Осуществлённая мечта Рильке

№ 2009 / 14, 23.02.2015

«Ес­ли бы я был рус­ский кре­с­ть­я­нин с про­стор­ным ли­цом…» – пи­сал (по-рус­ски!) Рай­нер Ма­рия Риль­ке.
То сла­гал бы сти­хи – на­пра­ши­ва­ет­ся стя­же­ние – как про­стор­но – и зем­ли­с­то­ли­цый юж­но­рус­ский степ­няк Юрий Куз­не­цов.






Юрий КУЗНЕЦОВ
Юрий КУЗНЕЦОВ

«Если бы я был русский крестьянин с просторным лицом…» – писал (по-русски!) Райнер Мария Рильке.


То слагал бы стихи – напрашивается стяжение – как просторно – и землистолицый южнорусский степняк Юрий Кузнецов.


Мне он, признаться, всегда напоминал чуть ли не Голема. Воспетого земляком Рильке немецким пражанином Майринком. Всегда был загадочно молчалив, статуарно недвижим. Глыба из глины. Или: каменное изваяние, овеянное ветрами дикого поля.


Основные точки пересечения московских литераторов восьмидесятых годов – ЦДЛ, Книжная лавка писателей на Кузнецком мосту, гонорарные кассы. Там-то я чаще всего его и видел.


Кузнецкий мост, видимо, притягивал Кузнецовых. Феликс Феодосьевич, правда, являлся не сам, присылал секретаршу со списком. Светлана Кузнецова, устало красивая поэтесса, в лавке, по-моему, дневала и ночевала; не было случая, чтобы я её там не встретил. Нередко заглядывал туда и «сам» классик. Вёл себя тише воды, модус (кодекс) незаметности блюл свято.


Как-то оказались мы с ним притёртыми друг к другу на узкой лесенке на второй этаж, где, собственно, и происходила раздача дефицита. (Раздавали и в самом деле почти бесплатно: на имлийскую зарплату я мог унести больше сотни книг в месяц.) С ним был какой-то поэт «из свиты». Разговаривали они о переводах, которыми тогда все кормились. Как шабашники обсуждали заказ. Кузнецов несколько раз произнёс «Ривера», фамилию известного поэта, с ударением на первом, а не втором слоге, как произносили имлийцы. Мне это резало слух, Я не выдержал и поправил. Тёзка легко согласился: «Ну, РивЕра, так РивЕра». Мол, на здоровье. А ведь он год или больше провёл на Кубе, немного лопотал по-испански. И, может быть, лучше знал как надо. Но – ни малейшей тени мелких амбиций, поедом поедающих нутро наших пиитов, аки гельминты. Я тогда ещё совсем мало его знал, но подумал верно: «Экая здравая неотмирность!»


В другой раз он подсел ко мне («Не возражаете?»), поглощавшему комплексный обед, за столик в ЦДЛ. И тоже с каким-то поэтом. С более примелькавшимся на сей раз личиком, но для меня бесфамильным. (Их около тысячи было в Союзе писателей, всех не упомнишь.) Тот, идеологически, видимо, озабоченный, всё налегал на необходимость борьбы: «надо им дать по рукам, показать кузькину мать» и всё в таком духе. И опять Кузнецов был почти равнодушен. Только гыкал и хмыкал себе под нос, и не понять было, поддерживает он или не одобряет.


В начале девяностых я как-то семенил по Поварской к себе в ИМЛИ и увидел его, восседающего на приступочке у ограды издательства «Советский писатель». Перед ним были разложены стопочки его собственных книг. Он продавал их по цене батона. Я попросил украсить одну из них оставить автографом для дочери. У неё, тогда десятилетней, уже собиралась изрядная коллекция: Анастасия Цветаева, Арсений Тарковский, Владимир Личутин, Белла Ахмадулина, Андрей Битов. Поэт-продавец (торговавший своими изделиями в двух шагах от того места, где за семьдесят лет до того продавал книжки и Сергей Есенин) внимательно посмотрел на меня и написал: «Тане Архиповой с пожеланием счастья». Косо, как почему-то принято, вполне ученическим подчерком.


Придя в институт, я встретил Женю Лебедева, нашего зам. директора. Тот, автор хорошей книги о Баратынском, в поэзии понимал и немедленно выслал к месту события двух аспиранток. Скупить у автора весь тираж – пригодится!


В последний раз я видел его тут же, в ИМЛИ – на похоронах Вадима Кожинова. Тот высоко ценил Юрия Кузнецова. Помнится, на каком-то цэдээловском вечере поэзии, который он вёл, Вадим призывал публику навострить и глаза и уши: «Когда-нибудь будете рассказывать внукам, что видели Тряпкина и Кузнецова – как сейчас старушки рассказывают о встречах с Клюевым и Есениным!»


В бесконечной, непривычно запрудившей старинный особняк очереди людей с цветами, Кузнецов выделялся – фигурой, посадкой крупной головы, старомодным пальто с чуть ли не бобровым воротником. Поклонился до земли другу, положил цветок, подошёл к вдове Лене, тяжкой рукой, неуклюже означившей жест душевно-нежного сочувствия, провёл по воздуху над плечом.


Через два года не стало и его самого.

Юрий АР­ХИ­ПОВ

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *