Лишний воздух

Рассказ

Рубрика в газете: Мост дружбы, № 2019 / 34, 19.09.2019, автор: Дмитрий ЛАГУТИН (БРЯНСК)

Кирилл И., молодой человек двадцати четырёх лет, выпускник юридического факультета, вот уже два года как занимающий должность юрисконсульта в небольшой строительной фирме, лежал на продавленной больничной койке во второй палате торакального отделения, расположенного на девятом этаже областной больницы, и безуспешно пытался уснуть. Уснуть ему мешали два обстоятельства: дренажная трубка, выныривающая из-под шестого ребра, задирающая футболку и спускающаяся к банке с мутной водой, и храп одного из обитателей палаты – грузного немногословного милиционера с пластырями между ключиц.
В палате было темно и душно, но Кирилл лежал в самом углу, и от окна к нему ползли струйки колючего февральского воздуха. Сухой редкий снег скрёбся в стекло, и на спинки коек, на умывальник, на тумбочки и узкий шкаф у двери падали дряблые бледные полосы света.
Дренажная трубка не позволяла Кириллу лечь на бок, и он пытался уснуть, лёжа на спине, чего не практиковал с детства. Банка с мутной водой была подвешена на крюк, выглядывающий из-под матраса и в свою очередь подвешенный к перекладине койки. Если Кирилл вдруг кашлял, по трубке в банку спешили пузырьки – лишний воздух выходил из плевральной полости, позволяя лёгкому дышать свободно.
Милиционер храпел так, что дрожали на тумбочках чашки – раскатисто, яростно, во всю мощь своей огромной грудной клетки. Казалось, во всём мире не осталось никаких звуков, кроме храпа, и его слышат сейчас во всех уголках планеты, и за её пределами – на орбитальной станции, например. То и дело в палате кто-то кашлял, вздыхал горестно, тянул из-под одеяла руку и стучал по изголовью, по тумбочке, по чему придётся. Храп прерывался, прислушивался, оценивал ситуацию и рокотал с новой силой. Будить милиционера никто не решался.
«Да и зачем? – думал Кирилл сквозь сонное марево, которое клубилось, принимало причудливые формы, но никак не могло сомкнуться. – Не заставишь же его не спать до утра, всё равно захрапит. Кивнёт головой, извинится и захрапит».
Кирилл смотрел в потолок, старался не кашлять, прислушивался к тянущей боли в боку и думал о том, что человек привык воспринимать своё тело как нечто замкнутое, вроде обтекаемой сферы, и как же странно чувствовать, что замкнутость эта нарушена, что между абстрактными какими-то там внутренностями – далёкими, не вполне понятными, не похожими на то, что рисуют в учебниках – и внешним миром проложен мостик, по которому путешествуют неизвестно зачем, представьте себе, пузырьки.
Сон обступал туманом, застилал потолок, потолок начинал дрожать и выгибаться, храп замедлялся, веки Кирилла смыкались, мысли обрывались, и в образовавшуюся пустоту спешили образы. К Кириллу подошёл исполнительный директор, попросил ещё раз проверить цессию, системный администратор позвал курить, спросила, где лежат билеты в кино, Оля – невеста, без пяти минут жена – показала кольцо, посмотрела сквозь него на Кирилла. Над стеклянной крышей офиса сверкнула молния, заворчал гром, покатился по небу, делаясь всё громче и громче – образы растаяли, и снова навис над Кириллом белый потолок, и не было в палате никого и ничего, кроме белого потолка, храпа и трубки, по которой бегут пузырьки.
Потом в палату втиснулся Сергеич, семидесятилетний старик со сморщенным серым лицом, заскрипел кроватью, привстал, посмотрел на милиционера и хрипло выругался.
Из коридора под дверь тёк тусклый жёлтый свет. Сергеич в полумраке выглядел страшным, волосы его были всклокочены, одно плечо – выше другого. Он медленно повернул голову и встретился взглядом с Кириллом. Глаза его, глубоко спрятанные в сморщенное лицо, блестели.
– Сдохнуть можно, – он кивнул на милиционера, закашлялся, прижал к губам кулак, долго хрипел и вздрагивал, а потом медленно лёг.
Кирилл закрыл глаза, храп снова превратился в гром, потом в рёв мотора, потом в рёв зверя, потом в гул, потом в звон, Кирилл почувствовал, как падает куда-то вниз, вытянул ногу, чтобы нащупать выступ, нащупал, тут же сорвался, вздрогнул – не вздрогнул, а дёрнулся так, что скрипнула кровать – и открыл глаза.
Голова гудела, казалась тяжёлой, бок заныл сильнее – организм не мог привыкнуть к дренажу, сопротивлялся, выражал недовольство.
Кирилл стянул с себя одеяло, облокотился на левое плечо, спустил босые ноги на пол. Нащупал рукой верёвку, которой была обвязана банка и на которой висела, снял её с крюка и сел на кровати, сморщившись от резкой боли.
В окно сыпался щепотками снег, похожий на соль. Небо было чёрное, затянутое облаками. Пахло потом, табаком, колбасой и средством для мытья посуды – на ободке раковины лежала пухлая от пены губка. Кирилл дотянулся до скомканных спортивных штанов, кое-как влез в них, орудуя одной рукой и далеко отводя вторую – опасаясь зацепить банку – нашарил тапки, сунул в них ноги и встал.
Перед глазами плыли круги, во рту было сухо и кисло.
Кирилл, шаркая, прошёл до двери, зацепил коленом чью-то руку, рука дёрнулась и втянулась под одеяло, как улитка. Сергеич поднял лохматую голову.
– Гулять? – прохрипел он.
Кирилл кивнул.
Сергеич покосился на милиционера, лицо его скривилось. Милиционер спал, раскинув могучие руки в стороны, рот его был распахнут, грудь поднималась и опускалась, выталкивая из себя грозные звуки.
Кирилл надавил на дверь, она скрипнула и отворилась. Кирилл шаркнул через порог, закрыл за собой, прищурил глаза. На столе дежурной медсестры горбилась лампа, от неё разворачивался, упираясь в обе стены, широкий жёлтый овал – яркий и густой. За пределами овала, казалось, было совсем темно.
В конце коридора кто-то стонал. Кирилл присмотрелся и узнал старика в инвалидном кресле, которого привезли в соседнюю палату вечером. Старик сидел, закрыв глаза и опустив голову на грудь, лицо его было спокойно и неподвижно – только по стону да по сведённым к переносице бровям можно было понять, что ему плохо.
Медсестра сидела за столом и что-то писала в толстую потрёпанную тетрадь. Услышав, как стукнула, затворившись, дверь, она подняла голову и посмотрела на Кирилла. Кирилл махнул рукой, кашлянул, скривился.
– Не могу спать, – сказал он, подходя ко столу. – Храпят там…
Медсестра пожала плечами.
– Садись, посиди.
Она показала на стул сбоку.
– Не хочется чего-то, – сказал Кирилл.
Он подался вперёд и спросил, кивая на старика:
– Что такое?
– Тяжко ему, – ответила медсестра. – Спать не может, и другим не даёт. Выкатили, утром на операцию.
Кирилл поёжился.
– Я это… – показал он в другую сторону, на вытягивающийся вправо коридор. – Пройдусь.
Медсестра снова пожала плечами.
– Только не на улицу.
Кирилл выдавил улыбку.
– Я не шучу, – сказала медсестра. – Потом ходи вас ищи. И охраннику достаётся.
Кирилл заверил, что на улицу и не собирался – в таком-то виде! – и заковылял по коридору. Дойдя до широкого проёма, за которым светилась площадка перед лифтом, он оглянулся на старика, которого теперь трудно было разглядеть, и свернул.
Площадка была квадратная, застеленная плиткой, ярко освещённая, с высокими чёрными окнами и дверью, через которую можно выйти на лестницу. Дверь была приоткрыта, и в щель ползли волны ледяного воздуха.
Было свежо, и пахло почему-то йодом.
Кирилл подошёл к окну, отодвинул рукой невесомую занавеску. За ней было темно, вставал сбоку ещё один больничный корпус, несколько окон горели белым, тянулся до ограды широкий тротуар, за оградой блестели крыши автомобилей, за ними был парк, за парком поднимались и шли стройными рядами пятиэтажки, а вдалеке был виден железнодорожный мост, ярко освещённый прожекторами. Вдоль тротуара и у ограды горели редкие фонари, но от них ночь казалась ещё темнее, и смотреть на них Кириллу было почему-то грустно. С неба сыпался снежок, ложился тонким слоем на газоны, на тротуар, на автомобили, но не сиял, не светился белым, а лежал тускло и сухо.
Кирилл дышал на стекло, из-за мутного, в капельках, пятна смотрел на дома, на мост, на снежинки, прилипшие ко стеклу – и ему было одиноко. Ныл бок, банка оттягивала руку.
Кирилл обернулся, привалился к подоконнику, кашлянул и проследил за тем, как путешествует по трубке серебряный пузырёк.
С этой стороны над проёмом, ведущим в коридор, блестела в лучах ламп икона. Кирилл вспомнил, что точно такая же – святого Пантелеимона – висит в углу бабушкиной комнаты – в Новороссийске. Тут же вспомнилась ему крошечная квартира с низкими потолками и бамбуковыми шторками вместо дверей, на первом этаже. Вспомнился горячий солёный воздух, шум моря, долетающий до раскрытых настежь окон, пышные кусты с толстыми мясистыми листьями, жмущиеся к подоконнику. Кирилл вспомнил свой прошлый приезд – два года назад, с матерью и младшим братом, без Оли, они только-только познакомились – вспомнил, как не хотел оставаться, как ему было скучно все три недели, как надоело слепящее солнце, духота, острая галька на берегу, продавцы жирных беляшей, перешагивающие через загорающих, как хотелось домой, к Оле, к прогулкам в сквере, к провожаниям и к походам в кино. Вспомнил, как обрадовалась бабушка, узнав, что он устроился на работу, как расспрашивала, хорошо ли к нему относится начальство, не сильно ли он устаёт, как гладила его по голове, словно ему не двадцать два, а двенадцать. Кирилл сидел на диванчике, чувствовал себя неловко, но рассказывал, рассказывал и рассказывал, потому что видел, что всем от этого радостно – и бабушке, и матери, и даже младшему брату, который теперь тоже хотел идти в юристы.
Вспомнил Кирилл, как ночами соскальзывал с подоконника, выбирался дворами на узкую набережную, спускался к морю и подолгу слонялся, загребая ногами гальку, как курил одну сигарету за другой, сидел на шершавом парапете, глядя на вздыхающее прибоем море. На набережной горели огни, играла музыка, кое-где танцевали – и Кирилл ходил взад-вперёд, разглядывал смеющихся людей, загоревших, весёлых, не желавших идти спать, и ему было тоскливо оттого, что он здесь один, что ему не с кем танцевать, не к кому обратиться, перекрикивая музыку, некому пронести от барной стойки тонкий запотевший бокал.
На лестнице загудел ветер, Кириллу показалось, что ноги его по щиколотку погрузились в холодную воду. Он вышел к лестнице, спустился на один пролёт и приник к открытому на проветривание окну. Щёки защипало, глаза заслезились от ветра. Кирилл отпрянул, с губ слетело облачко пара. Он спустился ещё на пролёт – здесь окно было закрыто – сел на нижнюю ступеньку и поставил банку на пол. Вытянул левую руку, сжал её в локте, разогнул, поиграл пальцами, словно проверял – хорошо ли работает? От окна на ступени падал бледный свет, перетекал с одной на другую, рассеивался. Было тихо, Кирилл слышал своё дыхание, ныл бок, в окно было видно угол соседнего корпуса с тёмными окнами, и не верилось, что есть где-то море, галька и узкая набережная, заставленная ресторанами. И не верилось, что скоро свадьба, что составлен уже список гостей, что выбран ресторан и ведущий, что Оля уже мерила платье – и только вставало перед глазами её бледное лицо, с которым она вошла вчера утром в палату, с которым смотрела на банку, трубку и пузырьки.
Где-то внизу раздались голоса – поплыли с этажа на этаж, сливаясь и путаясь. Потом голоса исчезли, отозвалась гулким эхом хлопнувшая дверь, а когда эхо растаяло, повисла плотная, давящая тишина. Кирилл стал думать о свадьбе, считать гостей, столы – но мысли обрывались, спотыкались, отказывались идти, куда велено, а от банки падала на кафельный пол мутная полупрозрачная тень, упиралась в ступеньку, залезала на неё краешком. Одно из окон в соседнем корпусе зажглось, выгнувшись жёлтым светом, почти сразу погасло.
Кирилл взял банку, встал, потянулся – так, что захрустела шея – и поднялся на свой этаж. Прогудел мимо, не остановившись, лифт, Кирилл снова услышал далёкие голоса.
Коридор показался узким, было душно. Низкие белые двери уходили в обе стороны, некоторые были приоткрыты. Медсестра сидела за столом, писала в тетрадь, лампа ярко освещала её лицо. За ней в конце коридора, во мраке, едва угадывался силуэт старика. Слышно было только, как скрипит по бумаге авторучка – стонов не было. Кирилла бросило в пот, на ватных ногах он подошёл к столу и вопросительно посмотрел на медсестру.
– Уснул, – успокоила она его.
Кирилл выдохнул.
– Может, его это… в палату вкатить?
Медсестра, не переставая писать, мотнула головой.
– Пусть спит, – сказала она шёпотом. – Как прогулка?
Кирилл развёл руками, опустился на стул.
– Что вы пишете?
Медсестра на секунду остановилась, потом ручка снова заскрипела.
– Учёба.
Кирилл кивнул и спохватился вдруг:
– Я не мешаю?
– Сиди, мне-то что? Только не шуми.
Кирилл замолчал. В одной из палат кто-то закашлялся, слышно было, как дышит во сне старик, как едва различимо гудит на лестнице ветер. Медсестра писала, время от времени заглядывая в огромный учебник, закрывающий треть стола. Кирилл смотрел на прыгающую по странице ручку, у медсестры было осунувшееся, с острыми скулами лицо, вокруг глаз – круги, но глаза, то вспыхивающие светом лампы, то гаснущие под ресницами, были живыми, сверкающими, и странно было видеть их в тесном больничном коридоре, среди белых дверей, кашля и банок с мутной водой.
Медсестра замерла, выпрямилась.
– Вот, – вздохнула она, – ручка закончилась.
Она пригладила волосы, кончиками пальцев надавила на виски и закрыла тетрадь, оставив закончившуюся ручку зажатой между страниц.
– Хватит на сегодня, – она посмотрела в сторону лифта. – Там окно открыто что ли?
– Да.
– Это хорошо, духота такая.
Кирилл кивнул.
Медсестра пошарила в нише стола и выудила яркую книгу в мягкой обложке. Долго искала нужную страницу, а когда нашла, положила книгу перед собой, подпёрла щёку кулаком и стала читать.
Кирилл почувствовал себя неловко.
– Послезавтра отдавать, – сказала медсестра. – А я только на середине.
– Интересно?
– Очень.
Кирилл выставил вперёд руку с банкой и встал.
– Пойду я.
– Хорошо.
Ветер на лестнице загудел громче. Кирилл перешагнул коридор, взялся за ручку, потянул, его тут же обдало терпким запахом пота.
– Оставь так, а? – услышал он хриплый голос Сергеича. – Дышать нечем.
Кирилл вошёл, придержал дверь, чтобы она не закрылась.
Милиционер не храпел – он лежал на боку, свесив руку до самого пола, и дышал ровно, как ребёнок. Сергеич привстал на локте, потянулся к тумбочке, передумал, вздохнул и улёгся, отвернулся к стене.
Кирилл прошёл до своей койки, сел – койка отчаянно заскрипела – повесил банку на крюк. И долго сидел, глядя в щель между занавесками – хотя кроме чёрного неба и редкой снежной крупы видно ничего не было. Потом он сунул руку под футболку, нащупал тугой узел из пластырей и бинтов, постучал ногтем по тёплой сухой трубке.
Из коридора в палату тянулся прямоугольник света, карабкался по дужкам коек, мялся на чьей-то простыне, выхватывал из темноты огромную руку милиционера. Кто-то заворочался, заскрипел кроватью. Кирилл почувствовал, как по ногам протянуло прохладой, вспомнил лестничную клетку, лифт, икону. Вспомнил, что в бабушкиной комнате перед иконами горит лампада – маленький красный огонёк. Снова вспомнилось море, гудки пароходов, шорох загребаемой прибоем гальки.
Кирилл, как был, в штанах, улёгся, закрыл глаза. Тут же его закружили образы, тело налилось сладкой тяжестью, даже бок перестал ныть. Кирилл сосчитал до десяти, удивился ясности мыслей и уснул.


Дмитрий Александрович Лагутин родился в 1990 году в Брянске. В 2012 году окончил юрфак Брянского университета. Работает юрисконсультом в сфере строительства.

Один комментарий на «“Лишний воздух”»

  1. Про себя, что ли: лежал на койке юрисконсульт? Прямо как в жестком романсе каком.
    Лежал на койке юрисконсульт,
    К нему склонялась медсестра.
    Он говорил ей: медсестричка,
    Я пострадал из кирпича.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *