Сорок сороковин

№ 2026 / 24, 18.06.2026, автор: Владимир ВИННИКОВ

 

Людей, лично знавших Виктора Верстакова и способных поделиться своими воспоминаниями о нём как человеке, офицере и поэте, какими-то деталями его жизненного и творческого пути, – немало, и то, что портал «Литературная Россия» сейчас отводит такого рода материалам заметное место среди своих публикаций, несомненно, делает ему честь. Но в этом отношении мне как раз сказать нечего: с Виктором Глебовичем довелось пересекаться лишь несколько раз, и то – мельком, когда он появлялся в редакции газеты «Завтра» – видимо, по поводу публикации своих стихов (их, публикаций, было около десятка с 1997-го по 2016-й год) – и разговоры на эту тему вёл в основном с Александром Андреевичем Прохановым, знакомым ему ещё по «Афгану», или с таким же, как он, бывшим «правдистом» Николаем Михайловичем Анисиным, или с поэтом Евгением Андреевичем Нефёдовым. А вот некое прощальное слово с попыткой хотя бы предварительной оценки того места, которое Верстаков занимал, занимает и, надеюсь, будет занимать в нашей литературе и нашем обществе, представляется вполне уместным: ведь, по народным поверьям, душа усопшего на сороковой день после физической смерти покидает землю (а Верстаков скончался 11 мая 2026 года, так что его сороковины приходятся на 20 июня).

 

 

Сын участника Великой Отечественной (закончил войну в звании лейтенанта, был командиром взвода автоматчиков 253-го отдельного инженерно-танкового Гомельского краснознамённого полка, сражавшегося в составе 3-го Белорусского фронта), затем избравшего карьеру кадрового военного, Виктор Глебович, как и его старший брат Владимир, тоже поэт (псевдоним – Урусов), несомненно, был из числа «детей Победы», – Победы, на всю жизнь оставшейся для него образцом и идеалом человеческого бытия. Идеалом – недосягаемым, а образцом – так и не воплотившимся в жизни. Но такое присутствие-отсутствие Победы, как представляется, способно объяснить в его жизни и творчестве кое-что важное: от выбора профессии (после школы поступил в Московский авиационный институт, но на втором курсе оставил его и дальше пошёл по «отцовской» военной стезе – кстати, в отличие от старшего брата, получившего вполне «гражданскую» специальность геолога, защитившего диссертацию «Разработка оперативной системы контроля качества карбонатных пород на карьерах») до категорического неприятия реалий «новой демократической России». Вообще, с победами на том отрезке отечественной истории, с которым совпала жизнь Виктора Глебовича, было у нас, особенно если не считать спорта и космоса, скажем так, туговато. А без них, без побед, вся неизменно сопутствующая грязь, боль и кровь жизни воспринимается уже по-другому, с некоей долей безнадёжности и даже обречённости, поэтами – особенно.

Отмечу, что первые авторские книги стихов у братьев Верстаковых вышли в одном году – в 1975-м: у Виктора (он был тогда ещё курсантом Военно-политической Академии им. В. И. Ленина) – «Традиция» в столичном издательстве «Современник», а у Владимира – «Ровесник мира» в издательстве «Молодая гвардия», – даже не знаю, есть ли в мировой литературе другой подобный пример одновременного, но не совместного братского дебюта. Причём в семидесятые годы Владимир Верстаков (Урусов) считался даже более многообещающим поэтом, чем его младший брат, его творчество было отмечено таким сверхавторитетным критиком, как Вадим Валерианович Кожинов, но в Победе 1945 года, при всём признании её величия, он явно выделял горький момент потерь и утрат:

 

Война меня преследует повсюду.

Ровесник мира – до последних дней

Со всеми вместе праздновать я буду

Печальный и победный юбилей.

 

Какой ценой оплачена победа!

Быть может, из-за гибельной войны

Нет среди нас великого поэта,

Достойного истории страны.

 

Но каждый год, неясно до отчаянья –

Так тихо, что слышней растёт трава, –

В минуту виноватого молчания

В земле гудят великие слова.

 

Они меня безмолвием тревожат.

Произнести бы их – а не могу.

Но кто-нибудь когда-нибудь – да сможет.

Придёт – и не останется в долгу.

 

 

То есть можно сказать, что поэтический талант был качеством не одного только Виктора, а общим достоянием послевоенного поколения их семьи. К началу афганской эпопеи он, военный корреспондент главной советской газеты, органа ЦК КПСС «Правда», принятый на работу туда по личной протекции заведующего военным отделом контр-адмирала Тимура Гайдара (сына классика советской детской литературы Аркадия Гайдара и отца «мальчиша-плохиша» от «шоковой терапии» Егора Гайдара) был автором уже трёх вышедших из печати стихотворных сборников – правда, в Союз писателей его тогда не приняли – по слухам, как раз якобы из-за того, что у него имеется «почти гениальный» старший брат, а тот ещё – не член СП СССР. Литературный мир, увы, не является и никогда не был средоточием любви к ближнему и прочего добротолюбия…

Поскольку, согласно известному высказыванию, авторство которого приписывается то М.В. Фрунзе, то маршалу Б.М. Шапошникову, любая армия является сколком/слепком своего общества, со всеми его достоинствами и недостатками. А воюющая армия – весьма небезопасным сколком. Виктор Верстаков, военный журналист по профессии и поэт по призванию, не мог не ощутить трагичность той «афганской войны», начатой в декабре 1979 года, длившейся почти десять лет и нёсшей в себе все сколки позднесоветского «застойного» общества, не мог не почувствовать её коренного отличия от идеального для себя образа Великой Отечественной. Что и стало одной и, может быть, главной из причин появления его «афганских» песен:

 

Ещё на границе и дальше границы

стоят в ожидании наши полки,

а там, на подходе к афганской столице,

девятая рота примкнула штыки.

 

Девятая рота сдала партбилеты,

из памяти вычеркнула имена.

Ведь если затянется бой до рассвета,

то не было роты, приснилась она…

 

Войну мы тогда называли «работа»,

а всё же она оставалась войной.

Идёт по Кабулу девятая рота,

и нет никого у неё за спиной.

 

Пускай коротка её бронеколонна,

последней ходившая в мирном строю, –

девятая рота сбивает заслоны

в безвестном декабрьском первом бою.

 

Прости же, девятая рота, отставших:

такая уж служба, таков был приказ.

Но завтра зачислят на должности павших

в девятую роту кого-то из нас.

 

Войну мы опять называем «работа»,

а всё же она остаётся войной.

Идёт по России девятая рота,

и нет никого у неё за спиной…

 

Это ощущение «неприкрытой спины», за которой никого нет и которую некому защитить от неизбежного предательского удара сзади, – судя по всему, появилось у Верстакова ещё до Горбачёва, было и при Горбачёве, и после Горбачёва, не покидало поэта-офицера и в Афганистане, и в Приднестровье, и в Чечне, и дальше – до последних дней жизни. Никакое признание, никакие высокие посты и должности (одно руководство Военно-художественной студией писателей в отечественном Минобороны в 1989-1994 гг. чего стоит!), никакие награды и премии (а их у Виктора Верстакова набралось немало), никакие самовнушения и самоукрытия не могли заменить ему утраченного чувства безопасности: и личной, и особенно национально-исторической:

 

Вдали от исторических событий

живу, рыбачу, песенки пою,

с годами поневоле знаменитей

в провинциальном становясь краю.

 

Серьёзным литератором считают

меня друзья, соседи и родня,

хотя стихов, конечно, не читают

ни по ночам, ни среди бела дня.

 

Прощают мне отсутствие машины,

моторной лодки, дорогих снастей

и предпочтенье самогона винам

всех выдержек, процентов и мастей.

 

Прощают непутёвые любови:

мол, ты поэт, тебе оно видней.

(Но всё-таки прервут на полуслове,

когда скажу хорошее о ней).

 

Так в чём исток моей безвинной славы?

Не в том ли, что, родной в родном краю,

юродивый поэт больной державы

живу, рыбачу, песенки пою?

 

По-моему, пережитые Виктором Верстаковым испытания «на излом», «на сжатие» и «на растяжение», разнонаправленные и нередко одновременные, действительно были сильнее, чем отмеченное Александром Юрьевичем Сегенем: «оказался под завалами разрушенного СССР, с трудом вылезал из-под обломков и вылез искалеченным». И он, по мере своих возможностей, с честью преодолевал их. Кроме последнего, неизбежного для всех живущих:

 

От боя до боя недолго,

не коротко, лишь бы не вспять.

А что нам терять, кроме долга?

Нам нечего больше терять.

 

И пусть на пространствах державы

весь фронт наш – незримая пядь.

А что нам терять, кроме славы?

Нам нечего больше терять.

 

Пилотки и волосы серы,

но выбилась белая прядь.

А что нам терять, кроме веры?

Нам нечего больше терять.

 

Звезда из некрашеной жести

восходит над нами опять.

А что нам терять, кроме чести?

Нам нечего больше терять.

 

В короткую песню не верьте,

нам вечная песня под стать.

Ведь что нам терять, кроме смерти?

Нам нечего больше терять.

 

Поэтому, право слово, хочется, чтобы и через сорок, и через четыреста, и через четыре тысячи сороковин, и далее после смерти поэта, его слово не было забыто, а все его боли – исцелены и стали просто былью.

 

Ах, какая плохая погода!

Снег с дождём объявили в Крыму.

Время жизни со временем года

совпадают один к одному.

 

Дует ветер с открытого моря,

нагоняет на сердце печаль.

Я давно уже с веком не спорю,

только мне Севастополя жаль.

 

Под погашенными фонарями

на Приморском бульваре стою.

Мы порой Севастополь теряли,

но впервые вот так – не в бою.

 

Малороссы и великороссы,

мы забыли, что русские мы.

Снег с дождём, роковые вопросы.

И последние в бухтах дымы.

 

Ослабевший орёл над волною

смотрит в мутно-дождливую даль.

Разве важно, что будет со мною?

Только мне Севастополя жаль.

 

Доклад окончил.