунство, вообще-то говоря: вера с концептуализмом несовместима.

С Сергеем Кудриным (не с «С. К. К.») что-то происходит, и он обращается ко граду и миру с просьбами разъяснить. Я не знаю, что с ним происходит (только догадываюсь).

Я не священник и не доктор-психоаналитик и потому книги С. К. К. больше рецензировать не буду. С меня хватит!