Будет добиваться правды: Василий Гроссман

№ 2014 / 35, 23.02.2015

В нашей печати до сих пор не утихают споры о том, кто пытался уничтожить один из самых значительных романов о минувшей войне – «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана

Кто и почему запрещал роман «Жизнь и судьба»

В нашей печати до сих пор не утихают споры о том, кто пытался уничтожить один из самых значительных романов о минувшей войне – «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана: функционеры из Союза писателей, комитет государственной безопасности или руководители коммунистической партии.

Если верить воспоминаниям бывшего председателя КГБ Владимира Семичастного, во всём был виноват один из главных идеологов КПСС Михаил Суслов. Беседуя летом 1989 года с корреспондентами журнала «Огонёк» К.Светицким и С.Соколовым, он заявил, что никто роман «Жизнь и судьба» не изымал. Семичастный утверждал: «Суслов его запретил, и к КГБ это не имело никакого отношения. Пишут: были времена не Сталина – Берии, а Хрущёва – Семичастного, но роман был арестован. Но никогда в КГБ этот роман не был. Видно, цензура его дала Суслову. Я пришёл в ноябре 1961 года. Сколько я работал в КГБ, ни разу Гроссман не проходил в КГБ ни по каким делам. Со всеми архивами я не знаком, но ко мне этот вопрос никогда не поступал» («Огонёк», 1989, № 24).

Правдой в этом интервью Семичастного было лишь то, что в КГБ его действительно назначили осенью 1961 года (до этого главным чекистом был Александр Шелепин). Всё остальное – ложь. КГБ очень даже плотно занимался как романом «Жизнь и судьба», так и автором этой книги.

1. Неизвестная автобиография писателя

Кто такой был Гроссман? В Российском госархиве литературы и искусства сохранилась автобиография писателя, написанная им собственноручно 9 июля 1952 года. Она никогда не публиковалась.

«Я, – писал Гроссман, – родился в 1905 г. 12 декабря н/с, в г. Бердичеве, на Украине. Отец мой Семён Осипович Гроссман по профессии инженер химик, в настоящее время живёт в Москве, пенсионер. Мать моя Екатерина Савельевна Гроссман, преподавательница французского языка. Она погибла во время войны в сентябре 1941 г. Когда мне было 5 лет, я вместе с матерью поехал в Женеву (Швейцария), прожил там до семилетнего возраста, учился в начальной школе. В 1914 г. я поступил в приготовительный класс Киевского реального училища 1-ого общества преподавателей. В годы гражданской войны я переехал с матерью в г. Бердичев, где учился и работал пильщиком дров. В 1921 г. я поступил на подготовительный курс Киевского высшего института народного образования. В 1923 г. я перевёлся из Киева в 1-ый Московский государственный университет на химическое отделение физико-математического факультета. Во время учёбы я пользовался материальной поддержкой родителей и частично зарабатывал сам: работал воспитателем в коммуне для беспризорных детей, давал уроки. В 1929 г. по окончании университета я поехал в Донбасс и поступил на работу в Макеевский научно-исследовательский институт по безопасности горных работ, заведовал газоаналитической лабораторией на шахте Смолянка 11. В Донбассе я работал, помимо Макеевского института, в Донецком областном институте патологии и гигиены труда, – химиком, научным сотрудником, а затем ассистентом кафедры химии в Сталинском медицинском институте (гор. Сталино). За время пребывания в Донбассе мной были выполнены несколько научных работ о взрывчатых и ядовитых газах, выделяющихся в каменноугольную выработку, в частности работа «К вопросу о наличии и происхождении окиси углерода в каменноугольных пластах Донбасса».

В 1933 г. я переехал в Москву и поступил на работу на фабрику им. «Сакко и Ванцетти». [Свой переезд писатель в другом варианте своей автобиографии, датированной 23 ноября 1947 года, объяснил тем, что в 1932 году он в Донбассе заболел туберкулёзом лёгких. – В.О.]. Фабрика эта выпускала карандаши и пластмассовые автомат. ручки. Я работал сперва старшим химиком, затем заведующим лабораторией и помощником главн. инженера. На фабрике я проработал до 1934 г.

В апреле 1934 г. в «Литературной газете» был опубликован мой рассказ «В городе Бердичеве». В мае 1934 года меня вызвал к себе А.М. Горький. Эта встреча окончательно определила моё решение стать писателем. В том же году Алексей Максимович опубликовал в альманахе «Год XVI» мою повесть «Глюкауф» о шахтёрах Донбасса. Эту повесть я начал писать ещё работая в Донбассе. Я начал работать над книгой рассказов. С 1934 года по 1936 год мною были выпущены две книги рассказов: «Счастье» и «Четыре дня» [Кроме этого, Гроссман сочинил повесть «Павлов». Он в 1947 году писал: «Послал её М.Горькому – Горький отрицательно отнёсся к ней». – В.О.]

В 1936 г. я начал работу над романом «Степан Кольчугин». Работа эта заняла у меня 4 с лишним года. Работу над романом я не довёл до конца, этому помешала война. «Степан Кольчугин» печатался отдельными частями в альманахе, в журнале «Знамя», выходил в «Роман-газете». Целиком первый том романа дважды издавался после войны.

Война застала меня в самом начале работы над 2-ым томом «Степана Кольчугина». Летом 1941 года меня призвали в армию, присвоили звание интенданта 2-го ранга. Я был назначен специальным корреспондентом ЦО НКО СССР «Красная звезда». В начале августа я выехал на фронт в Гомель. Я был свидетелем того, как немецкая авиация сожгла Гомель. Вместе с войсками Красной Армии я проделал путь отступления по Белоруссии, Украине. Пережитое, виденное, слышимое за это время явились материалом для моей повести «Народ бессмертен», которая издавалась многими изданиями в СССР, а также имел свыше 20 изданий за границей. В 1942 году я был свидетелем обороны Сталинграда от первых дней её до начала нашего наступления. Очерки, посвящённые обороне Сталинграда, печатались в «Красной звезде», печатались отдельными изданиями, переводились на иностранные языки. Войну я закончил в Берлине. Я был свидетелем освобождения Киева, Одессы, Варшавы, Люблина и ряда других польских городов. Был свидетелем битвы за Белоруссию, освобождения Минска. Всё написанное мною за это время публиковалось главным образов в газете «Красная звезда». В 1946 году в Гослитиздате вышла моя книга «Годы войны», куда помимо «Народ бессмертен» и цикла очерков «Сталинград» вошли рассказ «Жизнь», очерк «Треблинский ад» и многие другие. В 1947 г. [Гроссман ошибся на один год, не в 1947, а в 1946-м году. – В.О.] в журнале «Знамя» была опубликована моя пьеса «Если верить пифагорейцам», получившая отрицательную оценку в критике. Пьеса эта была написана мной до войны. [В 1947 г. Гроссман вскользь упомянул: «После войны я написал пьесу «Старый учитель» для еврейского театра, в основу её лёг написанный мной в 1943 г. рассказ». – В.О.]

В 1945 г. я взял на себя редактирование «Чёрной книги» о массовом убийстве еврейского населения немецко-фашистскими оккупантами.

Моей основной работой в послевоенное время было написание романа, посвящённого Великой Отечественной войне. Работу эту я начал ещё во время войны, посвятил ей 8 лет. В настоящее время первый том этой книги (объёмом 40 печ. листов) сдан редакции журнала «Новый мир».

Я продолжаю работу над вторым томом романа» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 39, д. 1658, лл. 9 об, 10, 10 об.).

В писательском сообществе многие восприняли Гроссмана как баловня судьбы. Его довоенный роман «Степан Кольчугин» был объявлен чуть ли не шедевром литературы социалистического реализма. А написанная в 1942 году повесть «Народ бессмертен» критика и вовсе приравняла к былинному эпосу. На этом фоне злобная ругань Владимира Ермилова, не принявшего пьесу Гроссмана «Если верить пифагорейцам», понимающей публикой воспринималась всего лишь как досадный курьёз.

Между тем никакого курьёза не было. Гроссмана вольно или невольно стали загонять в угол ещё с начала 30-х годов. Первой за инакомыслие пострадала его двоюродная сестра – сотрудница Профинтерна Надежда Алмаз. Как только власть не поиздевалась над этой бедной женщиной. Её и из Москвы выселяли, и в тюрьму бросали, и на голод обрекали. В 37-м система добралась до первой семьи второй жены писателя. Она расстреляла ни за что ни про что литератора Бориса Губера, а потом арестовала ни в чём не повинную его бывшую жену – Ольгу Губер, ушедшую ещё в 1935 году к Гроссману.

А сколько всего пережил писатель в войну! Фашисты в гетто уничтожили его мать. В далёком тылу – в Чистополе нелепо погиб пасынок – Михаил Губер. Он с другими ребятишками долго возился с неразорвавшимся трёхдюймовым снарядом, потом отнёс его на плече в сторону и бросил на землю. И снаряд взорвался. Парню оторвало обе ноги. Он умер от потери крови.

Власть, похоже, Гроссману никогда не доверяла, а лишь использовала его талант в своих целях. В фондах РГАЛИ сохранилось письмо одного из руководителей Союза писателей П.Скосырева, направленное 2 декабря 1942 года в партаппарат.

«В ЦК ВКП(б)

Управление пропаганды и агитации

Тов. Еголину

Уважаемый Алексей Михайлович!

Посылаю те сведения о Гроссмане, какие обещал. Библиография полная, анкетные же сведения лишь те, какие удалось собрать. Они точны.

П.Скосырев»

(РГАЛИ, ф. 631, оп. 39, д. 1658, л. 70).

Почему Еголина так заинтересовала судьба Гроссмана? Видимо, партаппарат не ожидал того резонанса, который вызвали на фронте корреспонденции писателя в «Красной звезде». Партфункционеры растерялись. Они не знали, как реагировать: то ли поощрить автора повести «Народ бессмертен», то ли на всякий случай куда-нибудь его задвинуть. Вот и затребовали на писателя досье.

Кстати, в 1945 году президиум Союза писателей выдвинул Гроссмана за книгу «Годы войны» на соискание Сталинской премии. Но кто-то из сильных мира сего кандидатуру писателя почему-то отклонил.

Вскоре после победы Гроссман и Эренбург составили «Чёрную книгу» об истреблении фашистами евреев на Украине, в Белоруссии и Польше. Еврейский антифашистский комитет порекомендовал подготовленную писателями рукопись издать во всех странах Европы и в Америке. Но руководителю Агитпропа ЦК ВКП(б) Г.Александрову эта идея не понравилась. Он предложил главному партийному идеологу А.Жданову набор «Чёрной книги» рассыпать.

Ну, а потом начались мытарства с рукописью романа «За правое дело». Александр Твардовский несколько лет боялся опубликовать эту книгу в «Новом мире». Когда же роман всё-таки напечатали, на писателя обрушились Михаил Бубеннов и Аркадий Первенцев, а также чуть ли не весь Агитпроп ЦК.

Боясь ареста, Гроссман согласился в феврале 1953 года подписать жуткое письмо с требованием депортировать евреев, в чём потом раскаивался всю жизнь. Он ведь и за новый роман взялся в том числе и потому, чтобы хоть как-то искупить свою вину.

Более менее жизнь Гроссмана стала налаживаться лишь после смерти Сталина. В конце 1955 года его идейный недруг Василий Смирнов, оставшийся за руководителя Союза писателей СССР, под давлением одного из помощников Никиты Хрущёва отправил в ЦК КПСС ходатайство о награждении писателя в связи с 50-летием орденом Трудового Красного Знамени. Этой бумаге тут же дали ход завотделом культуры ЦК Д.Поликарпов и секретарь ЦК М.Суслов. Затем Т.Родионова экранизировала роман Гроссмана «Степан Кольчугин». Правда, фильм получился не ахти каким.

Подножку Гроссману подставил, как это ни странно, его давний соратник Э.Казакевич, побоявшийся включить в альманах «Литературная Москва» один из рассказов писателя.

2. Выбор печатного органа

Роман «Жизнь и судьба» Гроссман вчерне закончил ещё весной 1960 года. Отдельные главы он предложил разным редакциям. Но в газете «Труд» ему сразу отказали. «Литературная газета», до этого завернувшая писателю воспоминания о Платонове, взяла паузу. Зато несколько фрагментов тут же приняли в газете «Литература и жизнь» (первый фрагмент под названием «Утром и вечером» был напечатан 10 июня 1960 года, второй – «В калмыцкой степи» – 26 августа).

Как потом выяснилось, главный редактор «Литературы и жизни» Виктор Полторацкий перед тем, как заслать главы из романа Гроссмана в набор, проконсультировался в двух отделах ЦК КПСС. В отделе культуры ЦК его намерения поддержал недавний выпускник Академии общественных наук Ал. Михайлов, а в отделе науки, школ и культуры ЦК по РСФСР ему дал добро инструктор Михаил Колядич.

После этого можно было смело предлагать рукопись и какому-нибудь «толстому» журналу. Гроссман, давно имевший зуб на Александра Твардовского, сделал ставку на «Знамя» Вадима Кожевникова. «Почему Гроссман решил отдать свой последний и впоследствии самый знаменитый роман – «Жизнь и судьба» – именно в «Знамя»? – вопрошал впоследствии друг писателя Семён Липкин. – Прежде всего, конечно, причина – воспалённая обида на Твардовского, который вынужден был каяться в том, что поместил в «Новом мире» роман Гроссмана «За правое дело», подвергшийся жестокой, озлобленной партийной критике. Бессмысленно предполагать, что «Новый мир» напечатал бы «Жизнь и судьбу», но могу поручиться, что роман не был бы арестован, если бы рукопись была сдана автором в «Новый мир». Гроссман, понятно, не хотел иметь дело с отрёкшимся от него редактором. Это была не только обида автора, но и бывшего близкого друга. Другая причина заключалась в том, что Гроссманом овладела странная мысль, будто бы наши писатели-редактора, считавшиеся прогрессивными, трусливей казённых ретроградов. У последних, мол, есть и сила, и размах, и смелость бандитов. Именно тогда, когда нервы Гроссмана были так напряжены, редактор «Знамени» В.М. Кожевников предложил ему отдать роман в «Знамя». Гроссман сидел без копейки, и Кожевников, имея, возможно, об этом сведения, обещал ему солидный аванс – под произведение, которое не читал. Гроссман согласился не сразу, пробовал испытать Кожевникова, предложил ему рассказ «Тиргартен», в своё время отвергнутый либеральным альманахом «Литературная Москва», редактируемым Э.Г. Казакевичем. «Знамя» пожелало рассказ напечатать. Кожевников довёл его до вёрстки, но цензура запретила рассказ. Кожевников тут ни при чём, он не хитрил, он и впрямь хотел рассказ напечатать, сумел в этом убедить Гроссмана. И Гроссман окончательно решил связать судьбу романа со «Знаменем». 30 июля 1960 года Гроссман мне писал: «Знамя» наседает, торопит, просит уточнить дату сдачи рукописи» («Знамя», 2001, № 1).

Итак, на что же надеялся Кожевников? Он, безусловно, мечтал обскакать «Новый мир» Твардовского и превратить «Знамя» в журнал номер один. А для этого надо было найти свою изюминку. Твардовский в конце 50-х во многом выбился за счёт злободневности и социальности. Но для Кожевникова этот путь был неприемлем. Слишком много он таил подводных камней. Главный редактор «Знамени» решил оседлать военную тему. Первой ласточкой стал роман Константина Симонова «Живые и мёртвые». Потом в редакционном портфеле появились военные рассказы Виктора Астафьева и повесть Григория Бакланова «Мёртвые сраму не имут». Но Астафьева и Бакланова тогда ещё мало кто знал. Требовалось забойное имя. И тут лучше кандидатуры Гроссмана найти было невозможно. По мысли Кожевникова, Гроссман должен был развить намеченную журналом линию.

Правда, было одно «но». Весной 1959 года Кожевников уже пытался напечатать военный рассказ Гроссмана «Тиргартен». Однако цензура усмотрела в нём опасные аллюзии и настойчиво порекомендовала главному редактору воздержаться от публикации этого сочинения. Кожевников предостережению не внял, оставив крамольный рассказ в вёрстке пятого номера. Цензоры тоже проявили характер и пожаловались в ЦК КПСС. А что партаппарат? Там всегда преобладали трусы. Понятно, что в отделе культуры ЦК Кожевникову дали совет не дразнить гусей и согласиться с цензурой. Но конфликт на этом исчерпан не был. 25 февраля 1960 года руководитель Главлита П.Романов в очередном донесении в ЦК специально вернулся к старой истории и вновь заострил внимание партфункционеров на прежних грехах Кожевникова. Он сообщил: «Редакция журнала «Знамя» для опубликования в майском номере за 1959 год представила на контроль вёрстку рассказа В.Гроссмана «Тиргартен». В рассказе автор пытается объяснить сущность гитлеровской диктатуры и обосновать причины, породившие фашизм. Однако при этом он допускает серьёзные ошибки и грубое искажение исторической действительности. В рассуждениях единственного положительного персонажа рассказа – служителя Берлинского зоосада Рамма и в своих отступлениях В.Гроссман характеризует фашизм не как социальное явление и порождение международного империализма, а как явление национальное, как результат морального и нравственного уродства немецкой нации. В рассказе немецкий народ отождествлён с покорным стадом, которое гонят на скотобойню. Более того, в ряде случаев автором подчёркивается «нравственное» превосходство зверей зоосада над людьми. Редколлегия журнала «Знамя» упорно отстаивала это идейно неполноценное произведение, всячески добиваясь его опубликования. Указанное произведение по рекомендации Отдела культуры ЦК КПСС не было помещено в журнале».

Помня об этой истории, Кожевников попросил своего первого заместителя Бориса Сучкова прочитать и оценить рукопись нового романа Гроссмана не только с точки зрения художественности, но и с позиции политика – на предмет соответствия партийному курсу.

Из чего исходил Кожевников? Сучков не входил в его близкий круг. Он был навязан главному редактору «Знамени» секретарём ЦК КПСС Михаилом Сусловым. После войны Сучков, считавшийся крупным специалистом по западной литературе, работал в Агитпропе ЦК, но очень скоро попал в страшную мясорубку. Берия, недовольный усилением позиций Суслова, почему-то решил, что именно у Сучкова легче всего выбить компромат на быстро растущего партфункционера. Однако тот, оказавшись между молотом и наковальней, предпочёл во время следствия молчать. За это после смерти Сталина Суслов оказал Сучкову протекцию.

3. Первая реакция на роман Гроссмана: страх Бориса Сучкова

Отдав своему первому заместителю рукопись Гроссмана, Кожевников надеялся убить сразу двух зайцев. Он, зная о прекрасном литературном вкусе Сучкова, рассчитывал услышать объективную оценку, насколько значительно новое сочинение Гроссмана. Это первое. И второе. Поскольку Сучков был вхож к Суслову, он мог бы избавить редакцию от придирок цензуры (а то, что Главлит не оставит журнал в покое, в этом Кожевников не сомневался).

А дальше случилось непредвиденное. Сучков увидел в рукописи Гроссмана то, что Кожевникову даже не снилось: махровую антисоветчину. Писатель, по его мнению, коммунизм поставил на одну доску с фашизмом. А за такое могли и посадить.

В общем, Сучков страшно испугался. Но не за Гроссмана. За себя. Ему почудилось, что если он уклонится от осуждающих оценок, то могут последовать репрессии. А Сучков боялся этого – вновь оказаться за решёткой – пуще всего.

Имей бы Кожевников дар психолога, он всё верно бы оценил и нашёл бы разумное решение. Надо было понимать, что Сучков несколько лет провёл в лагере и это сильно надломило его. Он стал всего бояться. Перестраховка стала его второй натурой. Следовало ему объяснить, что времена изменились и возможны разные мнения.

Здесь бы и Кожевникову, и Сучкову вспомнить историю с «Доктором Живаго» Пастернака. Если б не донос Симонова в ЦК, международного скандала можно было бы избежать. Особой-то крамолы книга ведь не содержала. Просто что-то следовало подсократить или отредактировать. Только не стоило бояться брать на себя ответственность.

Увы, Кожевников перепугался ещё сильней Сучкова. Получилось, что он уже дважды принимал от Гроссмана сомнительные рукописи. Это первое. И второе. А вдруг Сучков успел обо всём доложить Суслову и при этом свалить на него всю вину.

В сложившейся ситуации Кожевников решил срочно подстраховаться письменными отзывами членов редколлегии журнала. Первым он попросил представить заключение Сучкова. Тот просто окончательно себя опозорил. Он написал:

«Я не собираюсь давать всесторонний анализ романа В.Гроссмана. Отмечу, что он появился в результате почти десятилетней работы автора и, следовательно, является произведением выношенным и обдуманным. Внешне роман посвящён изображению Сталинградской битвы и событий с ней связанных, на самом деле он является право-оппортунистической критикой социалистической системы. Вся структура его, образная система его, подчинена одной задаче – доказательству того, что социалистическая система представляет собой чудовищную деспотию, не только подчиняющую себе человека и порабощающего его, но и растлевающую его душу. В Советском Союзе существует система тоталитарного шпионажа, царит атмосфера доносительства, охватывающая всех и вся сверху донизу – (образы Гетманова, Неутолимова и др.). Все хорошие люди являются в той или иной степени жертвами гебистов, все плохие люди занимают господствующее общественное положение (образы руководителей Академии наук, образ начальника паспортного стола). В партии существует атмосфера недоверия, она попирает и подчиняет себе всё и является неотъемлемой частью системы (см. отношения между коммунистами в подполье немецких лагерей и на «воле»). Советские люди живут в обстановке взаимного недоверия и страха друг перед другом. Жизнь и быт советских людей передаются в сгущённо-мрачных тонах (рассказ шофёра семейства Штрума). Среди отношений начальников и подчинённых царят хамство, взаимная ненависть, карьеризм (см. образы генералов и других военачальников). Всё это рассматривается как следствие сталинизма, понятия, которое В.Гроссманом объединяется с системой социалистических отношений.

Значительное место в романе отведено изображению немцев и размышлениям о фашизме. С одной стороны автор рассматривает фашизм чуть ли не как национальную особенность немцев, избегая характеризовать его как диктатуру финансового капитала, с другой прозрачно намекает на якобы существующее сходство между двумя борющимися тоталитарными системами. Оно не только в подавлении личности, но и в расистском подходе к евреям, в осуществлении политики государственного антисемитизма (не говоря уже об обычном антисемитизме). Это – один из главных тезисов романа.

Еврейская проблематика, еврейский вопрос является исходным для Гроссмана для оценки всех событий мировой истории и здесь он проявляет несомненные черты национализма, хотя очень много говорит об интернационализме.

Возмутительны и кощунственны страницы, посвящённые описанию Сталинграда, и особенно дома Павлова. Начисто отрицая стратегическое искусство Сталинградской операции, Гроссман кощунственно пишет о людях, оборонявших «дом Павлова», пропагандируя в этих сценах свой буржуазно-демократический идеал свободы и свободных людей. Он подкрепляется рассуждениями о той «обывательской» свободе мнения, которой возжаждал один из персонажей романа.

В романе проскальзывает сочувствие и скорбь по поводу судьбы лидеров оппозиции. Это – не случайный мотив в романе Гроссмана. Рассматривая 1937 год как роковую веху в нашей истории, как первопричину и наших военных неудач, писатель скорбит о том, что разгром оппозиции не позволил осуществиться той сомнительной «демократии», о которой он тоскует.

Образ Сталина подан в весьма далёком от исторической объективности плане, хотя автор претендует на объективность. Хотя роман претендует также на то, чтобы быть «народной эпопеей», он не даёт изображения жизни советского народа. В целом являясь злобной клеветой на социализм и советскую действительность, он не только не заслуживает публикации, но должен рассматриваться как произведение, вражеское нашей идеологии» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 10, лл. 74–75).

Узнав о мнении Сучкова, Кожевников решил подстраховаться и отзывами других членов редколлегии журнала. Но что любопытно, он не рискнул дать крамольный роман беспартийным сотрудникам. Семён Липкин вспоминал, как Гроссман попросил его разузнать о судьбе романа через Николая Чуковского. «В это время, – рассказывал Липкин, – сильно пошёл в литературно-бюрократическую гору Николай Чуковский. Он стал членом редколлегии «Знамени». Гроссман и я с ним дружили, потом разошлись. Я продолжал с ним встречаться только на переводческих заседаниях. Гроссман поручил мне порасспросить нашего бывшего приятеля. Коля охотно откликнулся на мой вопрос такими словами:

– Я не читал роман Василия Семёновича. Насколько я знаю, не читали и другие беспартийные члены редколлегии. В редакции говорят, что роман прячут от всех Кожевников, Кривицкий и Скорино. На прошлой неделе мы поехали на читательскую конференцию в Ленинград. Я был в одном купе с Кожевниковым, спросил его о романе Гроссмана. Он буркнул: «Подвёл нас Гроссман» и перевёл разговор на другую тему» («Знамя», 2001, № 1).

4. Коллективная ярость партийных критиков

Николай Чуковский сказал Липкину правду. Кожевников попросил, чтобы рукопись Гроссмана отрецензировали завотделами критики журнала Людмила Скорино, член редколлегии Александр Кривицкий, который когда-то был правой рукой у Симонова в «Новом мире» и «Литгазете», а также завотделом прозы Борис Галанов и член редколлегии Виктор Панков. А ведь с журналом «Знамя» тогда сотрудничали Александр Макаров, Олег Михайлов, Виктор Чалмаев, Феликс Светов, Лев Аннинский, другие старые и молодые критики. Но им Кожевников, видимо, не сильно доверял. Ему нужны были закалённые в идеологических битвах союзники, но никак не попутчики.

Надо ли сейчас подробно говорить о Скорино и о прочих отобранных Кожевниковым деятелях? В постсоветское время их имена упоминались в литературной печати, как правило, только в отрицательном контексте.

Между тем это были не такие уж глупые люди или какие-то марионетки. Скорино, к примеру, до войны изучала западную литературу и прекрасно понимала, что советским литераторам далеко до уровня Марселя Пруста или Флобера. Но обстоятельства заставили её потом переключиться на Павла Бажова, который, конечно же, и рядом с европейскими классиками не стоял. Но особенно сильно напугал Скорино 49-й год (ведь её второй муж – писатель В.Важдаев – имел еврейское происхождение и формально попадал под космополита). Чтобы самой уцелеть и сохранить жизнь близкого человека, она предала свою мечту и стала писать никчёмные статьи. Когда же ей вручили рукопись Гроссмана, Скорино пришла просто в бешенство. Она ведь обо всех судила по себе. Раз её судьба сломала, то и другие априори не могли остаться честными. А тут оказалось, что нашлись люди, которые долго шли на компромиссы, а иногда тоже и подличали, но потом опомнились и бросили вызов системе. Критикесса Скорино понять и оценить такое не смогла. Поэтому её отзыв просто кипел злобой. Она написала:

«Мною прочитан поступивший в редакцию «Знамени» роман В.Гроссмана – «Жизнь и судьба» (свыше тысячи страниц). Считаю, что его невозможно ни печатать в настоящем виде, ни перерабатывать, дописывать или переделывать, так как речь идёт не о частных ошибках, неверных положениях и ли сюжетных линиях, а о всей концепции произведения – ошибочной и вредной, – определяющей сюжет, образы героев, самую ткань романа.

Автор рассматривает исторический процесс, как некую борьбу Зла с Добром. Эти понятия В.Гроссман расшифровывает на протяжении всей своей эпопеи и в столкновении героев, и в развитии событий, а также (и это занимает главное место в романе) в пространных публицистических отступлениях. В чём же он видит Зло? – В тоталитарных общественных системах, которые убивают в человеке – человеческое. В чём сила Добра? – В пробуждении «человеческого», простых человеческих чувств и отношений – любовь, жалость, стремление сделать добро другому человеку и т.д.

Однако этот антиисторический подход к действительным событиям современности приводит к искажению всех реальных фактов и отношений между людьми и даже к искажению истории. Поразительно, что писатель – участник Сталинградской битвы, написавший о ней во время Великой Отечественной войны патриотические очерки, теперь начинает уравнивать так сказать по линии гуманизма, по части страданий защитников Сталинграда и фашистов. Это вызывает глубокий душевный протест у всякого читающего роман, и если говорить напрямик, без профессиональной редакционной мягкости с автором, то и возмущение <…> В результате всех этих «уравнений» картина героического сражения под Сталинградом оказывается искажённой, а между тем она священна для каждого из нас, – и этот «новый взгляд» на события нашей недавней истории – у меня лично вызывает глубокое отвращение.

Искажена картина и внутренней жизни страны. Автор всё своё внимание направил на «теневые стороны», связанные с «культом личности» <…>

Каков «положительный идеал», выдвигаемый романистом? Идеал этот ничтожен – «гуманистическая», «добрая», а по сути этакая сладко-идиллическая буржуазная демократия, – без «начальства», без руководства, без какой-либо партийности и т.д. <…>

Василий Гроссман по существу встал на позиции идейно враждебные советской идеологии, дал тенденциозно-искажённую картину советской действительности. Исправлять роман невозможно» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 120, лл. 76–77).

Позже говорили, что Скорино якобы раскаивалась. Мол, не зря она стала всячески продвигать в журнале колымские стихи Варлама Шаламова, и потом помогать Андрею Вознесенскому. Но как было в реальности, достоверно не известно.

Я думаю, что уж кто точно ни в чём не раскаивались, это Кривицкий и Галанов. Это были два литератора, которые всегда всё понимали, но следовали принципу: «Чего изволите?». Одна история с воинами-панфиловцами чего стоила. Это ведь Кривицкий первым воспел в «Красной звезде» подвиги панфиловцев. Но когда после войны выяснилось, что один из уцелевших панфиловцев служил у немцев, Кривицкий моментально в своих статей отказался: мол, сам ничего не видел, а всё придумал. Он говорил, что боялся за правду загреметь на Колыму. А когда подули другие ветры, Кривицкий вернулся к старой повести. И как ему можно было верить?

В своём отзыве о романе Гроссмана Кривицкий отметил:

«О рукописи романа В.Гроссмана можно писать и просторно и коротко. Я напишу коротко.

Один из героев романа говорит: «Наша человечность и свобода партийны, фанатичны, безжалостно приносят человека в жертву абстрактной человечности».

Доказательству этого клеветнического тезиса и посвящён весь роман В.Гроссмана.

Автор бьёт здесь в то же самое яблочко, которое является главной и излюбленной мишенью поборников буржуазной демократии, клеветников социализма» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 120, л. 78).

В том же духе написал своё заключение и Галанов, до этого воспевавший бездарную прозу Бориса Полевого. Он подчеркнул:

«Тягостное, неприятное чувство оставляет новый роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». О чём эта книга? О подвиге людей на войне? Об исторической победе наших войск под Сталинградом? О тыле и фронте? Но, читая роман не раз, невольно задаёшь себе вопрос, во имя чего совершались великие подвиги и жертвы? Ради чего страдали, боролись и погибали такие люди, как Греков, Ершов, Мастовский, если вокруг этих и других героев романа писатель рисует картины, полные жестокости, подлости, грязи, если элементарные человеческие права топчутся и нарушаются, в отношениях между людьми царят цинизм, двоедушие и даже самые честные вынуждены лицемерить, изворачиваться, вести «иссушающую сложную игру», чтобы не стать жертвами доносов и репрессий. А ведь именно так изображает Гроссман в своём романе советский фронт и тыл в период Сталинградской битвы» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 120, л. 81).

Не подкачал бдительных редакторов и Виктор Панков, начинавший свою литературную карьеру после войны в отделе литературы газеты «Правда» под началом как раз Кожевникова. В отличие от других рецензентов он не ограничился только обличениями. Критик предпринял попытку проанализировать текст. Но под конец и он сбился на риторику. Панков, завершая разбор рукописи, заметил:

«Я знаю, что автор не согласится с моими критическими замечаниями. Я и не рассчитываю на его согласие, ибо мы стоим на противоположных позициях. Но нельзя не говорить о том, что он отбрасывает все принципы историзма. Отбрасывает совершенно когда речь идёт о таких людях, как Бухарин, Троцкий, Рыков, Каменев и другие. Они выступают тоже «просто как люди», при полном забвении того, что они выражали определённые политические взгляды.

Отбрасывает и тогда, когда по существу возвращается к чепыжинской теории квашни из романа «За правое дело». Ведь казалось, что вопрос этот ясен: автор переделал роман «За правое дело», в особенности главу 38, где, в новом тексте (книжном, а не журнальном) устами Штрума убедительно раскритиковал чепыжинскую схему квашни (она уподоблялась историческому процессу), в которой будто бы поднимается наверх то тесто, то мусор, то есть побеждают то добрые, то злые силы в истории. В новом романе эта схема фактически возрождена (правда, без упоминания о ней). А более того, она распространена теперь не только на гитлеровское государство, но и наше. И так распространена, что теперь Сталин и всё сталинское изображены так, что гитлеровцы выглядят какими-то овечками. Не думаю, что автор ослабил свой гнев против фашизма, не в этом дело, фашистское варварство он показал сильно в сценах уничтожения евреев. Но так как центр обличения переместился на наше государство, то и картина получилась крайне искажённой. И она не могла получиться иной, ибо к ней ведёт вся концепция тоталитаризма <…>

Пусть автору не покажется, что его роман чрезмерно смел – он прежде всего неправдив по отношению к тому народному, правому делу, о котором автор писал раньше. Роман исторически необъективен. Он может порадовать только наших врагов. С большим сожалением приходится писать всё это, но принципы есть принципы»

(РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 120, лл. 87–88).

Тут лучше бы Панков никого не смешил. О каких принципах он вёл речь? Все знали, что пределами его мечтаний были защита докторской диссертации и кафедра советской литературы в Литинституте.

5. Первоначальная позиция Старой площади и Лубянки

Заручившись нужными отзывами, Кожевников побежал в ЦК. Выходить непосредственно на Суслова он побоялся, решив сначала обо всём доложить заведующему отделом культуры Д.Поликарпову.

Уже 9 декабря 1960 года Поликарпов подписал следующую справку:

«Писатель В.Гроссман представил в журнал «Знамя» рукопись своего сочинения «Жизнь и судьба».

Это сочинение представляет собой сборник злобных измышлений о нашей действительности, грязной клеветы на советский общественный и государственный строй.

В интересах дела представляется необходимым, чтобы редколлегия журнала «Знамя», не ограничиваясь отклонением рукописи, провела с Гроссманом острый политический разговор. Необходимо также, чтобы в этом разговоре приняли участие руководители писательских организаций тт. Соболев, Марков, Щипачёв. Важно, чтобы сами писатели дали понять Гроссману, что любые попытки распространения рукописи встретят непримиримое отношение к этому литературной общественности и самое суровое осуждение.

Прошу согласия высказать такую рекомендацию тт. Кожевникову, Соболеву, Маркову, Щипачёву.

Зав. Отделом культуры ЦК КПСС

Д.Поликарпов»

(РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 120, л. 70).

В тот же день, 9 декабря о скандале стало известно Суслову. На письме Поликарпова сохранилась помета, сделанная одним из помощников Суслова – Вл. Воронцовым: «Тов. Суслову М.А. доложено. Возражений нет».

Судя по всему, Суслов надеялся ограничиться профилактическими беседами. Он не хотел, чтобы в это дело вмешались ещё и правоохранительные органы, и тем более чекисты. Наученный горьким опытом, Суслов рассчитывал погасить скандал чисто аппаратными методами. Ему в своё время хватило одного «Доктора Живаго» Пастернака.

Не дожидаясь встречи Гроссмана с руководителями писательских союзов, Кожевников буквально через несколько дней после отмашки Суслова, 19 декабря провёл заседание редколлегии журнала «Знамя». Собрание превратилось, по сути, в судилище. Сам автор крамольного романа на этом позорном заседании отсутствовал. А для Кожевникова всё закончилось сердечным приступом. «Сегодня часа в 4 вечера, – отметил 19 декабря 1961 года в своём дневнике Корней Чуковский, – примчалась медицинская «Победа». Спрашивает дорогу к Кожевникову. У Кожевникова – сердечный приступ. Из-за романа Вас. Гроссмана. Вас. Гроссман дал в «Знамя» роман (продолжение «Сталинградской битвы»), который нельзя напечатать. Это обвинительный акт против командиров, обвинение начальства в юдофобстве и т.д. Вадим Кожевников хотел тихо-мирно возвратить автору этот роман, объяснив, что печатать его невозможно. Но в дело вмешался Д.А. Поликарпов – прочитал роман и разъярился. На Вадима Кожевникова это так подействовало, что у него без двух минут инфаркт».

Придя в себя, Кожевников вынужден был пересечься с Гроссманом лично. Встреча состоялась 28 декабря. Один на один главный редактор «Знамени» говорить побоялся, позвал свидетеля – Галанова. Он заявил Гроссману, что его произведение – «идейно порочное» и посоветовал немедленно изъять из обращения все экземпляры рукописи крамольного романа.

В Комитете государственной безопасности тоже не дремали. Они получили информацию о крамольной рукописи Гроссмана по своим каналам связи. Ещё 22 декабря 1960 года председатель КГБ Александр Шелепин направил на имя Никиты Хрущёва свою записку. Он писал:

«Товарищу Хрущёву Н.С.

Докладываю Вам, в порядке информации, что писатель В.Гроссман написал и представил в журнал «Знамя» для печатания свой новый роман под названием «Жизнь и судьба», занимающий более тысячи страниц машинописного текста.

Роман «Жизнь и судьба» носит ярко выраженный антисоветский характер и по этой причине редакционной коллегией журнала «Знамя» раскритикован и к печати не допущен.

Роман, внешне посвящённый Сталинградской битве и событиям, с нею связанными, является злостной критикой советской социалистической системы. Описывая события, относящиеся к Сталинградской битве, Гроссман отождествляет фашистское и советское государства, клеветнически приписывает советскому общественному строю черты тоталитаризма, представляет советское общество как общество, жестоко подавляющее личность человека, его свободу. Оно населено людьми, живущими в страхе друг перед другом. Партийные и советские руководители противопоставлены в романе народным массам. Роман отрицает демократизм и морально-политическое единство советского общества. Судя по роману, получается, что не война и не фашизм, а советская система, советский государственный строй были причиной многих несправедливостей и человеческих страданий.

На страницах романа показывается, что советских людей без видимых оснований карают, сажают в тюрьмы, заставляют молчать, изгоняют с работы, унижают, оскорбляют, принуждают испытывать произвол и насмешки.

В романе особенно отвратительно изображены партийные работники. Рассказывается, например, как в тюремной камере сидят три секретаря ленинградских райкомов партии, арестованных неизвестно за что, но каждый из них, в свою очередь, ранее «разоблачил» своего предшественника. Секретарь обкома партии Гетманов, назначенный комиссаром танкового корпуса, выведен как догматик, карьерист, лицемер и провокатор, использующий борьбу с гитлеровцами для своих корыстных, честолюбивых интересов. Подлым человеком оказывается батальонный комиссар Крымов и предателем комиссар Осипов. Уродливо изображаются и многие представители командного состава Советской Армии, которые предстают перед читателем не волевыми, хорошо знающими своё дело военачальниками, а людьми посредственными, ограниченными, малокультурными, склонными к пьянкам и т.п.

Главный герой романа – физик Штрум, которому Гроссман явно симпатизирует, в конце романа подписывает политический документ, с содержанием которого он не согласен. Один из героев романа – академик, крупнейший учёный-физик Чепыкин, учитель Штрума, уходит с поста директора института потому, что не хочет выполнять указаний правительства менять тематический план института, не хочет участвовать в работах, связанных с расщеплением атома.

Эпизодические персонажи романа по воле автора также выглядят моральными уродами, глубоко несчастными людьми. Рабочий после войны кончает жизнь самоубийством, предварительно «вколотив» себе в грудь ордена, полученные на войне. Солдат-конвоир, рассуждая о расстрелянном дезертире, вылезшем из могилы, сожалеет лишь о том, что его плохо закопали.

В романе Гроссман пытается реабилитировать Троцкого, Бухарина, Рыкова, Томского, рассматривая их деятельность с позиций отвлечённого понятия человечности.

Привлечение этих лиц в роман понадобилось Гроссману для подтверждения одной из философских мыслей своего романа. Мысль эта по существу сводится к тому, что коммунизм при всех его положительных сторонах не имеет права на существование из-за жестокости к людям. Показу этой жестокости Гроссман посвящает много ярких страниц, смакуя факты из жизни в исправительно-трудовых лагерях, перегибов в период коллективизации, безжалостное отношение к воинам со стороны самодуров-военачальников и т.д.

Как выход автор предлагает примирение коммунистического мировоззрения со своими идеологическими противниками. Причём, главное, по его утверждениям, состоит в том, что коммунизм должен взамен жестокости взять миролюбие христианства, католицизма, толстовства и даже то лучшее, что было, по его мнению, у меньшевиков.

Особое и значительное место в романе занимает тема преследования евреев. Раскрывая антисемитизм фашистов, их расовую ненависть против евреев, Гроссман много внимания уделяет описанию антисемитизма и в нашей стране, по существу утверждая, что антисемитизм не ликвидирован и советским строем.

В целом роман Гроссмана «Жизнь и судьба» – антисоветское произведение, оклеветавшее советских людей и систему отношений в советском обществе.

Председатель Комитета госбезопасности А.Шелепин»

(РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 250, лл. 1–3).

Хрущёв на докладе Шелепина начертал: «Чл<енам> През<идиума> ЦК». Это означало, что с запиской председателя КГБ должно было ознакомиться всё высшее партийное руководство. Я потом на первом листе донесения Шелепина нашёл подписи Н.Шверника, М.Суслова, О.Куусинена, А.Косыгина, Е.Фурцевой, других деятелей партии.

6. Ставка на профилактические беседы

Судя по всему, соратники Хрущёва поначалу решили ограничиться профилактическими беседами. Буквально через восемь дней после записки Шелепина, 30 декабря 1960 года секретарь Союза писателей СССР Георгий Марков, секретарь Союза писателей России Сергей Сартаков и председатель Московской писательской организации Степан Щипачёв устроили Гроссману проработку. Но писатель предостережениям литературного генералитета не внял. «В результате встреч с В.Гроссманом, – доложил 2 января 1961 года в ЦК партии Марков, – у нас сложилось впечатление, что его идейно-художественная катастрофа не вызвала в нём потрясений и не побудила пока активного желания выйти быстрее из происшедшей с ним беды».

Тем не менее в ЦК, похоже, были удовлетворены профилактической беседой с писателями. Не случайно в день получения доклада от Маркова, 2 января 1961 года сотрудник секретариата Н.Хрущёва В.Чернуха на записке Шелепина написал: «В архив».

Чтобы окончательно закрыть дело, редакция журнала «Знамя» 5 января 1961 года отправила Гроссману итоговое письмо.

«Уважаемый Василий Семёнович! Как Вам известно, редколлегия журнала «Знамя» 19/XII-60 г. обсудила представленный Вами роман «Жизнь и судьба». (…) Всесторонне обсудив роман, редколлегия пришла к единодушному выводу, что роман для печати не пригоден по идейно-политическим соображениям. Об этом решении Вас в тот же день известил по телефону В.М. Кожевников. (…) Кроме того, 28 декабря 1960 г. В.М. Кожевников, встретившись с Вами в присутствии редактора отдела прозы В.Е. Галантера (Галанова. – Ред.), сообщил Вам все суждения членов редколлегии нашего журнала по Вашему роману (…) В связи с таким решением редакции нашего журнала договор на роман «Жизнь и судьба» расторгается. Полученный Вами аванс в размере 16 587 руб. возврату не подлежит. Ответственный секретарь редакции журнала «Знамя» В.Катинов».

Правда, Гроссман не оценил щедрость редакции. Он прислал в «Знамя» ядовитую записку. «Письмо Ваше меня огорчило, – заметил писатель. – Оно не искренно. В нём нет человеческих чувств. В нём лишь Ваше желание доказать, что по отношению ко мне Вы вели себя вполне порядочно. К чему Вам доказывать мне это? Ведь я никогда никаких претензий (…) не предъявлял Вам, да и сейчас не предъявляю. Вас. Гроссман».

На Старой площади в ЦК после этого решили, что дело закрыто. Но в Комитете госбезопасности думали иначе. Там пришли к выводу, что опасную рукопись следовало конфисковать.

11 февраля 1961 года председатель КГБ Шелепин направил партийному руководству новую записку. Он писал:

«ЦК КПСС

Комитет госбезопасности уже докладывал ЦК КПСС об антисоветской рукописи писателя Гроссмана, которую он передал для опубликования в редакцию журнала «Знамя».

Редколлегия журнала «Знамя» в своём решении от 19 декабря 1960 года записала:

«Роман «Жизнь и судьба» произведение идейно-враждебное, клеветнически и извращённо изображающее жизнь советского общества в годы Великой Отечественной войны… Является злостной критикой социалистической системы с правооппортунистических ревизионистских позиций, совпадающих в ряде мест романа с антисоветской пропагандой реакционных идеологов капиталистического мира… в корне ложен по своей концепции. Это произведение, клевещущее на советских людей и систему отношений в советском обществе.

Редколлегия решительно отвергает роман В.Гроссмана «Жизнь и судьба».

Таким же образом оценили роман Секретариат Союза писателей СССР и руководство Московского отделения Союза писателей.

Реакция Гроссмана на решение общественных организаций писателей отрицательна. Он считает, что роман написан с реалистических позиций и отображает только правду и не его, Гроссмана, вина в том, что эта правда так жестока. Он считает, что пройдёт время и роман будет напечатан.

На беседе в редколлегии Гроссмана предупредили, что роман «Жизнь и судьба» может причинить большой вред нашему государству, если окажется за границей во вражеских руках. В этой связи Гроссману было предложено принять все меры к тому, чтобы роман не распространялся и не попал в руки иностранцев.

В последние дни установлено, что Гроссман, несмотря на предупреждения, намерен дать роман для чтения своим близким знакомым.

Обращает на себя внимание заявление Гроссмана, сделанное сыну. На вопрос последнего о том, что поехал ли бы он за границу, Гроссман ответил: «Я бы книгу свою там издал, но как-то грустно с Россией расставаться».

Из материалов, имеющихся в Комитете Госбезопасности, известно также, что Гроссман в кругу своей семьи оскорбительно отзывается о руководителях Коммунистической партии, высмеивает решения январского Пленума ЦК КПСС.

У Комитета госбезопасности возникает опасение, что книга Гроссмана может оказаться в руках иностранцев и быть изданной за границей, что нанесёт вред нашему государству.

В связи с этим и имея в виду официальное решение редколлегии журнала «Знамя», признавшей книгу антисоветской, Комитет госбезопасности считает целесообразным произвести на основании постановления КГБ, санкционированного Генеральным Прокурором СССР, обыск в квартире Гроссмана и все экземпляры и черновые материалы романа «Жизнь и судьба» у него изъять и взять на хранение в архив КГБ. При этом предупредить Гроссмана, что если он разгласит факт изъятия рукописи органами КГБ, то будет привлечён к уголовной ответственности.

Основанием к таким действиям является ст. 7 «Основ уголовного законодательства Союза ССР», предусматривающая уголовную ответственность за изготовление, хранение и распространение литературы антисоветского содержания.

При этом мы учитываем, что несмотря на принятые меры факт конфискации романа у Гроссмана станет достоянием буржуазной прессы и поэтому поводу может быть поднята антисоветская шумиха. Однако, на наш взгляд, это будет меньшим злом в сравнении с той антисоветской кампанией, которая развяжется за рубежом в случае издания там романа «Жизнь и судьба».

Прошу рассмотреть.

Председатель Комитета госбезопасности А.Шелепин»

(РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 250, лл. 4–6).

Никаких резолюций на этом документе не сохранилось. Видимо, партийные бонзы не хотели оставлять никаких следов на документах с предложениями о репрессиях, но устно разрешили Шелепину действовать по его усмотрению.

7. Арест рукописи

Литературоведы в штатском заявились к Гроссману 14 февраля 1961 года. На следующий день главный чекист доложил:

«ЦК КПСС

Докладываю, что 14 февраля с.г. Комитет государственной безопасности на основании постановления, санкционированного Генеральным прокурором СССР, произвёл обыск на квартире писателя Гроссмана.

В результате обыска было изъято 7 экземпляров машинописного текста антисоветского романа Гроссмана «Жизнь и судьба», причём четыре экземпляра романа изъяты у него на квартире и один экземпляр – у двоюродного брата Шеренциса В.Д. У Гроссмана изъяты также черновые записи и рукопись романа.

Во время обыска Гроссман никаких претензий по поводу изъятия романа не высказывал. Однако он выразил сожаление по поводу того, что теперь лишён возможности работать над романом с целью устранения обнаруженных в нём недостатков, и подчеркнул, что подобных прецедентов с изъятием рукописей писателя он не знает.

После обыска Гроссман в кругу своей семьи высказывает предположение, что теперь за ним будет организована активная слежка, которая, по его мнению, может завершиться либо высылкой из Москвы, либо арестом.

Председатель Комитета госбезопасности А.Шелепин»

(РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 250, л. 7).

Гроссман глубоко переживал конфискацию своей рукописи. Он понимал, что следующим шагом может стать арест уже его самого. Но в 1961 году у писателя уже не было того страха, который чуть не парализовал его в начале 1953 года. Гроссман не собирался отказываться ни от романа, ни от тех идей, которыми он напичкал своё сочинение. Писатель стал добиваться приёма в ЦК КПСС.

Встреча была назначена на первое марта 1961 года. От ЦК в ней участвовали завотделом культуры Д.Поликарпов, заместитель завотделом А.Петров и инструктор Ал. Михайлов. Через три дня после беседы три партфункционера доложили партийному руководству:

«В ходе этого разговора В.Гроссман сказал, что просьба о встрече вызвана чрезвычайно тяжёлыми событиями в его жизни, связанными с его книгой «Жизнь и судьба». Он заявил, что писал роман около десяти лет, писал, как ему кажется, правду своей души, своих мыслей, своих страданий и что от этой правды не отступал. При этом Гроссман заметил, что, когда он сдал рукопись романа в редакцию журнала «Знамя», он не тешил себя надеждой, что роман пойдёт легко, не вызовет замечаний, возражений, а предполагал возможность поправок, доработки, а затем принятия к опубликованию. Но рукопись была отвергнута целиком.

На вопрос о том, что он в данное время думает о содержании своего сочинения, как его оценивает, Гроссман ответил, что, по его мнению, эта книга нужна нашему читателю. Литература должна жить только правдой, какой бы тяжёлой она ни была, сказал он. Лакировка к добру не приводит. Возникают такие фигуры, как Ларионов. Книга эта, добавил он, продиктована любовью к людям, к их страданиям, верой в людей. Мне казалось, что, практически работая с редакцией, книгу можно было бы сделать приемлемой для печати.

Далее Гроссман говорил об изменениях в жизни страны после 1953 года и ХХ съезде партии, как величайшем и светлом событии в нашей жизни. По его мнению, надо было рассказать о прошлом и что книга обращена не только в прошлое, но и в настоящее. Гроссман высказал просьбу, чтобы с его рукописью познакомился товарищ Хрущёв Н.С.

То, что произошло со мной, сказал он, беспрецедентно и что его сейчас тревожит вопрос о том, будет ли он издаваться, будут ли его работы печататься в журналах, газетах, будет ли издаваться собрание сочинений.

На замечание о том, что его дальнейшая судьба как писателя будет зависеть от него самого, от его гражданской, общественной позиции, Гроссман ответил, что в большом и трагическом труде он исчерпал свою боль, что эта тема уйдёт и, вероятно, ушла от него, что жизнь теперь богата другими событиями. Но в то же время Гроссман добавил, что он не отрекается от того, что написал, что это было бы нечестно, неискренне после того, как к нему применили репрессии. Ссылаясь на Блока, который говорил, что у писателей не бывает карьеры, а бывает судьба, он сказал, что такова, видимо, его судьба.

Гроссман ещё раз подтвердил, что он продолжает думать над книгой, что не считает её ошибочной, но что, возможно, не учёл или не осмыслил политической ситуации, при которой публикация романа могла бы привести к нежелательным результатам вопреки его намерениям, и заявил при этом, что в будущем его роман будет правильно понят.

Гроссману было сказано, что рукопись его является антисоветской по содержанию, чтение её вызывает чувство гнева и возмущения, что её опубликование могло бы нанести большой ущерб советскому государству. Меры, применённые в отношении рукописи, необходимы в целях защиты интересов государства, а всё, что с ним произошло, должно заставить его глубоко задуматься о своей позиции и дать ей честную, беспощадную оценку с позиций советского человека.

Гроссман затем добавил к сказанному ранее, что нынешняя действительность освобождена от всего того, о чём он писал, что восстановлены ленинские принципы демократии, по-ленински решается национальный вопрос.

Далее он напомнил о той суровой критике, которой в 1952 году был подвергнут его роман «За правое дело», заметив при этом что А.Фадеев будто бы до конца своих дней мучился от того, что тогда критиковал эту книгу, а А.Первенцев, назвавший его диверсантом, потом публично отказался от своих слов.

Это напоминание Гроссман сделал после замечания о том, что мнение о рукописи «Жизнь и судьба», высказанное различными людьми, совпало, что это тоже должно автора заставить задуматься».

Первым с запиской отдела культуры ЦК КПСС ознакомился Михаил Суслов. Затем её прочитал второй человек в партии Фрол Козлов. Кроме того, документ был доложен Н.Мухитдинову. Но никто из этой троицы свои соображения о том, что делать дальше с крамольным романом и её автором, письменно не изложил.

Окончание следует

Вячеслав ОГРЫЗКО

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *