№ 2014/19, 23.02.2015

№ 2014/19, 23.02.2015

№ 2014/19, 23.02.2015

Впервые идею о необходимости создания газеты для писателей России высказал в мае 1957 года Никита Хрущёв на встрече с деятелями культуры.

№ 2014/19, 23.02.2015

* * *

Кто-то сеет, а кто-то жнёт.

Кто-то рядом тишком живёт.

Никогда не тянул своих жил,

Даже песни простой не сложил.

Просидел, словно мышь под метлой,

Сам себе и гора и герой.

* * *

Он выскочил с верёвкою на шее.

12 на часах. И 7 минут…

Прохожие, завидя, столбенели.

А он бежал, неистов, длинен, худ.

Да от кого? К кому? И что виною?

Ни слова не роняя, лишь хрипя.

И только ночь да ветер за спиною.

Кто остановит, глупого, тебя?..

Слепая ночь. И нет почти прохожих.

Милиция? Ищи её свищи…

Остановись! Вернись домой, хороший,

Того, что неизбежно, не ищи.

Оно придёт, оно всего сильнее –

Что тут любовь и страсти,

и барыш?..

А он бежит! Петля висит на шее –

Беги-беги, авось да убежишь…

НОВАЯ СКАЗКА

За дорогой, за угрюмой рощей,

Кто там ходит, только ночь придёт?

Что он ищет, что он, шалый, хочет,

Что найдёт – лишь лиха приживёт!

Обойду и я дорогу эту –

Мало ль бродит ночью шельмецов?

Тут и на селе сведут со свету –

Зазевался – и бывай таков!

А вокруг – свистки да звон церковный,

Мессы, пионерский барабан,

Не верховный царь, и царь верховный,

И на всех один дурак – Иван.

Как ему, бедовому, со всеми?

И на всех ведь надо угодить…

А не он ли, как наступит темень,

Стал за рощу с топором ходить?..

   * * *

                                1.

Что русского было в батьке моём?

Вопрос, как ладонь, твёрдо ставил ребром.

И правду, что маткой зовут, от порога

Рубил без оглядки, без крика-упрёка.

Я помню походку, и жесты, и голос…

А если склонялся – то, как в поле колос.

Эх, как же, бывало, кидался я в раж:

Ремнём он вбивал в плоть мою «Отче наш».

За это, мой батя, родимый мой отче,

Обязан всей жизнью тебе, между прочим.

Я вором не стал и не стал я бандитом

С того, что слова эти намертво вбиты!

Да, жил непутёво, любил непутёво.

Да, часто не дело вело меня – слово.

Но в нём с малолетства быть честным старался,

Хотя, незадача, молитвы чурался…

И всё ж, только скрутит и делу шабаш,

Хочу – не хочу, но твержу: «Отче наш…»

                               2.

Что же было в отце моем русского?..

В «Войске польском» когда-то служил.

И дорогою, шаткой да узкою,

Словно конь, батя рвался из жил.

Невысокий, но выправка, выправка!

На подбор были, брат, мужики…

Говорил с диалектом, а выпьет как:

– Что ж мы, русские, все дураки?!

Эх, весёлые вы да двужильные,

Что ж вы нажили, чудаки?

Нынче делят гербы фамильные,

Достают из могил стяги…

Ничего мне не выпало кровного,

Знаю, батя, пуста твоя клеть.

Взбунтовалась душа непутёвая,

Возжелала по-русски запеть!

Валерий ГРИШКОВЕЦ,

г. ПИНСК,

Брестская обл.

Валерий Гришковец окончил Высшие литературные курсы в Москве (семинар Юрия Кузнецова). Печатается с 1968 года. Автор четырёх книг и двух книг переводов.

№ 2014/21, 23.02.2015

№ 2014/21, 23.02.2015

№ 2014/21, 23.02.2015

№ 2014/21, 23.02.2015

№ 2014/21, 23.02.2015

Неизвестная рукопись Юрия Кузнецова

То, что понятие пространства, образы пространства являются важнейшими или даже ключевыми в творчестве Юрия Кузнецова давно замечено внимательными читателями и исследователями творчества поэта. Чего стоит только подчёркнуто пространственное заглавие его знаменитой первой московской книги – «Во мне и рядом – даль». Или показательно кузнецовское продолжение сквозной для мировой поэзии темы памятника:

Я памятник себе воздвиг

из бездны...

     («Здравица памяти», 1987)

Да и сам поэт в интервью прямо указывал (выделения наши – Евг.Б.):

«Почти во всех названиях моих книг выражены своеобразные поэтические манифесты, связанные прежде всего с ощущением пространства. Судите сами: «Во мне и рядом – даль», «Край света за первым углом», «Выходя на дорогу, душа оглянулась», «Отпущу свою душу на волю». Мне кажется, категория пространства входит в черту русского характера...».

Однако многие любители поэзии всё-таки видят в этом не более чем одну из характерных черт поэзии Кузнецова. В лучшем случае справедливо отмечают русскую удаль, размашистость, настроенность на высокий, бытийный лад (о необходимости бытия в поэзии в противовес прозаическому быту Кузнецов тоже не раз сам указывал в своих интервью и выступлениях). Негативно же настроенные читатели и критики усматривали в «пространственности» поэта лишь гигантоманию и эпатаж, быть может, припоминая ему обидные для плоского сознания некоторых литераторов строки «Звать меня Кузнецов. Я один. Остальные обман и подделка». И совсем мало кто понимал, что за этой склонностью поэта к безднам и далям может скрываться (точнее – открываться) его совершенно иной взгляд на бытие, совершенно новый и уникальный мир, своего рода переворот в литературе (об этом догадывался Вадим Кожинов, когда говорил, что ему пришлось «перевернуть своё представление о поэзии», знакомясь с творчеством Юрия Кузнецова). Но именно к такому выводу (о перевороте в литературе, о новом слове и новом поэтическом зрении) нас подталкивает недавно обнаруженная в архиве поэта рукопись Кузнецова, содержащая автохарактеристику собственного творческого мира и своей миссии в литературе. Эти текстовые отрывки с разрешения вдовы поэта были публично зачитаны на крайней кузнецовской конференции, носившей в этом году подзаголовок «Пространство и время в поэтическом мире Юрия Кузнецова», однако до сих пор они не были опубликованы и не могли быть использованы для тщательного анализа и обдумывания. Ныне же мы впервые предлагаем читателям ознакомиться с ними на страницах «Литературной России»:

«Рассказ нового типа прозы...

Пространство ситуаций, воздух, мысли, сдвиги».

«Для Бальзака жизнь – это система причинных связей. Он детерми<ни>ст.

У меня жизнь – это система пространства, люди соприкасаются друг с другом, как комета с Землёй или брошенный камень с водой. От этого жизнь есть  конфликт, взрыв, взаимоуничтожение. Счастливая развязка в глазах Бальзака – один из видов лицемерия прекрасного.»

«Причина (бальзаковский принцип мышления) не есть такая же категория мышления, как пространство и время. Если я есмь, рассуждает Толстой, то есть на то причина, и причина причин. То есть – Бог.»

И, наконец, основной, относительно развёрнутый  программный фрагмент:

«Героем всех моих произведений является пространство. Многоликое пространство. Дух пространства. Непомерность жизни и пространства. Борьба за пространство. Мистическое пространство – пушкинских «бесов».

Мираж – это лицемерие пространства. Лже-пространство. Муха, бьющаяся в стекло... – подумать, здесь много скрыто для человека. Для мухи реальное стекло есть нечто мистическое.

Чтобы написать такого героя как пространство, надо быть художником нового типа... гением пространства. Но хватит ли мне моей оставшейся жизни, чтобы я не остался непонятым?

Переход между добром и злом есть ассоциация. Простор, свобода ассоциации. Гротеск – есть связь пространств. Гротеск и ассоциация.

Музыка (вибрация воздуха, пространства) порождает предметы пространства. Например, роща Орфея в «Метаморфозах». Музыка... слово... молния.

Что есть электричество в этой связи? Загадка человечества и всего нашего пространства. Нами владеет электричество, и больше ничего.»

Поэт, как мы видим, утверждает (возьмём из приведённых рукописей самую кульминационную мысль), что героем всех его произведений является не какой-то человек, не некий лирический герой, но – пространство. Поэт осознаёт, что для того, чтобы «написать такого героя как пространство, надо быть художником нового типа, гением пространства». Наконец, о серьёзности отношения поэта к задаче свидетельствует его сомнение: «Но хватит ли мне моей оставшейся жизни, чтобы я не остался не понятым?». От таких признаний, неожиданно дошедших до нас из самого сердца творческой лаборатории Юрия Кузнецова, прямо-таки захватывает дух. Важно и то, что приведённая только что запись делалась Кузнецовым для себя, она никогда не публиковалась и, следовательно, вовсе не предназначалась для эпатирования литературной общественности, так что и в искренности поставленных в ней вопросов сомневаться не приходится. Следствия из сказанного (особенно для тех, кто знает и любит творчество поэта) воистину поражают воображение и тут же вызывают массу вопросов. Во-первых, что это значит – пространство как герой? Далее – к какому времени относятся эти высказывания, на каком периоде творческого развития у Кузнецова возникли такие идеи, установки? И, наконец, почему поэт никогда и нигде публично не ставил вопрос именно так? Почему он не сообщил о пространстве как герое и о себе как художнике нового «пространственного» типа в своём итоговом эссе «Воззрение», которое является по сути завещанием поэта своим читателям и должно было бы послужить введением в мир его поэзии?

Ни на один из этих вопросов у нас нет и, наверное, не может быть однозначного ответа. Можно только попытаться кое-что уточнить.

Приведённые фрагменты не датированы в рукописи (при том, что Юрий Кузнецов в этом плане склонен к порядку и стихи свои аккуратно датирует). Однако у нас есть некоторые указания на момент времени, к которому можно отнести эти записи. Первое – самое формальное: на том же листке, на котором располагается один из приведённых фрагментов, содержится черновик уже законченного стихотворения «Приди...», дата которого нам известна – 1969 год. Далее, можно обратить внимание, что фраза «люди соприкасаются друг с другом, как комета с Землёй или брошенный камень с водой» имеет явные параллели в стихотворении Кузнецова «Любовь»:

Он ещё не забрал, но уже

Ты его поняла по движенью.

То душа прикоснулась к душе,

То звезда зацепилась о землю.

И это опять же указывает на 1969 год. Ну и, наконец, мы знаем, что дипломный проект Юрия Кузнецова в Литературном институте, то есть по сути его итоговая литинститутская подборка стихотворений, была названа им не иначе как одним единственным словом – «Пространство». А диплом этот датируется 1969–1970 гг.

Насчёт того, почему Кузнецов не стал обнародовать свою творческую «программу» как художника пространства, тоже есть кое-какие соображения.

Казалось бы, этими чрезвычайно важными для понимания своей поэзии мыслями Кузнецов просто обязан был поделился с нами в своём итоговом эссе «Воззрение», где поэт прямо заботится о том, что нужно иметь в виду, приступая к чтению его стихов. В чём дело? Быть может, позднее он изменил своё представление о собственной миссии в поэзии, о своём герое? Или просто решил оставить эту тайну без прямой огласки, чтобы читатели сами догадывались при восприятии стихотворений и поэмам, где в них действует пространство в качестве героя?

Частично ответ на этот вопрос можно найти в уже приводившемся фрагменте из его интервью 1987 года, в котором поэт оговаривается, что, по его ощущению, «категория пространства входит в черту русского характера». Здесь у нас появляется смысловой мост от осознания Кузнецовым пространства в качестве главного героя своих произведений, зафиксированного в относительно ранних (у самого порога творческой зрелости) записях, к творческим декларациям, прямо выраженным в уже упомянутом итоговом «Воззрении», где сказано, что в «прозаическом двадцатом веке» «оказался только один богатырь» (то есть – герой) – русский народ. «Но это богатырь, так сказать, рассредоточенный. Его нужно было сфокусировать в слове, что я и сделал. Человек в моих стихах равен народу.» Если присовокупить к этому утверждение, завершающее «Воззрение»: «В моих стихах много чего есть <...>, но главное – русский миф, и этот миф – поэт.», то получается, что героем творчества Кузнецова является человек-поэт, в котором при помощи мифа и символа как бы сфокусирован русский народ, и одной из черт характера этого героя является то самое пространство. Герой как пространство, таким образом, просто снимается внутри героя-поэта-народа. Поэтому о нём и говорить отдельно поэт не стал.

Но такое объяснение может удовлетворять нас лишь частично…

Недаром всё-таки в аннотации к самой известной и тиражной (изд-во «Эксмо») посмертной книге Кузнецова он был назван «одним из самых загадочных поэтов второй половины XX века». Таинственность его, как видим, вовсе не является иллюзорной и возникает отнюдь не на пустом месте. Многого, что этот поэт мог нам сказать, он напрямую говорить не счёл нужным, а отлил и отчеканил в своих стихах. А то, что поэт ставил перед собой исключительно масштабные задачи у нас теперь сомнений быть не может. И неспроста конференции, посвящённые творческому наследию Юрия Кузнецова, которые проходят каждый год уже более десяти лет, не перестают быть интересными и с каждым разом не столько снимают возникающие вопросы и загадки, сколько приоткрывают завесу тайны поэтического мира, открывая в нём всё новые глубины и дали и порождая всё новые вопросы.

Хотя всё сказанное (в том числе и наше хронологическое предположение) относит «пространственные» записи Юрия Кузнецова прежде всего к его стихотворениям и поэмам конца 60-х – начала 1970-х гг., то есть к этапу его вступления в творческую зрелость, – в любом случае мысли, высказанные тогда поэтом, заставляют нас несколько иначе посмотреть на весь творческий путь поэта, на место и значение его художественных открытий в русской поэзии XX века. Вопросы эти надо обдумывать и обсуждать дальше. И очень кстати, следующая Кузнецовская конференция, которая пройдёт в Институте мировой литературы 12–13 февраля 2015 года, будет иметь подзаголовок как раз «Юрий Кузнецов и русская поэзия XX века». Приглашаем всех любителей русской литературы присоединиться к этому увлекательнейшему делу – раскрытию тайн поэзии через призму творческого мира одного из значительнейших и оригинальнейших поэтов-мыслителей рубежа XX–XXI вв.

Евгений БОГАЧКОВ