Реалии, созвучные сегодняшнему дню

Рубрика в газете: Интервью, № 2026 / 15, 16.04.2026, автор: Михаил БОЙКО

Михаил Бойко – бывший сотрудник, а потом постоянный автор нашего издания. Сложно понять, зачем кандидат искусствоведения, автор десяти прозаических, литературно-критических и философских книг в 2023 году подписал контракт и отправился на СВО. Но сейчас Михаил в Москве в отпуске по ранению. И о чём можно поговорить с старлеем-критиком, если не о феномене лейтенантской прозы?

 

 

–  Что до 2022 года ты читал из литературы о Великой Отечественной войне?

– Естественно, я читал все произведения о войне, входившие в школьную программу, например, «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого. Это было в начале 90-х. И помню, что меня поражало, как люди, воспитанные на такого рода литературе, рукоплескали разрушению страны, за которую умирали их отцы и деды. Про август 1991 года противно вспоминать, но и в октябре 1993 года, когда все должны были давно прозреть, я оказался чуть ли не единственным в своей школе, кто поддерживал Верховный Совет – Руцкого и Хасбулатова, а не Ельцина и Гайдара. С тех пор я не верю в художественную литературу как средство патриотического воспитания. Не потому, что патриотическая литература плохая, совсем нет, просто она не работает в этом качестве.

– Почему не работает?

– Головоломный вопрос, над которым я постоянно размышлял, но не отыскал ответа. По-видимому, патриотизм и вообще личные убеждения не могут быть результатом «рецепции» сколь угодно возвышенных литературных образцов, они могут быть только выстраданы.

– И как дальше происходило твоё знакомство с литературой о войне?

– В те же школьные годы мне попался истёртый номер «Роман-газеты» с повестью Василя Быкова «Дожить до рассвета». Это было незабываемое впечатление. Как ты помнишь, там диверсионная группа выступает с амбициозной целью – уничтожить крупный склад боеприпасов. Но в силу возникших трудностей и потерь, задача постоянно пересматривается – становится всё меньше и меньше. И наконец последний оставшийся боец отдаёт свою жизнь, чтобы убить случайно подвернувшегося немца-гужевика. Внёс свою «лепту» в грядущую победу.

 

 

Это актуально для любой войны. Каждый, кто сегодня подписывает контракт, наверное, втайне мечтает совершить подвиг, нанести врагу невосполнимый ущерб, а в итоге всё оборачивается удержанием какого-нибудь жалкого блиндажа под непрерывными ударами беспилотников. А сколько бойцов погибло не в боевых столкновениях, а просто при доставке воды, провианта и боекомплекта, при эвакуации раненых? Какой бы незначительной ни казалась эта личная «лепта», в действительности она бесценна.

Но, если посмотреть шире, разве это не метафора всей человеческой жизни, судьбы человека как духовно-биологического существа? Разве мы не вступаем в жизнь с амбициозными планами перевернуть весь мир? А затем под влиянием жизненных обстоятельств не концентрируемся на чём-то небольшом, ограниченном, но самом важном, подлинном для нас – заботе о близких, воспитании детей, социально-полезной деятельности?

Вот такая широта обобщения и отличает выдающееся произведение о войне от заурядной батальной прозы. Кстати, Юрий Бондарев и Григорий Бакланов при всей бесспорности их мастерства редко поднимаются до такого рода высот, из-за чего их произведения сливаются в какое-то безличное условное повествование о войне. Мне трудно вспомнить их произведения по отдельности, всё перемешалось в памяти. Говорю в данном случае о своём и только о своём впечатлении.

– Ты только что упомянул трёх представителей лейтенантской прозы – Быкова, Бондарева и Бакланова. Сможешь кратко охарактеризовать ещё пятерых: Виктора Некрасова, Константина Воробьёва, Виктора Курочкина, Владимира Богомолова и Вячеслава Кондратьева?

– На бессмертную книгу Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» впервые обратил моё внимание поэт-фронтовик Александр Ревич, который настаивал, что это лучшая книга об Отечественной войне. Она действительно великолепна. Но об этой книге сказано столь много, что мне трудно что-то добавить.

На Константина Воробьёва обратил моё внимание писатель-фронтовик из другого поколения, чем Ревич, – Александр Карасёв, автор замечательных «Чеченских рассказов». «Убиты под Москвой» Воробьёва – произведение первого ряда. Не могу этого сказать о повести «Крик». По моему мнению, любое произведение о войне, где есть какая-то романтическая, любовная линия – заведомо неудачно, ходульно, искусственно, или, выражаясь на современном сленге, «кринжово». Война, какой я её знаю, и романтика не совместимы. «Война и мир» Льва Толстого – другое дело, потому что там кроме войны есть и мир, и мира больше, чем войны. Вообще же авторы военной прозы, потакая императиву любовной линии, неминуемо портят свои произведения.

Вот Виктор Курочкин обошёлся без натужной любовной линии и создал самую динамичную, лаконичную и кинематографичную повесть о войне – «На войне как на войне». Я думаю, она вызвала бы зависть даже у Эриха Марии Ремарка.

Роман «В августе сорок четвёртого» Богомолова интересен сочетанием документальности, остросюжетности, отстранённой манеры повествования с «потоком сознания», внутренними монологами. Но это не та книга, которую перечитывают.

Вячеслав Кондратьев – самый художественно слабый из перечисленной тобой плеяды писателей, но самый эмоционально мне близкий.

– Не понял. Как это?

– Да, Кондратьев совершенно убог с точки зрения изобразительно-выразительных средств, у него нет запоминающихся описаний, метафор, эпитетов. Но какая потрясающая психологическая точность! Как он мастерски передаёт навязчивые мысли бойцов! Или возьмём повесть «Отпуск по ранению» – боковое продолжение его самой известной повести «Сашка». Главный герой – лейтенант Володька – прибывает в Москву. Он ранен в руку (как и я), у него два месяца отпуска по ранению (как и у меня), а дальше сплошная маята – случайные знакомые, случайные попойки, случайные и неслучайные женщины, опрометчивые поступки, денежные траты, бесконечные рефлексии и итоговый выбор – возвращение в Ржевскую мясорубку, amor fati. Всё как у меня, ну разве что у меня нет трофейного пистолета в кармане. Ну, скажи, как я могу не любить прозу Кондратьева!

 

 

А его биография? Первая публикация в 59 лет. Ярый демократ в 1991 году, но жестокое идеологическое протрезвление в 1993 году – и самоубийство во время противостояния Верховного Совета и Ельцина, в то самое время, когда я ощущал такое одиночество в московской школе. Очень совестливый человек. Кстати, Кондратьева я прочёл уже на СВО.

 

 

– Ты на СВО ещё умудряешься читать?

– И довольно много. Днём, конечно, нет ни минуты свободного времени. Но в ночное время, когда вылетают дроны с тепловизорами, на ЛБС всё замирает. Никто не выходит из блиндажей в тёмное время из-за риска обнаружить себя и привлечь «Бабу Ягу». Ты её не видишь, только слышишь, а твоя тепловая сигнатура видна ей за километры. Вот и остаётся только читать и молиться. Читать с телефона, конечно, бумажных книг нет.

– Какое значение, по твоему мнению, имеет лейтенантская проза сегодня?

– Не знаю. Массовому читателю, мирному обывателю, она никогда не была и не будет интересна. Как источник правды о войне? Нет, это всё-таки сглаженная, художественно обработанная и потому недостоверная правда. Жестокая правда – это, например, «Прокляты и убиты», тошнотворно-талантливый роман Виктора Астафьева. Но для чего себя насиловать и читать такую жуть? Чтобы это не повторилось? Но именно тех людей, от которых зависит, чтобы это не повторилось, и не заставишь читать. Можешь себе представить генерала-мясника, читающего Астафьева? Я не могу. Собственно, никто уже почти не читает. Я в моём батальоне, кажется, единственный, кто читает, остальные смотрят сериалы.

Лично мне было интересно находить реалии, созвучные сегодняшнему дню. У Курочкина герои отправляют денежные аттестаты незнакомым девушкам, приславшим им красивые фотографии, и удивляются, что переписка на этом прекратилась. Ничего не напоминает? У Кондратьева во время Ржевской мясорубки в столичном ресторане пьют мартини из трубочки. А это?

– Что вообще из прочитанного на СВО произвело на тебя сильнейшее впечатление?

– Как ни странно, это не литература о Великой Отечественной войне, хотя и о войне. А именно о польском восстании 1863 года. Моё открытие на СВО – это писатель XIX века Всеволод Крестовский. До этого я знал его только как автора авантюрного романа «Петербургские трущобы» с нелепыми семейными разборками, он был экранизирован в 90-е. В тот момент я решил изучить так называемые «антинигилистические» романы, открыл для себя «Бродячие силы» Василия Авенариуса, «Асмодей нашего времени» Виктора Аскоченского и наткнулся на дилогию «Кровавый пуф» Крестовского. Первая часть дилогии – «Панургово стадо» – блестящий антинигилистический роман, но явно слабее, чем «Некуда» Лескова или «Бесы» Достоевского. Но вторая часть – «Две силы» – что-то невероятное! Это просто анатомия, вивисекция польско-российского противостояния, полностью применимая к нынешнему украинско-российскому конфликту. Показана вся психологическая изнанка иррациональной, экзистенциальной ненависти поляков, а теперь и зомбированных украинцев к России. А насколько неотразима польская графиня-патриотка Цезарина Маржецкая? Как человек, литературно и биографически специализирующийся на «роковых женщинах», могу заверить в её бесподобной психологической достоверности. Моё убеждение, Крестовский незаслуженно пребывает в тени более известных современников и заслуживает включения в школьную программу. Трагично, что Крестовский и Достоевский разминулись, практически не заметив друг друга.

 

 

– Удаётся ли следить за литературой об СВО? Если да, то что для себя открыл?

– Нет, не получается. Я был читателем телеграмм-канала Велеса (Николая Шарапова), автора книги «СВОими глазами». К сожалению, он пал смертью храбрых в марте этого года. Но то, что он писал, это не совсем художественная литература, это публицистика, хотя и в художественном жанре очерка, беспристрастной фиксации происходящего. Но это настоящий, нефейковый писатель-фронтовик.

У Велеса почти нет живых диалогов, а военный юмор – он так восхитителен. Как у Твардовского: «На войне одной минутки/ Не прожить без прибаутки». Однако этот юмор пока никто не смог уловить. И дело не в его непристойности, хотя он по большей части концентрированно-непристоен, а в его воздушности, сиюминутности.

Вообще мне трудно представить, как, находясь на СВО, можно написать что-то высокохудожественное. Плох тот художник, который при виде страдания, не забывает об искусстве. Ну а ветеранам литературного тыла могу пожелать только удачи. Стяжайте лавры самопиара – за пляску на костях мёртвые не осудят.

А в целом я не уверен, что сейчас подходящее время для литературы об СВО. Пока у противника полное превосходство в «малом небе», исход войны не предрешён. Вся правда пока не может быть сказана, пусть посидит в углу комнаты. Сейчас – всё для Победы.

 

 

Беседу вёл Вячеслав ОГРЫЗКО