№ 1968/32, 18.06.2015

 

Однажды пришёл ко мне домой рыжеватенький застенчивый молодой парень небольшого ростика, принёс в рукаве рукопись крошек-рассказов и попросил их почитать.

Прочёл я их тут же, и хотя рассказы, а точнее, зарисовки были ещё «не очень», в них угадывался зоркий глаз и цельное чувство интонации, а главное, добрым, простым языком были написаны зарисовки.

Разговорились. Оказалось, что парень, которого я принимал поначалу за старшеклассника, имел уже довольно богатую для молодого человека биографию – родился и жил в селе, служил в пограничных войсках, работал токарем, электрослесарем, учителем в сельской школе, пробовал закончить политехнический институт и участвовал в лесоустроительной экспедиции по Уралу, где и начал писать первые зарисовки.

С тех пор Миша Голубков частенько наведывался ко мне и раз от разу приносил рукописи лучше и лучше. И вот, как мне кажется, некоторые вещи Миши Голубкова можно предложить в печать.

А сам Миша Голубков уехал сейчас на Камчатку, рыбачить: пока, говорит, молодой, надо больше увидеть и узнать.

 

Виктор АСТАФЬЕВ

 

 

Михаил ГОЛУБКОВ

 

ДЕРЕВЕНСКИЕ НОВОСТИ

Рассказ

 

В воскресенье Фёдор Макаров отправляется на базар, куда приезжают с торговлей его сельчане. Ему необходимо повидаться, поговорить с сельчанами. Узнать новости.

Базар встречает его шумом и гамом воскресной толпы. Здесь всё нравится Фёдору, всё напоминает ему деревню: и горы всякого добра на прилавках; и запахи, давно знакомые и ставшие уже привычными, запахи осенних садов и огородов; и люди за прилавками, которых он хорошо понимал.

Не спеша идёт он вдоль изобилия павильонов, приглядывается, прислушивается к разговорам, тихо радуется той балаганной суетне, которая всегда делает базар праздником.

– Эй! Подойди-ка, паря!.. – слышится наконец от прилавка. – Подходи, подходи! Не стесняйся... чай не чужие мы...

Вот и первая встреча! В овощном ряду стоит Силантий, сноровистый, не старый ещё мужик, сосед Фёдора по дому в деревне. Рядом огромный мешок спелых помидоров. Вдоль прилавка большая очередь.

– А я гляжу, что-то знакомое светится!.. – Силантий успевает всё: и говорить, и дело делать – развешивать помидоры. – Как живёшь, Фёдор?.. Скоро окончишь?..

– Чего? А, институт-то... Года полтора осталось...

– А посля? – Силантий слышал, что Фёдор не собирается оставаться после учёбы в городе, но хочет знать это от самого Фёдора.

Фёдор не отвечает. Берёт помидор. Ест. Думает о своём.

– Но днях зашёл тут к одним, – неожиданно начинает он. – Тоже когда-то деревенские считались... Ну, пристали они ко мне... «ванну принять...» – Фёдор не то неумело, не то насмешливо высказал это – ванну принять. – «А что, – думаю, – надо ж хоть раз в жизни...»

Фёдор так же неожиданно замолчал, как и начал.

– И как? – нетерпеливо заинтересовался Силантий.

– Что как?

– С вэнной-то?

– А-аа,– поморщился Фёдор. – Смучился! Как!.. Ванны ведь не для меня делают...

– Не вошёл, что ли?.. – допытывался Силантий.

– Разделся. Залез... а ноги и не знаю, куда девать...

Фёдор опять замолчал. Ему хотелось много сказать Силантию. Но как-то не знал, с чего начать.

– И вообще... – наконец заговорил оё. – Не глянется мне здесь... Всё никак не могу обвыкнуть... люди какие-то...

– Какие?.. Люди везде люди...

– Не скажи!.. В Липовке на меня так не смотрят, а здесь... И чего смотреть? Видят же, неловко человеку...

– Как на тебя не смотреть! – засмеялся Силантий. – Вон ты какой!.. (Фёдор был детина без малого два метра, с длинным некрасивым лицом.) Дома ж к тебе привыкли, а здеся ты всем в диковинку...

– Мне в поле хорошо, – говорит Фёдор. Он вдруг вспомнил, какие у них поля в Липовке. На угорах все. Угоры в мелких берёзовых перелесках, ветреные всегда...

– Молодец! – хвалит Силантий. – Крепко ты прирос к нашей жизне!.. Новость слышал? – Силантий поторопил очередь (очередь засмотрелась на Фёдора). – Арканьку-завклуба, помнишь?.. Ушёл к фельдшерице жить...

– Вот те на! А Настя как же?..

– Ревёт Наська, чего же ещё... Она ведь думала как: куда, мол, он от меня сбежит, замухрышка такой! Измывалась всяко над им...

Фёдор хорошо знал всех троих: и весёлого говоруна Арканю, неутомимого выдумщика в клубных делах; и большую дородную Настю, которая уже в девках гляделась женщиной; и наконец приезжую фельдшерицу, миленькую такую, под стать Аркане.

Чтобы выйти замуж, Настя, поговаривают, хаживала к бабкам-ворожеям, приставала заговорить ей того-другого парня. Но заговоры не помогали. Такое, видно, нынче время пошло. Никто из парней не решился на жизнь с Настей. Никто, кроме Аркани. Другие парни смогли отнекаться, а Арканя не смог.

–...вот и доизмывалась! – заключил Силантий.

– Дети есть? – спросила солидная женщина в очереди.

– А? – отозвался Силантий. – Дети? Как же... двое. – И к Фёдору: – У них с фельдшерицей что-то сурьёзное получилось... Аркан через неё и сам другой стал... А то безответный был.

– А дети, по-вашему, несерьёзно? – снова спросила солидная женщина.

– Дети тоже сурьёзно... – согласился Силантий. – Только мы ить, мужики, иначе судим... Худа та бабёнка, коя не может удержать мужика подле себя... Нам ведь немного надо...

– Чего вам надо?

– Вы, гражданочка, извиняюсь, одна живёте? – спросил в свою очередь Силантий.

– Ну, допустим! – с вызовом сказала женщина.

– Верю тогда... не знаешь...

– Все вы на одну колоду! Кобели! – возмутилась женщина – Что деревенские, что городские!

Очередь засмеялась. Силантий продолжал разговор с Фёдором:

– Чего не приезжал летось?

– В Ташкенте был. Город поднимали...

– Здорово там потрясло?

– Теперь не растрясёт. Такие дома отгрохали!

– Ага... – задумывается Силантий. – Так, когда, говоришь, закончишь?..

– Скоро уж!.. – с какой-то весёлой решимостью сообщает Фёдор. – Может, на днях решусь...

– Погоди, погоди! – встревожился Силантий. – Чего «решусь»? – Силантий даже торговлю прекратил.

– Заявление в деканат сочиняю, на заочное думаю переходить!

– А-аа, – отходит Силантий. – Так оно, пожалуй, к лучшему... Диплом, глядишь, на месте получишь. А так ещё отправят куда...

Силантий снова забросал на весы помидоры.

– Как убрались нынче?

– Хорошо убрались! Осень стоит аккуратная.

– Председатель как?

– Здоровьишко поприжало... в рот не берёт...

– А так ничего? Бегает?

– Справляется.

– Ладно, пошёл я... Будь здоров, Силантий!

– Погоди! – спохватывается занятый Силантий. – Это самое... есть у тебя во что?.. – Силантий мотнул головой на помидоры.

В кармане у Фёдора есть сетка. Когда он отравлялся на базар, студенты по комнате в общежитии заставили взять «на всякий пожарный случай». Но чего людям надо? Чего опять смотрят?

– Да ты не красней, не красней... Не красна девка. – Силантий накладывает помидоры в сетку. – У своих, не у кого-то берёшь... Нечего тут краснеть...

...Фёдор продолжает обход прилавков.

Ксинью Вавилину заприметил ещё издали. Это суетливая, хлопотная бабёнка. У них с Василием большая семья: четверо парней и две дочери. Старший только заканчивает школу. Всех прокормить, одеть-обуть надо, вывести в люди. На базаре Ксинья не застаивается, скорее распродаёт, что привозит, и айда обегивать магазины... кому пальтишко справит, кому – обутку...

– Всё крутишься, Ксинья?

– Крутаюсь, крутаюсь, Феденька! Здравствуй!.. Мы сначала огурчиков тебе положим, не забыть чтобы... А после уж разговаривать будем...

Отказываться бесполезно, не такая баба Ксинья, чтобы не одарить человека, если есть чем. Фёдор подставляет сетку. Ксинья отбирает ему огурцы получше.

– Подскажи, Федь... – просит она парня, – где мне тёплые ботинки найти? В нашем «Смешном» чего достанешь разве («Смешным» прозвали смешанный магазин в Липовке). Старшему нашему, Ванятке, не в чем зиму ходить... Давала ему отцовские сапоги хромовые – сам бы и в валенках проходил, – так нет, неладно дураку... руками-ногами забрыкал... Сейчас, говорит, не модно...

– В центральном универмаге бывают... А если не достанешь, заскочи в общежитие с деньгами... На днях, может, выбросят – куплю…

– Ой, спасибо тебе, Федюнь! Ой, обрадовал!.. Сколько раз ты меня выручал эдак!..

Уладив как-то вопрос с ботинками, Ксинья тут же высказывает наболевшее:

– Мужики-то наши, а?.. Нет, ты подумай, Федь... Вовсе уж из ума выпряглись, детных баб оставляют!..

– Ты про Настю с Арканей?

– Слыхал уже? – Ксинья огорчается, что не первая сообщила Фёдору новость. – Это в городе у людей... схотят – живут, схотят – разойдутся!.. А у нас ведь всё на виду. Мы друг про дружку всё знаем...

– Знаем, – соглашается Фёдор. – Несогласно жили они...

– А что жили? Как все живут!.. Ну, поколачивала она его, так что промеж семьи не бывает...

– Вы там глядите, чтобы Настя до волос фельдшерицы не добралась... у неё может стать...

– А оне переезжать собрались... подальше куда-то...

– Вот те раз! – Фёдор нахмурился. Ещё двумя людьми меньше в колхозе. Арканя хоть и слабенький, не крестьянской породы мужик, а всё при деле... А о фельдшерице и говорить нечего. Нужный человек фельдшерица.

Ксинья увидела озабоченность на лице Фёдора. Решила как-то отвлечь парня, сказать ему что-нибудь приятное.

– Поговаривают, председателем тебя ставить, когда отучишься...

– Брось, Ксинья...

Поняла, не туда заехала. Попыталась в другом смягчить Фёдора:

– Варька-то ждёт, смучилась вся... чего долго не едешь? Парни дак только и вьются возле её!..

На этот раз не промахнулась, попала в точку. Фёдор заулыбался:

– Увиваются, говоришь?.. Кто?

– Та все! – засмеялась Ксинья.

«Мне, может, и не терпится здесь... – думал, отходя, Фёдор, – что Варька есть!..»

Давно уж он знается с Варькой. Варька всегда терпеливо ждала Фёдора, ждала из армии, ждала на каникулы...

Пока Фёдор отбывал положенное в ракетных войсках, Варька окончила техникум и сейчас работала в Липовке садоводом. Тоже не прижилась в городе.

Всё между ними было: и первые неумелые ласки, которые в общем-то и бывают самые памятные; и летние, короткие, как вздох, ночи, хмельные жадные ночи двоих, убредших куда-то подальше от людей, туманные росные ночи в лугах, в каком-нибудь недомётанном пахучем стогу сена – ночи, как у мужа с женой; и неожиданные ссоры, когда они по полгоду не писали друг другу.

В одну из таких размолвок познакомился с Ингой. Водила она его на симфонические концерты, учила держаться на людях, чтобы он не терялся, не мучился в толпе, а «выгодно использовал свой метраж» (так Инга отзывалась о росте Фёдора), показывала родителям... Целовались.

Нет, сегодня же надо сказать Инге. Всё, мол, хватит...

Так, сравнивая Ингу и Варьку, холод и пламень, забаву и тоску, едва не прошёл было мимо Мариньи, крохотной, неприметной старушонки, торгующей солониной.

– Почём грибки, бабка?

– Даром, сынок... даром...

– А капустка?

– Тожеть даром... Много тебе? – Бабка щурит подслеповатые глаза на парня: – Федюнька никак?.. Ишь, варнак! Шутить уздумал!..

– Видишь ещё! – смеётся Фёдор.

– Худо, Федюнь... худо уже…

Бабке Маринье под восемьдесят.

Старика её Фёдор не помнит. А бабка всё ещё держится. С огородом управляется, по грибки бегает... Даже вот на базар приезжает.

– Дочери пишут? – справляется Фёдор.

– К себе зовут дочери, – с готовностью посвящает в свои заботы Маринья. – Да куда я от старика пойду...

Были у бабки и сыновья, но всех их война прибрала. А трём дочерям угораздило выйти за городских.

...Стара бабка Маринья, и такие же древние, как сама вечность, у неё разговоры: о жизни, о смерти...

– Деда Михея не забыл?.. Помер на днях...

Деда Михея схоронили ещё прошлой весною, но у бабки, видимо, свои сроки. Ей, верно, всегда будет казаться, что Михей помер на днях. Шибко он примелькался людям за свою долгую жизнь.

Он всегда сидел на завалинке, на солнечной стороне большого пятистенного дома Кашиных. Вся деревня была у него на виду, дом стоял высоко, на взгорке. Появится ли новый человек в деревне, загуляет ли кто-нибудь из парней до вторых петухов – всё видел Михей, на всё смотрел своими тусклыми, как поздний закат, глазами, будто провожал и напутствовал кого-то.

– Так на завалинке и помер... Подошли, а он привалился к стенке да так и остался сидеть...

В горячую суматошную пору жатвы тяжело было сидеть на завалинке. Мимо по тракту сновали машины, гружённые хлебом, обдавая старика пылью, надрывным гулом моторов и удушливым запахом отработанных газов. Надоедливо день-деньской кричала и визжала ребятня за играми. Духота и жара сгоняли под стрехи индюшек и поросят. Но старик каждый день, едва начинало припекать солнце, выходил, садился, сложив на палку свои иссохшие в работе руки, и сидел так до самой прохлады.

Глядел, как рождается и умирает день на земле. Как уходят и возвращаются с поля люди. Как немой Спирька выгоняет и пригоняет с пастбища стадо.

Деревня тогда наполняется радостным трубным мычанием, ласковым криком хозяек, звоном подойников... И вот уже по всему вечеру разлился тёплый, густой, сытный запах, запах парного молока, по которому иногда берёт такая тоска!

– А у Хроськи осьмой народился!

– Да ну!.. Куда она с ними?

– Вырастут, чего им сделается... лишь бы войны не было.

Тут Маринья замечает наполненную сетку Фёдора.

– Ишь супостаты! – возмущается бабка. – Помидорки Силантия, огурцы Ксюшки... Полну ить сетку набузоили, места дажесь не оставили... – Бабка старательно устанавливает поверх помидоров банку с грибами.

– Ну зачем?.. – пробует отговориться Фёдор.

– Молчи! Молчи, давай!.. – приказывает бабка. – Знаем твоё житьё-учёбу...

– Ну спасибо, Маринья!.. Сочтёмся когда...

– Сочтёмся, сочтёмся... – бормочет бабка. – Все на том свете сочтёмся...

Снова увидел старика на завалинке. Возле в пыли купаются куры. Они уже привыкли к старику, к его неподвижной фигуре и часто даже осиживают коленки и плечи Михея.

Нет, не мог он представить завалинку без деда Михея...

 

г. ПЕРМЬ

№ 1970/26, 18.06.2015

Наталья Баранская. «Неделя как неделя». Журнал «Новый мир». № 11. 1969.

Е. Полякова. «И наступает время отдыха». Журнал «Новый мир». № 12. 1969.

 

Вопреки общепринятой теории: жизнь подсказывает тему публицисту, а уж по его следам писатель обобщает, типизируя в художественных образах явление, – получилось всё наоборот. Публицисту Е.Поляковой не хватило времени написать, а прозаику Н.Баранской не было времени ждать – уж очень тревожно звучал голос героини её повести Ольга Воронковой. Так появились в «Новом мире» сначала повесть «Неделя как неделя», а уж затем публицистическое исследование «И наступает время отдыха», тема которого кое в чём прямо перекликается с проблемами повести. В полном соответствии с законами жанра то, что писательница олицетворяет в образе героини, публицист определяет термином: «Матфеев комплекс» – так социологи именуют нехватку времени современного общества, памятуя лукавое евангельское изречение: «Имущему – дастся, у неимущего – отнимется».

Анкетное благополучие судьбы героини повести (26 лет, образование высшее, двое малышей, «охваченных» детским садом и яслями, любимый и любящий муж, увлекательная работа испытателя нового стеклопластика, наконец, трёхкомнатная квартира в новом доме, где, как справедливо утверждает Н.Полякова, «на домашнее хозяйство тратится времени намного меньше, чем в жилищах без удобств») лишь подчёркивает остроту конфликта между бытием современной женщины и скоростью вращения Земли.

Знаете, каким видом спорта увлекается москвичка Ольга Воронкова? Бегом.

«Туда бегом – сюда бегом. В каждую руку по сумке И... вверх – вниз: троллейбус – автобус, в метро – из метро. Магазинов у нас нет, живём больше года, а они всё ещё недостроены».

Статистика, использованная Е.Поляковой, свидетельствует, что беды героини – не частный случай «неудачницы», но явление, угрожающее в общегородских масштабах. Кадровые рабочие – москвичи и ленинградцы – увольняются с мест, на которых проработали и десять, и двадцать лет; тысячи жителей Новосибирска, Горького, Свердловска не в силах мириться с утомляющим, по самой природе своей бессмысленным, «пропащим» временем на переезды, переходы, очереди у остановок всех видов наземного транспорта от дома до работы и обратно.

Повесть-дневник за одну только неделю, включая «большой», двойной выходной «кандидата в младшие научные» Ольги Воронковой, можно рассматривать и как «частность» того общего положения, которое исследует публицист:

«...в армии научных работников страны – а в ней тридцать восемь процентов составляет слабый пол... много рядовых, но мало офицеров, поскольку только одна из семи учёных женщин защищает кандидатскую диссертацию и одна из двухсот пятидесяти – докторскую...»

Почему?

...не хватает «сосредоточенного свободного времени… Мужская же статистика даёт одного кандидата наук из трёх и одного доктора из двадцати восьми».

Нужны конкретные примеры? Пожалуйста: рядом с Ольгой Воронцовой – Люся Маркорян; фактически это ей принадлежит идея создания нового стеклопластика. Но идея – этот журавль в небе – требовала времени, а Люся совсем уж было решилась родить второго ребёнка и, значит, долго не смогла бы работать. Идея была подарена руководителю группы полимеров Якову Петровичу – вот и ещё один конкретный факт для «мужской статистики».

От шести утра понедельника до полуночи воскресенья жизнью Ольги правит будильник, эта «адская машина», которая взрывается вне зависимости от того, просидела ли мать у постели заболевшего ребёнка до четырёх ночи или ей после готовки ужина, мытья посуды, стирки (только детское), штопки ребячьих колготок удалось плюнуть на крючок – вот уж неделя как он оторван от пояса юбки – и рухнуть в постель в полночь.

Залп будильника рождает страх. О.Воронкова многого опасается. Как бы не уволили: семьдесят восемь дней – почти квартал рабочего времени – она не была на работе (по бюллетеню только за первые три дня, а затем по справке) из-за болезни детей. Страшится опозданий и страшится на ходу прыгать в переполненный автобус; боится «не втиснуться» со своими опытами в механическую лабораторию; провалить сроки квартального задания; боится забеременеть – уж тогда-то, родив третьего ребёнка, не видать ей звания «младшего научного» – его получит соперница Лидия, счастливица уже тем, что не имеет ни мужа, ни детей. Ни Воронковой, ни остальным трём «мамашенькам» группы, создающей стеклопластик, даже нет времени пообедать, – в час перерыва каждая бегает в свой черёд в магазин, чтобы закупить на всех продукты для дома.

Словом, Наталья Баранская создала впечатляющий образ несчастной счастливицы, которая, как в дурном анекдоте: за рабочим столом лаборатории думает о детях, а дома, над корытом, – о работе, не давая себе не то что «сосредоточенного спокойного времени», даже минуты роздыха на парикмахерскую, на прогулку по зимней Москве, на то, чтоб наконец-то прочесть книгу, подаренную ей два года назад. Театры, гости, выставки картин для семьи Воронковых исключены – не с кем оставить детей:

«Димина мать нянчит внуков от дочери, живёт на другом конце Москвы; моя мама умерла; тётя Вера, у которой я жила, когда отец снова женился, осталась в Ленинграде, а моя московская тётка, Соня, ужасно боится детей.

Некому нас отпускать, что делать...»

Что же делать?

Пока публицист Е.Полякова изыскивает возможности государственных учреждений помочь семьям, в которых есть дети, а мать – работник, дать им максимум «истинно свободного времени», у Воронцовых возникают отнюдь не случайные, а вполне типичные семейные сцены образца шестидесятых годов.

Поводом одной из них стали те же 78 дней, пропущенные Ольгой из-за болезни ребят:

«– Нерентабельно!» – подсчитал Дима. – «Ведь фактически, если вычесть все неоплачиваемые дни, ты зарабатываешь рублей шестьдесят в месяц...

– Фигушки!.. – взрывается Ольга, – ...то, что предлагаешь ты, это просто... меня уничтожить. А моя учёба пять лет? Мой диплом? Мой стаж? Моя тема?.. И какая я буду, сидя дома? Злая, как чёрт... Да вообще, о чём мы говорим? На твою зарплату мы не проживём...»

Дима кается: конечно, он не прав, всё это, может быть, злой мужской эгоизм... Словом, виновных нет, а жить невыносимо. Редкий день обходится у Ольги без слёз: то рыдает до истерики на работе – куда-то задевался сводный график с показателями за месяц испытаний; то дома, купая дочку, ревёт вовсю оттого, что делает-делает, а несделанного всё прибавляется, что молодость проходит...

Хорошо, что рядом есть Дима, любящий, всё понимающий, и хорошо, что на работе есть Люся Маркорян, которая может и поддержать, и утешить:

«– А ты держись… Ты умница, ты способная, ты полна сил...»

Конечно, великое дело, когда рядом есть чуткие, способные поддержать в трудную минуту. Но вспомним лукавое библейское «...у неимущего – отнимется». Почему так мучительно трудно живётся именно Ольге Воронковой?

Избранная Натальей Баранской форма дневника от лица героини повести вроде бы исключает непосредственное вмешательство автора со своими комментариями и оценками поступков и чувств Ольги Воронковой. Но это лишь видимость нейтральности; самим отбором фактов, системой мышления человека, от имени которого ведётся повествование, автор затрагивает чрезвычайно важную тему нравственного воспитания, куда, конечно, входит, составляя его основу, воспитание общественное.

В конце концов не вечность же будут строиться магазины, распахнут наконец они свои двери возле дома Ольги Воронковой, и не нужно будет каждый день тащить в обрыв руки сумки с продуктами. Подрастут и её «маленькие дурачки», дотянут метростроевцы подземную трассу в район новостройки – это не прекраснодушные мечтания, а живая наша реальность. Только вот будет ли хороша при всём этом, засияет ли жизнь Ольги Воронковой, если уж не всеми цветами радуги, то хоть светом смысла, а значит, и радостью бытия? Вопрос не праздный. Публициста Е.Полякову очень тревожит проблема под кодовым названием «отдых с толком».

Драматические периоды в жизни нашей страны – а за первые пятьдесят лет их было более чем достаточно – приучили нас к двум крайним полюсам: счастье – несчастье. Мы люто воевали с несчастьем социального гнёта, с интервентами, голодом, разрухой, с фашизмом и новой разрухой. Мы накопили опыт политический, военный, хозяйственный в решении множества задач. А теперь новому поколению надо приобретать свой опыт – нравственного смысла бытия в обыденной жизни.

Чёрный демон жизни Ольги Воронковой, угнетённой, как многие, но не больше, чем все, «Матфеевым комплексом», – в её бездуховности. Рано лишилась матери, воспитывалась у тётки. Но что значит «воспитывалась»? Получала кров, одежду, пищу? Видимо, только это. Недаром, сама став матерью, Ольга заботится только о том, чтоб дети не покусовничали перед ужином, были чистыми, здоровыми физически. Ну, а школа, институт – разве они не оставили следа в душе Ольги? Конечно, первая дала изначальную грамотность, второй – профессию, полагая, что сформировали Ольгу и как личность. Ведь не секрет, что в высших учебных технических заведениях знание сопромата почитается главным, а общественные науки, литература, искусство, формирующие нравственность, гражданское лицо молодого человека, всё ещё расцениваются как нечто второстепенное, сверх программы. Но природа не терпит пустоты: взамен духовности над человеком забирают власть инстинкты, а место нравственных идеалов заполняют рефлексы, такие беззащитные перед отрицательными эмоциями.

Инстинкт материнства проявляется в Ольге прежде всего – и, к сожалению, единственно – в биологической любви к детям. «Ах, какие у нас красивые дети!» – восхищается она, не задумываясь, кто же растолкует Коте, а потом Гуле разницу между колдуном и лешим; кто объяснит малышу, почему «буря мглою небо кроет» и куда улетают на зиму ласточки? Кто научит её сытых и умытых детей тянуться к добру, воевать со злом, отличать ложь от правды? Кто воспитает в них чувство сострадания и такта? И, наконец, зов земли родной? А ведь не за горами день, когда её Котя и Гуля потребуют от вечно занятой работой и домашними хлопотами мамы:

– Ты меня не корми, ты лучше со мной поговори!

Ольга-мать и на работе инстинктивно тянется к «мамашенькам», с которыми её роднят прежде всего и, пожалуй, определяюще заботы о детях, их физическое здоровье или недомогания. Столь же инстинктивна биологическая неприязнь Воронковой к бездетным: к Зинаиде, с её вечными подковырками и ехидством («...Сама она в том счастливом возрасте, когда детей уже не рожают»), к Лидии – сопернице «в конкурсе на младшего научного, имеющей двоих обожателей», – и, наконец, к старой идеалистке Марье Матвеевне – «Эм. Эм.».

Воронкова говорит о ней так:

«Обычная жизнь ей просто незнакома, – она парит над нею высоко, как птица. Биография её исключительна: производственная коммуна в начале тридцатых, в сороковые– фронт, политотдел. Живёт она одна, дочери воспитывались в детдоме... Занята Марья Матвеевна только работой – производственной, партийной. Ей уже семьдесят».

Чего в этом суждении больше: оголтелой бестактности или мелкой злобы обывателя с «законченным высшим»? Как судить Ольгу? Мелет, «бо не ведает, что творит»?..

Хуже другое: отсутствие идейности, бездуховность скажутся и на работе, которую, как уверяет героиня, она любит и считает главным делом жизни.

Сегодня ей поручены испытания нового строительного материала. А зачем он, новый? Для чего нужны трубы и крыши из стеклопластика?

«– А вы никогда не жили в доме, где людям на головы льются нечистоты из старых ржавых труб и проваливаются потолки?» – спрашивает Люся Маркорян. И героиня честно признаётся, что хотя и жила в старом доме, но «не очень над этим задумывалась».

А завтра жизнь потребует новых идей, решения новых проблем в области строительства уже от самой Воронковой, не способной пока что мыслить за пределами сиюминутных забот, говорить не только «о деньгах, о продуктах, ну, о детях, конечно». И напрасно любящий муж напоминает Ольге, что были у них разговоры и на другие темы: о прокуроре Гаррисоне, и о космосе «много раз», о фигуристах – спорт это или искусство, – о войне во Вьетнаме, о Чехословакии...

«Не знаю, не помню», – отвечает Ольга. Зато память цепко держит, что надо купить: Диме – плащ, ей – туфли, обязательно платье, ребятам – летние вещи... Не будем ханжить: не в том беда, что каждого из нас одолевают подёночные, совсем мелкие заботы, но в том и окаянство жизни, когда, кроме таких забот, нет ничего вокруг человека, нет ничего в нём самом.

В данной ситуации: щи ли не густы или жемчуг мелок – всё едино, нет тебе свободы от сатанизма каждодневных огорчений.

Логичен и безысходен для героини финал повести: Ольга просыпается среди ночи, сама не зная, отчего ей как-то тревожно. Отчего же? «Матфеев комплекс»? А может, не только он?

Ответом могут послужить заключительные строки публициста Е.Поляковой. Вспоминая, какая завидная полнота жизни, свежесть и радость восприятия отличали гонимого ежедневной нуждой Маркса, ссыльного Ленина, автор исследования приходит к безусловному выводу: бесстрашное познание действительности, её сложности неотрывна от мировоззрения; только оно даёт человеку ощущение сопричастности личности к жизни всего человечества, чувство прочности, уверенности в себе, а отсюда и жизнерадостности.

«Так жили люди. Так надо жить людям, – говорит Е.Полякова. – Не в словесных осуждениях неурядиц быта, которых хватает с излишком, но в деятельном их преодолении... В постоянном ощущении великой, неповторимой ценности самой жизни».

Два напечатанных в журнале произведения – повесть и публицистическая статья – идут в наступление на одну из острейших проблем современности: проблему быта и времени, отпущенного нам жизнью.

 

Тамара РЕЗВОВА

№ 1970/36, 18.06.2015

Рассказ

 

Маленький кособокий автобус довёз пассажиров до реки и уже пустой, облегчённый, быстро побежал обратно в степь, словно обрадованный возвращению домой. Пассажиры перешли на шаткую пристань, где не было ни стен, ни крыши, ни даже обыкновенной скамьи, и стали ждать. Их было семеро, приехавших к последнему парому. Невысокая сухонькая женщина с рослым губастым мальчиком; рядом с матерью он выглядел крупным кукушонком, который вывелся в гнезде маленькой птички. Мужчина лет сорока в кожаной куртке и фуражке лесного ведомства. Его лицо было в мелких щербинках порохового цвета – то ли от оспы, перенесённой в детстве, то ли от взорвавшегося в руках патрона. Он вёл козу. Коза шла рядом с ним послушно, как собака. Она и в автобусе держалась вполне прилично. В числе пассажиров, доставленных на берег маленьким автобусом, было трое артистов. Хрупкая черноглазая певица с нежными припухлостями на скулах и чётко очерченной, как бы нарисованной самой природой, верхней губой. Аккомпаниаторша – крупная, румяная, как воздушный шарик, женщина из породы тех, которым всегда бывает жарко. С артистами был ещё сумрачный контрабасист, с лиловыми от быстро отрастающей щетины щеками. Чёрный футляр, в котором был спрятан его инструмент, чем-то напоминал кенгуру.

Ещё был старичок. В не новом, но аккуратном тулупчике цвета бубна, с аккуратно подстриженной бородкой, с малиновыми бликами на детских щёчках. В руках у старичка был фанерный чемодан, на котором кренделем висел замок времён дома Романовых.

Вся честная компания выстроилась вдоль перил и стала ждать парома. Все смотрели на далёкий, едва видневшийся в тумане берег, который своей недоступностью манил всех с равной силой.

Была поздняя осень. Степь пожухла. А вода в реке загустела и дышала глубинным холодом. От реки пахло снегом. Люди старались не смотреть в воду, а смотрели поверх неё, на другой берег, где запоздалыми угольками догорала заря короткого дня.

Парома не было видно. Вместо парома с противоположного берега на семерых пассажиров поползла низкая тёмная туча с пепельными краями.

Угольки погасли. Река почернела. Всё вокруг заволоклось преждевременной тьмой. Пассажиров охватила неосознанная инстинктивная тревога... Потом один бок тучи треснул, и оттуда с дробным хрустом посыпалась колючая ледяная крупа. Эта крупа больно секла лица, отыскивая самые уязвимые места: веки, мочки ушей, уголки рта. Пассажиры отворачивались, наклоняя головы. Мать заслонила своего губастого кукушонка. Старичок по-хозяйски поднял воротник и выставил навстречу ледяной крупе густую бороду. Только лесник с козой стоял, по-прежнему облокотясь о перила, и дымил толстой самокруткой – «козьей ножкой».

А паром всё не шёл. Чёрт знает, что за паром! Никогда не придёт вовремя.

Белая колючая сетка опутала берег, реку, небо и стёрла границы между стихиями. А вокруг пассажиров замела, закрутила белая карусель метели. В какое-то мгновенье они почувствовали себя отрезанными от всего мира, плывущими на неуютном, скрипящем ковчеге. И то, что рядом была коза, перебиравшая копытцами по деревянному настилу, и благообразный старичок, похожий на Ноя, делало ощущение ковчега ещё более реальным. Куда наконец прибьёт их ковчег?

Сперва люди стояли неподвижно, терпеливо сносили первые атаки снежной бури, но когда холод всё глубже и глубже стал проникать под их неприспособленную к зиме одежду, забеспокоились.

Грузная аккомпаниаторша прикрыла ладонями лицо, словно боялась, что маленькие белые пульки пробьют его. У певицы окоченели колени, и она всё пыталась натянуть на них пальто, но ничего не получалось: пальто было слишком коротким.

– Газеткой, газеткой закрой колени, мо-одница! – послышался из темноты голос старичка.

Певица то лет не расслышала совета, то ли не вняла ему. Она продолжала натягивать пальто на коленки.

– Что же делать? Что же делать? – неизвестно кого и зачем спрашивала мать, стараясь своим телом прикрыть от вьюги своего нескладного кукушонка. Но её тело было слишком мало, чтобы оборонить такого большого.

– Дома натрёшь его салом, – тут же из темноты посоветовал старичок, который всё подмечал.

– Он у меня хворый, – жаловалась мать. – Лёгкими болеет.

– Вот салом в самый раз будет.

– Нет у меня сала.

– А тебе надо держать сало, раз у ребёнка грудь слабая. Ишь, как он у тебя посинел!

Старичок растворился во тьме и метели. К растерянной матери подошел лесник. Он держал в руках шарф.

– На вот, – сказал он, -– прикрой малого.

– Не хочу, – пролепетал кукушонок, но мать уже кутала его шею, забыв даже поблагодарить хозяина шарфа.

А старичок возник рядом с контрабасистом, который стоял неподвижно, обняв свой чёрный футляр-кенгуру. Белая крупа лежала на его плечах и на узких носах ботинок.

– Не годится, – сказал старичок, – надо двигаться.

– У меня ноги онемели, – отозвался музыкант.

У его голоса был гулкий тембр, словно отражённый могучей декой контрабаса.

– А ты двигайся! Топчись! Вся сила в ногах. Ногам тепло – никогда не простудишься!

И старичок стал проворно показывать музыканту, как надо топтаться и притоптывать, чтобы ноги не окоченели.

– Я больше не могу, – прошептала певица. – У меня отмёрзли коленки. Может быть, поблизости есть деревня?

– Ничего нет поблизости, – отозвался лесник. – Идите сюда, погрейте коленки о козу.

– О козу? – удивлённо повторила певица, однако послушно подошла к козе, которая смирно стояла на месте и овальными глазами равнодушно взирала на происходящее вокруг.

Когда человек мучительно голоден, он не мечтает о жарком. Он думает о куске хлеба. В трудные минуты человек хватается за мечты сбыточные, реальные. И заброшенные на пустынном берегу люди думали не о жарко натопленных печах, а о тихом безветренном закутке, хотя даже эта скромная мечта казалась неосуществимой.

И только Ной был в порядке. Ходил по пристани. Притоптывал. Давал советы.

Мальчик закашлялся. Мать испугалась. Она расстегнула на себе пальто – прикрыла птенца крыльями. Но крылья были малы. Уже давно не было цветущего красного лица аккомпаниаторши, не стало нежных припухлостей на скулах певицы, пропали пороховые щербинки лесника. Все лица стали похожими одно на другое – погасшие, тревожные, окутанные белой колючей сеткой.

А паром всё не шёл. Желанный берег растворился в ледяной черноте. Может быть, «тот» берег перестал существовать? Люди сбились в кучку, жались друг к другу. Они стояли на пристани в безысходной тоске, как осуждённые на эшафоте. Они уже не ждали парома, не надеялись. Потому что у надежды тоже есть свой предел, после которого она иссякает, кончается. Они не надеялись, не мечтали. Предоставили себя судьбе.

И тогда совершенно неожиданно из темноты выплыли мутные огни самоходного парома. Застучала машина, отрабатывая задний ход. Паром со скрипом навалился на шаткую пристань. Кто-то легко спрыгнул на берег. Появился трап. А люди стояли, словно приняли паром за мираж или не могли оторваться от своих мест. Потом они двинулись медленно, неуверенно, почти с безразличием. Мать шла, прислушиваясь к хрипам мальчика, а её самоё тряс озноб. Контрабасист медленно нёс чёрного кенгуру. Старичок с фанерным чемоданом вошёл на паром последним.

В полутёмном салоне все расселись на скамейки и долго сидели молча, словно ещё не оттаяли. Было тихо. Только мальчик надсадно кашлял, и его губы были мокрыми. Лесник привязал козу и куда-то ушёл. Вскоре он появился с бутылкой водки в руке. Он сделал два больших глотка и передал бутылку певице. Она опасливо, словно бутылка была раскалённой, коснулась горлышка губами. Бутылка пошла по кругу. И как-то само собой получилось, что старичок не попал в этот круг. Никто бы этого не заметил, но он сам напомнил о себе:

– И я выпью. Вместе мёрзли.

В бутылке ещё оставался глоток-другой, её отдали старичку. Он взял бутылку, но сразу пить не стал. А сказал:

– Я из горлышка пить непривычный. У меня с собой кружка.

Кружка так кружка!

Старичок достал из кармана ключ, отпёр замок-калач и приоткрыл крышку чемодана. И все невольно покосились на чемодан, заглянули внутрь.

В чемодане аккуратно, один к одному, лежали валенки. Новенькие валенки, шершавые, полные несметных запасов тепла. Пар шесть валенок.

– Валенки! – прошептала мать, и на её глазах выступили слёзы. Она прикрыла собой кукушонка, то ли от аккуратного старичка, то ли от его товара, который почему-то внушал ей страх.

Старик заметил, что все смотрят на содержимое его чемодана, и поспешно закрыл крышку. Потом он опрокинул бутылку в эмалированную кружку и дождался, пока стечёт последняя капля.

– Сволочь ты, – тихо произнёс лесник.

Старичок сделал вид, что не расслышал – старичку в самую пору быть тугим на ухо, – и опрокинул кружку в рот. Аппетитно крякнул. Вытер губы и положил кружку на место.

На его щеках вспыхнули малиновые блики.

Может быть, в эту минуту старик почувствовал себя одиноким и жгуче позавидовал горькому, но крепкому товариществу остальных пассажиров, а может быть, ощутил неловкость, которая скоро пройдёт и забудется. Он надул губи, сел в угол и всю дорогу сидел молча, придерживая рукой фанерный чемодан с валенками, которые могли сделать его товарищем, а сделали врагом.

 

Юрий ЯКОВЛЕВ

№ 1971/18, 18.06.2015

Гавриил Троепольский. «Белый Бим чёрное ухо». Повесть. Журнал «Наш современник». №№ 1 – 2. 1971.

 

Удивительна сила искусства, проникнутого идеалами активного, действенного добра, душевной красоты, справедливости. С таким искусством мы соприкасаемся в новой повести Гавриила Троепольского «Белый Бим чёрное ухо». Жизнетворный свет высокой человечности озаряет все страницы этой волнующей повести, хотя Бим, имя которого вынесено в её заглавие, – собака.

Здесь, вероятно, было бы уместно припомнить образы собак из предшествующих произведений русской классической и советской литературы, но Бим так властно и завораживающе овладевает нашим сознанием, что, право же, недосуг предаваться литературным ассоциациям.

Происходящее с Бимом определяет всё сюжетное развитие повести, но это не помешало её автору познакомить нас с множеством человеческих типов, будто выхваченных из самой жизни, высказать немало «сердца горестных замет», насытить изображаемое большим философским содержанием, делая нас непосредственными соучастниками своих раздумий.

Троепольский владеет всеми регистрами художественного голоса – от предельно лирического, поэтического, торжественно-патетического до грозно-обличительного, едко-сатирического, когда речь заходит о тех, кто нарушает нормы нашей трудовой социалистической жизни.

В непосредственном, открыто публицистическом обращении к читателю – опасаясь осуждения за такое вольное соединение в одном произведении страниц, написанных в разном ключе, разной тональности, – автор просит извинить его и не обвинять «в смешении жанров, ибо сама жизнь – смешение: добро и зло, счастье и несчастье, смех и горе, правда и ложь живут рядом, и так близко друг к другу, что иногда трудно отличить одно от другого...»

«Ты подумай! – так доверительно разговаривает он со своим читателем. – Если писать только о добре, то для зла – это находка, блеск; если писать только о счастье, то люди перестанут видеть несчастных и в конце концов не будут их замечать; если писать только о серьёзно-прекрасном, то люди перестанут смеяться над безобразным».

И Троепольский – с позиций высокого гражданского сознания советского человека, диктующего горячее желание: «чтобы не было неправды и зла на земле», – пишет обо всём, что сопутствует жизни Бима, и о светлых и о теневых её сторонах. При этом его слово обладает магией предельной художественной выразительности, магией объёмного, пластического, скульптурного изображения.

Будто резцом скульптора высечен прежде всего Бим. Впрочем, это не совсем так. Скульптура способна запечатлеть свой объект лишь в определённый момент. А Бим показан в развитии, в движении. Точнее было бы сказать, что писателю удалось наряду с раскрытием внутренних состояний Бима создать целую серию его внешних, меняющихся скульптурных изображений.

Поначалу Бим – месячный щенок, из породы шотландских сеттеров. На наших глазах он превращается в большую красивую охотничью собаку с умными тёмно-карими глазами, доверчивую и честную. Мы видим, как в нём возникают безграничная преданность, верность и любовь к своему хозяину журналисту Ивану Ивановичу Иванову, через какие испытания он проходит, движимый этими благороднейшими чувствами.

На четырёхлетнем жизненном пути Бима возникает много разных людей. Первым вошёл в его жизнь Иван Иванович, человек уже немолодой, одинокий – война отняла у него единственного сына и оставила в его теле осколок, который всё чаще о себе напоминает. А недавно умерла жена. Привязанность к Биму помогает ему преодолевать горе этой невозвратной потери. Иван Иванович – человек тонкого душевного благородства, умный, чуткий, справедливый.

Наше представление об Иване Ивановиче складывается из его отношения к Биму, из того, как Бим его воспринимает, и из его собственных «записок» – опять-таки о Биме, проникнутых беспокойством, получит ли Бим родословное свидетельство, и тогда его будущее было бы ограждено от превратностей жизни, или не получит, так как белый окрас его шерстного покрова вместо полагающегося чёрного считается большим пороком для шотландского сеттера.

Отношение Ивана Ивановича к Биму тесно переплетается с отношением к нему самого автора, и временами их голос сливается. Так, своё сообщение о том, что Биму не выдали свидетельство родословной, хотя Бим – замечательная, настоящая собака, автор сопровождает словами: «Хочется верить, что перед ним открывается хорошее будущее». Конечно, такие слова могли бы принадлежать Ивану Ивановичу. Да и себя ловишь на горячем желании верить в это – ведь и ты уже полюбил Бима, прикипел к нему сердцем. Вместе с Иваном Ивановичем любуемся мы Бимом, когда он замирает в первых охотничьих стойках, поразительный «в своей необычайной красоте». И для нас, как и для Ивана Ивановича, во время их охоты «лес со всеми красотами остался на втором плане: главное – Бим... Вот он идёт лёгким галопом, подняв голову... при этом шелковистая шерсть облегает его точёную шею; оттого он так и красив, что держит голову высоко, с достоинством, уверенностью и страстью...».

В этом описании наше внимание останавливает и то, что красота для автора понятие не только эстетическое, но и одновременно этическое: Бим так красив оттого, «что держит голову высоко, с достоинством...».

Философским подтекстом, значительно расширяющим смысл сказанного по конкретному поводу, наполнены многие суждения писателя. Говоря, например, о том, какую радость приносило Ивану Ивановичу и Биму их взаимное общение, он замечает:

«Так тёплая дружба и преданность становились счастьем, потому что каждый понимал каждого и каждый не требовал от другого больше того, что он может дать. В этом основа, соль дружбы».

Вывод, разумеется, обобщает не только сказанное о собаке и человеке. И не одного читателя заставит задуматься о себе, своём отношении к близким, о правомерности своих требований к ним и о многом, многом другом.

И, конечно же, не одного Бима писатель имел в виду, когда писал:

«Бим твёрдо усвоил: поцарапай в дверь, тебе откроют обязательно: двери и существуют для того, чтобы каждый мог войти: попросись – тебя впустят...

Только не знал Бим, не знал и не мог знать, сколько потом будет разочарований и бед от такой наивной доверчивости, не знал и не мог знать, что есть двери, которые не открываются, сколько в них ни царапайся».

Да, в ряду тех величественных задач, которые предстоит нам, советским людям, осуществить на пути к коммунизму, не последнее место занимает преодоление душевной чёрствости, равнодушия и пренебрежения к окружающим, чтоб не осталось таких дверей, перед которыми человек был вынужден остановиться, как перед каменной стеной.

Примерно так додумываешь эти горестные слова Троепольского, заставляющие нас тревожиться о том, что же произойдёт в пока такой счастливой жизни Бима. И очень скоро мы получаем ответ: наступил день, когда осколок, который более двадцати лет носил в себе Иван Иванович, «подполз под сердце», и Ивана Ивановича увезли в другой город на операцию, а Бим лишился своего преданного, любящего друга и по сути остался один. Иван Иванович поручил его заботам соседки – старой Степановны, но эта сердечная, хорошая женщина не умела обращаться с собаками, долго не понимала Бима, не знала, как с ним разговаривать.

Невозможно спокойно читать страницы, передающие охватившее Бима горе, смятение, отчаяние, тоску об исчезнувшем друге, метания в надежде напасть на его след, беззащитность перед неожиданными обидчиками, радостное приятие милых, добрых людей, которые нередко приходят к нему на помощь в трудную минуту.

Их – человечных, отзывчивых – много. И каждый из них появляется в повести, будто запечатлённый моментальной фотографией. И перед нами возникают человеческие лица с их самобытными чертами, неповторимые характеры, своеобразные судьбы.

Это, кроме уже названной Степановны и её внучки Люси, удивительно чуткая Даша, которая сразу поняла, что Бим не ест потому, что тоскует о хозяине, и кормить надо его насильно. А перед своим отъездом из города («Муж бросил, мальчик умер») она закрепила на ошейнике Бима латунный жетон – пластинку с выгравированной надписью:

«Зовут его Бим. Он ждёт хозяина. Хорошо знает свой дом. Живёт в квартире один. Не обижайте его, люди».

Это двенадцатилетний Толик, не умеющий лгать, скрывать свои чувства, всем сердцем полюбивший Бима, – у нас есть основания верить, что из Толика вырастет честный, полезный нашему обществу человек.

Это грубоватая на вид женщина с тёплым и спокойным голосом – Матрёна, которая буквально вернула к жизни Бима – он вконец обессилел от прогона за поездом, увозившим Дашу. Матрёна «поняла всё: кто-то любимый уехал навсегда...».

«– Я вот – тоже… – поверяет она Биму. – И отца, и мужа провожала на войну... Видишь, Чёрное ухо, старая стала... а всё не забуду... Я тоже бежала за поездом... и тоже упала... и просила себе смерти... Пей, мой хороший, пей, горемыка...».

С таким же сочувствием отнёсся к Биму сторож СМУ-12 дед Михей и тоже излил перед ним своё наболевшее.

Каждый из этих эпизодических персонажей вносит на страницы повести свои проблемы, каждый мог бы дать сюжет для специального повествования.

Сказанное в полной мере относится к новому хозяину Бима – колхознику Хрисану Андреевичу. На мгновение нам открывается жизнь колхозной деревни, наполненная с утра до вечера трудом, сытая, обеспеченная. Во дворе Хрисана Андреевича есть и корова, и овцы, и свинья с двумя поросятами, и куры.

Хрисан Андреевич говорит своему тринадцатилетнему сыну:

«Жианя, Алёшка, наладилась хорошо, обуты, одеты не хуже учителя аль председателя, телевизор есть и всё такое, деньжонки есть по потребности. А что работаем много, так, окромя крепости, от этого ничего не бывает».

Писатель не идеализирует Хрисана Андреевича. Не очень нам импонирует его понимание слов «моё» и «наше», но трудится он честно, добросовестно, умело. Труд его – он пасёт овец – привлекает своей поэтичностью, близостью к природе, добрым хозяином которой пастух себя ощущает.

С явной любовью и глубоким уважением рисуя деревню, писатель никакого предпочтения в нравственном смысле не отдаёт её обитателям перед горожанами. В деревне оказался возможен «ворюга» Клим, из-за которого горько плачет его жена. Это Клим «с размаху» ударил Бима «изо всей силы носком громадного сапога в грудь снизу». Из-за Клима Бим, кашляя кровью, с трудом передвигаясь, покидает двор своих новых друзей и вновь отправляется в далёкий, опасный путь.

Жестокость Клима стоит в одном ряду с тем злом, которое Биму причинила невзлюбившая его ещё при Иване Ивановиче вздорная Тётка, существо без чести и совести, свободная «от эксплуатации капиталиста, от какого-либо отдалённого понятия о долге перед социализмом», свободная от труда, занимающаяся сплетнями, клеветой и при этом величающая себя не иначе, как «советская женщина». В ней воплощено всё, что столь ненавистно писателю; в её изображении в полной мере проявился его сатирический талант. Против Тётки бессилен даже преддомкома Павел Титыч Рыдаев – гроза всех бездельников в доме, убеждённый в том, что всё зло – от безделья.

Среди тех, чьей жертвой стал Бим, должен быть назван ещёе один страшный человек – Серый, коллекционер собачьих знаков. Он обманом увёл Бима от Толика, снял с него табличку, которую на него навесила Даша, продержал ночь взаперти, избил, а затем, чтоб тот не шумел стал перед ним лебезить, чем окончательно довёл Бима до того, что эта добрая, «интеллигентная» собака, никогда никого не кусавшая, укусила его.

И хотя в жизни Бима «добрых было огромное большинство», а «злых – единицы», тем не менее они, эти единицы, повинны в его страданиях и смерти.

Переживая смерть Бима как смерть близкого, родного существа, мы вместе с тем чувствуем укор совести: всегда ли мы были воинственны по отношению к злу, с которым сталкивались в собственной жизни? Не случалось ли нам проходить безучастно мимо него, не давая себе отчёт в том, что зло отнюдь не пассивно, что неисчислимы его тлетворные последствия? Драматическая судьба Бима настораживает нас и против любых проявлений ханжества, лицемерия, бездушия.

...Вполне добропорядочным человеком, несомненно, считает себя Семён Петрович – отец Толика. Он предан своей жене, по-своему любит сына. Но можно ли было причинить большее горе мальчику, чем это сделал Семён Петрович?! И есть ли оправдания такой жестокости: ночью, чтоб Толик не слышал, он увозит Бима в лес и там, привязав его к дереву, оставляет одного? И пусть потом, желая вернуть себе сына, он делает попытки найти Бима, мы уже, как сам Бим, панически шарахающийся от него, не можем доверять этому человеку. И мы не вправе отныне требовать от Толика уважительности и открытости по отношению к отцу. Семён Петрович сам воздвиг стену между собой и сыном.

Несколько по-иному оттолкнула Толика от себя его учительница Анна Павловна.

«Просто и душевно» рассказывала она детям, что слышала о Биме, и тут же предложила им написать сочинение, «маленькое и тёплое», на свободную тему: «Я люблю животных». «Свободное» Анна Павловна понимает весьма своеобразно: тут же к этому «свободному» сочинению она предлагает «планчик-вопросник» из... 14 вопросов.

Но это ещё не самое предосудительное. Формализм педагогических усилий Анны Павловны, оборачивающихся своей полной противоположностью, ханжеством, в том, что она проявляет полнейшую душевную глухоту в ответ на просьбу Толика, продиктованную подлинной любовью к животному, попавшему в беду: «Отпустите меня, Анпална. Пожалуйста! Я пойду искать Бима, я его знаю – он очень добрый. Пожалуйста!»

И невдомёк Анне Павловне, что после своего холодного, строгого: «Толя! Ты мешаешь другим работать. Думай и пиши сочинение» – уже не быть ей нравственной опорой в добрых побуждениях ученика. В её власти поставить Толику двойку за то, что он в своём сочинении «из рамок вон выскочил!», но не в её власти теперь вернуть доверительное, искреннее отношение к себе непонятого, оскорблённого в своих лучших чувствах мальчика.

Писатель вроде бы никаких выводов не делает, ничего дурного не говорит об Анне Павловне, но читателю – и не только педагогу – здесь есть над чем задуматься.

Невозможно исчерпать все жизненно важные нравственные проблемы, над которыми заставляет думать эта умная, многослойная, поэтическая в своей основе, светлая повесть. Да, светлая. Одна из главных её мыслей состоит в том, что жизнь доброго существа не уходит бесследно. Благодаря Биму встретились два хороших мальчика Толя и Алёша, благодаря Биму Иван Иванович в их лице обрёл верных друзей, и они вносят тепло в его одинокую старость, благодаря Биму что-то стронулось в сердце отца Толика – Семёна Петровича.

Так, обращаясь к разуму и чувству читателя, «Белый Бим чёрное ухо» служит задачам формирования его нравственных убеждений и духовной культуры.

И хотя уже пора поставить последнюю точку, мы не можем, просто не имеем права обойти молчанием страницы этой повести, на которых буквально живёт, дышит лес. Немалую роль сыграл он в существовании Бима. По-осеннему притихший лес «оберегал покой больного Бима, лечил его травами и целительным воздухом. Спасибо тебе, лес!» – восклицает писатель.

А мы бы могли сказать: спасибо тебе, писатель, за то, что ты своим живописным словом вдохнул высокую поэзию в созданные тобой картины леса, заставляющие вспомнить полотна мастеров кисти.

И вместе с тобой, созерцая одухотворённую красоту леса, вдыхая всей грудью его животворящие ароматы, мы неотступно думаем над тем, как утвердить красоту во всей нашей человеческой жизни, «чтобы не было неправды и зла на земле».

 

Дора ДЫЧКО

№ 1971/39, 18.06.2015

Заметки о прозе молодых

№ 1974/28, 18.06.2015

Гавриил Троепольский. «Белый Бим чёрное ухо». Повесть. Журнал «Наш современник». №№ 1 – 2. 1971.

 

Удивительна сила искусства, проникнутого идеалами активного, действенного добра, душевной красоты, справедливости. С таким искусством мы соприкасаемся в новой повести Гавриила Троепольского «Белый Бим чёрное ухо». Жизнетворный свет высокой человечности озаряет все страницы этой волнующей повести, хотя Бим, имя которого вынесено в её заглавие, – собака.

Здесь, вероятно, было бы уместно припомнить образы собак из предшествующих произведений русской классической и советской литературы, но Бим так властно и завораживающе овладевает нашим сознанием, что, право же, недосуг предаваться литературным ассоциациям.

Происходящее с Бимом определяет всё сюжетное развитие повести, но это не помешало её автору познакомить нас с множеством человеческих типов, будто выхваченных из самой жизни, высказать немало «сердца горестных замет», насытить изображаемое большим философским содержанием, делая нас непосредственными соучастниками своих раздумий.

Троепольский владеет всеми регистрами художественного голоса – от предельно лирического, поэтического, торжественно-патетического до грозно-обличительного, едко-сатирического, когда речь заходит о тех, кто нарушает нормы нашей трудовой социалистической жизни.

В непосредственном, открыто публицистическом обращении к читателю – опасаясь осуждения за такое вольное соединение в одном произведении страниц, написанных в разном ключе, разной тональности, – автор просит извинить его и не обвинять «в смешении жанров, ибо сама жизнь – смешение: добро и зло, счастье и несчастье, смех и горе, правда и ложь живут рядом, и так близко друг к другу, что иногда трудно отличить одно от другого...»

«Ты подумай! – так доверительно разговаривает он со своим читателем. – Если писать только о добре, то для зла – это находка, блеск; если писать только о счастье, то люди перестанут видеть несчастных и в конце концов не будут их замечать; если писать только о серьёзно-прекрасном, то люди перестанут смеяться над безобразным».

И Троепольский – с позиций высокого гражданского сознания советского человека, диктующего горячее желание: «чтобы не было неправды и зла на земле», – пишет обо всём, что сопутствует жизни Бима, и о светлых и о теневых её сторонах. При этом его слово обладает магией предельной художественной выразительности, магией объёмного, пластического, скульптурного изображения.

Будто резцом скульптора высечен прежде всего Бим. Впрочем, это не совсем так. Скульптура способна запечатлеть свой объект лишь в определённый момент. А Бим показан в развитии, в движении. Точнее было бы сказать, что писателю удалось наряду с раскрытием внутренних состояний Бима создать целую серию его внешних, меняющихся скульптурных изображений.

Поначалу Бим – месячный щенок, из породы шотландских сеттеров. На наших глазах он превращается в большую красивую охотничью собаку с умными тёмно-карими глазами, доверчивую и честную. Мы видим, как в нём возникают безграничная преданность, верность и любовь к своему хозяину журналисту Ивану Ивановичу Иванову, через какие испытания он проходит, движимый этими благороднейшими чувствами.

На четырёхлетнем жизненном пути Бима возникает много разных людей. Первым вошёл в его жизнь Иван Иванович, человек уже немолодой, одинокий – война отняла у него единственного сына и оставила в его теле осколок, который всё чаще о себе напоминает. А недавно умерла жена. Привязанность к Биму помогает ему преодолевать горе этой невозвратной потери. Иван Иванович – человек тонкого душевного благородства, умный, чуткий, справедливый.

Наше представление об Иване Ивановиче складывается из его отношения к Биму, из того, как Бим его воспринимает, и из его собственных «записок» – опять-таки о Биме, проникнутых беспокойством, получит ли Бим родословное свидетельство, и тогда его будущее было бы ограждено от превратностей жизни, или не получит, так как белый окрас его шерстного покрова вместо полагающегося чёрного считается большим пороком для шотландского сеттера.

Отношение Ивана Ивановича к Биму тесно переплетается с отношением к нему самого автора, и временами их голос сливается. Так, своё сообщение о том, что Биму не выдали свидетельство родословной, хотя Бим – замечательная, настоящая собака, автор сопровождает словами: «Хочется верить, что перед ним открывается хорошее будущее». Конечно, такие слова могли бы принадлежать Ивану Ивановичу. Да и себя ловишь на горячем желании верить в это – ведь и ты уже полюбил Бима, прикипел к нему сердцем. Вместе с Иваном Ивановичем любуемся мы Бимом, когда он замирает в первых охотничьих стойках, поразительный «в своей необычайной красоте». И для нас, как и для Ивана Ивановича, во время их охоты «лес со всеми красотами остался на втором плане: главное – Бим... Вот он идёт лёгким галопом, подняв голову... при этом шелковистая шерсть облегает его точёную шею; оттого он так и красив, что держит голову высоко, с достоинством, уверенностью и страстью...».

В этом описании наше внимание останавливает и то, что красота для автора понятие не только эстетическое, но и одновременно этическое: Бим так красив оттого, «что держит голову высоко, с достоинством...».

Философским подтекстом, значительно расширяющим смысл сказанного по конкретному поводу, наполнены многие суждения писателя. Говоря, например, о том, какую радость приносило Ивану Ивановичу и Биму их взаимное общение, он замечает:

«Так тёплая дружба и преданность становились счастьем, потому что каждый понимал каждого и каждый не требовал от другого больше того, что он может дать. В этом основа, соль дружбы».

Вывод, разумеется, обобщает не только сказанное о собаке и человеке. И не одного читателя заставит задуматься о себе, своём отношении к близким, о правомерности своих требований к ним и о многом, многом другом.

И, конечно же, не одного Бима писатель имел в виду, когда писал:

«Бим твёрдо усвоил: поцарапай в дверь, тебе откроют обязательно: двери и существуют для того, чтобы каждый мог войти: попросись – тебя впустят...

Только не знал Бим, не знал и не мог знать, сколько потом будет разочарований и бед от такой наивной доверчивости, не знал и не мог знать, что есть двери, которые не открываются, сколько в них ни царапайся».

Да, в ряду тех величественных задач, которые предстоит нам, советским людям, осуществить на пути к коммунизму, не последнее место занимает преодоление душевной чёрствости, равнодушия и пренебрежения к окружающим, чтоб не осталось таких дверей, перед которыми человек был вынужден остановиться, как перед каменной стеной.

Примерно так додумываешь эти горестные слова Троепольского, заставляющие нас тревожиться о том, что же произойдёт в пока такой счастливой жизни Бима. И очень скоро мы получаем ответ: наступил день, когда осколок, который более двадцати лет носил в себе Иван Иванович, «подполз под сердце», и Ивана Ивановича увезли в другой город на операцию, а Бим лишился своего преданного, любящего друга и по сути остался один. Иван Иванович поручил его заботам соседки – старой Степановны, но эта сердечная, хорошая женщина не умела обращаться с собаками, долго не понимала Бима, не знала, как с ним разговаривать.

Невозможно спокойно читать страницы, передающие охватившее Бима горе, смятение, отчаяние, тоску об исчезнувшем друге, метания в надежде напасть на его след, беззащитность перед неожиданными обидчиками, радостное приятие милых, добрых людей, которые нередко приходят к нему на помощь в трудную минуту.

Их – человечных, отзывчивых – много. И каждый из них появляется в повести, будто запечатлённый моментальной фотографией. И перед нами возникают человеческие лица с их самобытными чертами, неповторимые характеры, своеобразные судьбы.

Это, кроме уже названной Степановны и её внучки Люси, удивительно чуткая Даша, которая сразу поняла, что Бим не ест потому, что тоскует о хозяине, и кормить надо его насильно. А перед своим отъездом из города («Муж бросил, мальчик умер») она закрепила на ошейнике Бима латунный жетон – пластинку с выгравированной надписью:

«Зовут его Бим. Он ждёт хозяина. Хорошо знает свой дом. Живёт в квартире один. Не обижайте его, люди».

Это двенадцатилетний Толик, не умеющий лгать, скрывать свои чувства, всем сердцем полюбивший Бима, – у нас есть основания верить, что из Толика вырастет честный, полезный нашему обществу человек.

Это грубоватая на вид женщина с тёплым и спокойным голосом – Матрёна, которая буквально вернула к жизни Бима – он вконец обессилел от прогона за поездом, увозившим Дашу. Матрёна «поняла всё: кто-то любимый уехал навсегда...».

«– Я вот – тоже… – поверяет она Биму. – И отца, и мужа провожала на войну... Видишь, Чёрное ухо, старая стала... а всё не забуду... Я тоже бежала за поездом... и тоже упала... и просила себе смерти... Пей, мой хороший, пей, горемыка...».

С таким же сочувствием отнёсся к Биму сторож СМУ-12 дед Михей и тоже излил перед ним своё наболевшее.

Каждый из этих эпизодических персонажей вносит на страницы повести свои проблемы, каждый мог бы дать сюжет для специального повествования.

Сказанное в полной мере относится к новому хозяину Бима – колхознику Хрисану Андреевичу. На мгновение нам открывается жизнь колхозной деревни, наполненная с утра до вечера трудом, сытая, обеспеченная. Во дворе Хрисана Андреевича есть и корова, и овцы, и свинья с двумя поросятами, и куры.

Хрисан Андреевич говорит своему тринадцатилетнему сыну:

«Жианя, Алёшка, наладилась хорошо, обуты, одеты не хуже учителя аль председателя, телевизор есть и всё такое, деньжонки есть по потребности. А что работаем много, так, окромя крепости, от этого ничего не бывает».

Писатель не идеализирует Хрисана Андреевича. Не очень нам импонирует его понимание слов «моё» и «наше», но трудится он честно, добросовестно, умело. Труд его – он пасёт овец – привлекает своей поэтичностью, близостью к природе, добрым хозяином которой пастух себя ощущает.

С явной любовью и глубоким уважением рисуя деревню, писатель никакого предпочтения в нравственном смысле не отдаёт её обитателям перед горожанами. В деревне оказался возможен «ворюга» Клим, из-за которого горько плачет его жена. Это Клим «с размаху» ударил Бима «изо всей силы носком громадного сапога в грудь снизу». Из-за Клима Бим, кашляя кровью, с трудом передвигаясь, покидает двор своих новых друзей и вновь отправляется в далёкий, опасный путь.

Жестокость Клима стоит в одном ряду с тем злом, которое Биму причинила невзлюбившая его ещё при Иване Ивановиче вздорная Тётка, существо без чести и совести, свободная «от эксплуатации капиталиста, от какого-либо отдалённого понятия о долге перед социализмом», свободная от труда, занимающаяся сплетнями, клеветой и при этом величающая себя не иначе, как «советская женщина». В ней воплощено всё, что столь ненавистно писателю; в её изображении в полной мере проявился его сатирический талант. Против Тётки бессилен даже преддомкома Павел Титыч Рыдаев – гроза всех бездельников в доме, убеждённый в том, что всё зло – от безделья.

Среди тех, чьей жертвой стал Бим, должен быть назван ещёе один страшный человек – Серый, коллекционер собачьих знаков. Он обманом увёл Бима от Толика, снял с него табличку, которую на него навесила Даша, продержал ночь взаперти, избил, а затем, чтоб тот не шумел стал перед ним лебезить, чем окончательно довёл Бима до того, что эта добрая, «интеллигентная» собака, никогда никого не кусавшая, укусила его.

И хотя в жизни Бима «добрых было огромное большинство», а «злых – единицы», тем не менее они, эти единицы, повинны в его страданиях и смерти.

Переживая смерть Бима как смерть близкого, родного существа, мы вместе с тем чувствуем укор совести: всегда ли мы были воинственны по отношению к злу, с которым сталкивались в собственной жизни? Не случалось ли нам проходить безучастно мимо него, не давая себе отчёт в том, что зло отнюдь не пассивно, что неисчислимы его тлетворные последствия? Драматическая судьба Бима настораживает нас и против любых проявлений ханжества, лицемерия, бездушия.

...Вполне добропорядочным человеком, несомненно, считает себя Семён Петрович – отец Толика. Он предан своей жене, по-своему любит сына. Но можно ли было причинить большее горе мальчику, чем это сделал Семён Петрович?! И есть ли оправдания такой жестокости: ночью, чтоб Толик не слышал, он увозит Бима в лес и там, привязав его к дереву, оставляет одного? И пусть потом, желая вернуть себе сына, он делает попытки найти Бима, мы уже, как сам Бим, панически шарахающийся от него, не можем доверять этому человеку. И мы не вправе отныне требовать от Толика уважительности и открытости по отношению к отцу. Семён Петрович сам воздвиг стену между собой и сыном.

Несколько по-иному оттолкнула Толика от себя его учительница Анна Павловна.

«Просто и душевно» рассказывала она детям, что слышала о Биме, и тут же предложила им написать сочинение, «маленькое и тёплое», на свободную тему: «Я люблю животных». «Свободное» Анна Павловна понимает весьма своеобразно: тут же к этому «свободному» сочинению она предлагает «планчик-вопросник» из... 14 вопросов.

Но это ещё не самое предосудительное. Формализм педагогических усилий Анны Павловны, оборачивающихся своей полной противоположностью, ханжеством, в том, что она проявляет полнейшую душевную глухоту в ответ на просьбу Толика, продиктованную подлинной любовью к животному, попавшему в беду: «Отпустите меня, Анпална. Пожалуйста! Я пойду искать Бима, я его знаю – он очень добрый. Пожалуйста!»

И невдомёк Анне Павловне, что после своего холодного, строгого: «Толя! Ты мешаешь другим работать. Думай и пиши сочинение» – уже не быть ей нравственной опорой в добрых побуждениях ученика. В её власти поставить Толику двойку за то, что он в своём сочинении «из рамок вон выскочил!», но не в её власти теперь вернуть доверительное, искреннее отношение к себе непонятого, оскорблённого в своих лучших чувствах мальчика.

Писатель вроде бы никаких выводов не делает, ничего дурного не говорит об Анне Павловне, но читателю – и не только педагогу – здесь есть над чем задуматься.

Невозможно исчерпать все жизненно важные нравственные проблемы, над которыми заставляет думать эта умная, многослойная, поэтическая в своей основе, светлая повесть. Да, светлая. Одна из главных её мыслей состоит в том, что жизнь доброго существа не уходит бесследно. Благодаря Биму встретились два хороших мальчика Толя и Алёша, благодаря Биму Иван Иванович в их лице обрёл верных друзей, и они вносят тепло в его одинокую старость, благодаря Биму что-то стронулось в сердце отца Толика – Семёна Петровича.

Так, обращаясь к разуму и чувству читателя, «Белый Бим чёрное ухо» служит задачам формирования его нравственных убеждений и духовной культуры.

И хотя уже пора поставить последнюю точку, мы не можем, просто не имеем права обойти молчанием страницы этой повести, на которых буквально живёт, дышит лес. Немалую роль сыграл он в существовании Бима. По-осеннему притихший лес «оберегал покой больного Бима, лечил его травами и целительным воздухом. Спасибо тебе, лес!» – восклицает писатель.

А мы бы могли сказать: спасибо тебе, писатель, за то, что ты своим живописным словом вдохнул высокую поэзию в созданные тобой картины леса, заставляющие вспомнить полотна мастеров кисти.

И вместе с тобой, созерцая одухотворённую красоту леса, вдыхая всей грудью его животворящие ароматы, мы неотступно думаем над тем, как утвердить красоту во всей нашей человеческой жизни, «чтобы не было неправды и зла на земле».

 

Дора ДЫЧКО

№ 2001/50, 18.06.2015

Подо льдами Северного полюса / Атомная лодочка плыла. / На свою могилу напоролася, / На мою погибель течь дала. ..

№ 2015/22, 18.06.2015

Обсуждаем статью Андрея Кошелева «И ЭТО – ЛУЧШИЙ РУССКИЙ РОМАН? О, БОЖЕ» («ЛР», №21, 12 июня 2015)